Замыкание

Прикосновение, сопровождающееся едва ли не физически пробежавшим током. Всё, что было раньше, осталось в "раньше". Всё, что будет в будущем, в этом самом "будущем" и останется. Будущем, которого у них нет по определению с самого рождения. Настоящего у них, впрочем, тоже нет. Комната заливается чьим-то тихим смехом, вальсом, на отработку которого у оркестра явно ушло немало времени и психического здоровья, и стуком каблуков давно ушедших пар танцоров. Если прислушаться, то можно услышать треск собирающегося в маленький, незаметный на небе комочек, что в ближайшем небудущем станет грозой. Грозой, от которой глупые, испуганные животные и не далеко от них ушедшие в развитии люди будут спасаться бегством. Как и было всегда. – Мы не виделись тысячу лет... - кто из них за произнёс это под аккомпанемент несуществующих образов? А есть ли разница, если каждый будто танцует с собственным отражением? Но слова всё же принадлежат Достоевскому. Осаму быстро целует того, задержавшись на губах юноши лишь на какое-то мгновение, не давая договорить. Усмехается: – Мы оба уже не те, и успели сменить всё, что только можно было... Вот только сущности у нас те же, Фёдор. – А ты всё такой же наглый. - тихий, чуть скучающий вздох. Рука всё так же лежит на месте, отведённое ей пролетевшими столетиями и учителем танцев. Куникида, Куникида... Сейчас он не гниёт в земле этой сожжённой дотла страны, вовсе нет; сейчас Доппо ведёт целительницу в изящном, до безумия правильном, идеальном танце, по этому же залу. Дазай это знает. И брюнет, что обнимает его талию рукой с пистолетом, тоже знает об этом. Тут собрались все, в ком они когда-либо каким-либо образом нуждались, причин же делить присутствующих на "живых" и "мёртвых" не было вовсе. Бессмыслица. Как и перечисление всех этих персон, что кружатся на холодном мраморном полу покинутого жизнью здания. Раз, два, три. Шелест дорогих тканей, очередной поворот. И почему все собравшиеся появились в их жизни так поздно? Чуть синеватый свет луны отражается на полу. Это... Необычное празднество. Торжество разбитых зеркал, давно исчерпавших себя слёз и покойников. Когда человек теряет самое главное, когда человек теряет себя, он может играть во что угодно и