Текст

Боль была невозможной. Мучительной, ноющей. Вытягивающей жилы, заставляющий стискивать зубы, заглушая стон. Обхватывать руками большую мягкую подушку. Вдавливаться в нее лицом, дыша часто, быстро. Дамиано казалось, что болела каждая клетка. Каждая частица кожи на его теле. Каждый волос на голове. Боль выматывала, забирала все силы. Он пытался отвлечься. Пытался читать. Но книга, настойчиво подсунутая ему Джо, своим мерным неспешным ритмом повествования, совсем не отвлекала и не помогала. «Маленькая жизнь» Ханья Янагихара. Хммм… Парадокс. Его жизнь сейчас тоже была меньше некуда. Крошечная. Размером с запятую. Она вся сжалась до одной вот этой крошечной запятой. Вот этой непрекращающейся боли. Почему именно до запятой? Потому что именно запятая символизировала бесконечность его страдания. Точка была бы спасением. Окончанием этого кошмара. И поэтому сейчас являлась недостижимым благом. Книга отброшена в сторону. Дамиано судорожно копается в ящике письменного стола. А, вот же он! Вытащив из недр стола тонкий блокнот в темно-синей кожаной обложке, облегченно выдыхает. Кажется, даже боль на секунду отступает. Становится меньше. Но это только иллюзия. Буквально сразу боль накатывает с новой силой, и Дамиано практически сгибает пополам. Он хватает блокнот, первую попавшуюся ручку, из тех, что валяются на столе. И с трудом, по пути зацепляя плед и подушку с дивана, добредает до широкого, большого подоконника, находящегося в нише окна римской квартиры. Окно выходит на шумную днем, и почти безлюдную ночью Via Marke. Сейчас ночь, и улица пуста. Дамиано падает на подоконник, поджимает ноги. Закутывается в шерстяной колючий плед, привезенный подругами Джо из Шотландии. От теплой, согревающей суставы и мышцы колючей ткани, боль чуточку стихает. Или это всё же действует обезболивающее, выпитое полчаса назад? Маловероятно. Это была уже третья таблетка, но толку от нее было ноль. Выпил он её скорее для личного успокоения, и что бы отчитаться, что он хоть что-то делает. Сильнее закутавшись, обернув ноги и ноющие колени пледом, как коконом, он замирает. Морщась, откидывается на прохладную стену оконной ниши. В голове только белый шум, нарушаемый учащенным быстрым дыханием. Хватит, Дам, хватит. Соберись, тряпка! Ты же знаешь, что тебе нужно? Что лучше всего спасает от этого ужаса? Так и давай, вперед. Вот оно, твое самое верное, самое безотказное, единственное лекарство. На него не нужен рецепт. Не нужно одобрение врача. Да, у него есть побочный эффект. Огромный побочный эффект. Оно вызывает привыкание. На него подсаживаешься, как на наркотик. Тот самый наркотик, что в жизни не принимал, еще в четырнадцать навсегда напуганный смертью одноклассника, приятеля, почти друга, от передоза. Да, Давид, это лекарство, как и еще одно, имеет страшную силу. Страшную власть. Но зато оно вырывает тебя из цепких лап любой боли, даже такой яростной, как сегодняшняя. Дамиано делает ещё вдох. Открывает блокнот. Длинные пальцы, загорелые, в татуировках и заусенцах, с облезшим черным лаком на неровно подстриженных ногтях, сжимают ручку. Первые слова ложатся на белый лист бумаги. Просто слова. Но, связываясь в единый текст, они вдруг начинают приобретать смысл и форму. "E la tua mano era sempre puntata, ma mai per aiutare quella mia… Твоя рука всегда указывала, но никогда не помогала моей…" Он не думает, не размышляет. Не подбирает слова, чтобы вот именно так, чтобы было эффектно и красиво. Нет. Он просто водит ручкой по бумаге, и записывает, записывает, записывает... Именно в такие минуты он явственно ощущает, что он, Давид Дамиано - не творец. Не автор. Не сочинитель. Нет. Он просто рука, просто орудие, как вот эта синяя гелевая ручка, например. Орудие, посредством которого нечто, что гораздо выше и несоизмеримо мудрее, доносит до других людей те мысли, чувства, что сейчас необходимо донести. Иногда проходит всего лишь день, и вот уже несколько стихов лежат у него в копилке. А иногда он месяц, два, три не может сложить ни строчки. И сходит с ума от мысли, что это … всё. Что это конец. Что вдохновение ушло навсегда, и больше уже не вернется. И теперь он до конца жизни (а мужчины в их семье живут долго, очень долго!), до своих гребаных 80-ти лет, будет только тупо повторять всё те же старые, заезженные, до одурения надоевшие тексты и песни. Ну, возможно, когда-нибудь так и будет. Но сейчас она с ним. Его Марлена, его муза, его вдохновение. И поэтому - к чёрту боль. К чёрту лекарства. К чёрту режим и сон. Если сейчас она снова рядом. И снова смотрит через его плечо. Буквы, буквы, буквы… Сплетения мелких, аккуратных букв. И действительно – чудо случается. Чудо творения срабатывает! Боль отступает. Не уходит совсем, но решительно вытесняемая чем-то, что гораздо влиятельнее, гораздо мощнее, съеживается и уползает в глубину. И уже в виска́х не так сжимает, и тошнота проходит, и пульсирующие удары внутри черепной коробки стихают. Мигрень отступила. И словно вся милость Господня снизошла на него этой ночью. Последняя деталь пазла складывается идеально, закрепляя достигнутый результат - вдруг слышится шум открывающейся двери. Быстрые торопливые шаги. Итан входит в гостиную, на ходу стаскивая пальто, шарф. Дамиано видит родное, встревоженное лицо. Щеки раскраснелись от холода и пронизывающего февральского ветра. Темные волосы растрепались. Одна длинная, непослушная прядь лезет вперед, и Торкио нетерпеливо-привычно заправляет ее за ухо. - Дамиа! Ты с ума сошел??? Ты что тут делаешь? Почему не спишь? На часы смотрел? Три часа ночи! Дамиано морщится. Голос Итана, мягкий и приятный на слух в обычное время, сейчас отдается набатом в тяжелой, измученной мигренью, голове. Но всё равно, он невозможно счастлив слышать этот голос. - Тебя ждал, не мог уснуть. Да и голова немного болела, но сейчас уже всё ок. Заодно, пока ждал, набросал вот… Итан осуждающе качает головой, но блокнот всё же берет. Надевает очки. Пробегает глазами написанное. Замедляется. Садится рядом с Дамиано, на край подоконника. И уже по-другому, внимательно, не спеша, вчитывается в текст, записанный аккуратным, красивым, ровным почерком. Дамиано придвигается ближе. Прислоняется к мускулистому плечу, обтянутому тонкой вязаной тканью белого свитера. Вдыхает знакомый запах шампуня, сигарет, сладко-горького парфюма. И настороженно, жадно следит, как меняется выражение лица Итана от прочтения, как чуть заметно шевелятся его губы, словно проговаривая предложения, фразы. - Дами, это хорошо… Это очень, очень хорошо! Особенно вот эти строки… А вот тут не уверен. Может, нужно не так сухо, не так резко… Как считаешь? Дамиано кивает, запоминая, внося правки. Самый главный его цензор. Самый важный и весомый. Как и всегда. Как было, и будет. Он всегда был первым, кто видел каждый текст. Каждую написанную строчку. Только он. Только Итан. Даже когда они еще не были вместе. Даже тогда. И это и есть - признание. Признание, о котором не нужно кричать, потому что и так всё ясно. Самое неподдельное, самое совершенное признание в любви. *** Наконец, обсуждение закончено. Дамиано зевает всё чаще и яростнее. Неудивительно. На часах - пять утра. За окном потихоньку начинает рассветать. Первые машины с шумом проносятся по Via Marke. - Всё, хватит! – Итан встает с подоконника. Тянет за собой сонного Давида. – Дами, пора спать. Хоть пару часиков. Нам завтра к двенадцати в студию, помнишь? - Черт! Забыл, конечно… - бормочет Дамиано, снова зевая во весь рот. Покорно бредёт за Итаном в спальню. Естественно, ровно посредине кровати разлеглись три мягких шерстяных клубка. Итан ворчит себе под нос, пытаясь аккуратно сдвинуть захватчиков к краю. Но те не ценят столь корректное обращение. Фыркают, и как по команде, дружно потянувшись, с оскорбленным видом спрыгивают на пол и удаляются в сторону кухни. Дамиано стаскивает с себя шорты, футболку. Ныряет под одеяло, укрываясь почти с головой. Мигрень ещё до конца не прошла, и его бьет легкий озноб. Это замечает Итан, и тут же развивает бурную активность, впихивая в сопротивляющегося Дамиано чай с мятой и таблетку. И вдобавок, сбегав на кухню, и вернувшись с горячей серебряной кофейной ложкой, настойчиво пытается приложить её к носу Давида. На его ругань парируя тем, что якобы, это самое лучшее, проверенное народное средство, о котором он слышал от бабушки! И оно сто процентов поможет, главное ложку держать как можно дольше! - Твою мать, Торкио! - рычит Давид, голова у которого от столь активных мер уже полностью прошла, зато заболел нос от обжигающе горячей ложки. - Твою мать! Да успокойся ты уже, а? Мы спать будем, или как? Итан вздыхает, но ложку убирает, и наконец тоже ложится. Дамиано сразу же подползает поближе, забирается ему почти подмышку, утыкается носом в ямку и довольно урчит, вдыхая знакомый запах. По привычке, делает слабую попытку поприставать, но услышав обреченное: «Дамиа, спи уже, а! Шестой час, нам вставать через четыре часа!», успокаивается, и затихает. Через несколько минут оба засыпают, и только мерное сопение нарушает сонную тишину. За окном квартиры на Via Marke просыпается шумный, бойкий, пахнущий кофе и свежей выпечкой, Рим. Начинается каждодневная будничная жизнь. Всего несколько часов - и день, с его суетой и загруженным трафиком, доберётся и сюда. Но пока за плотно задернутыми портьерами, обнявшись, крепко спят двое. А на подоконнике гостиной одиноко лежит потрепанный темно-синий блокнот.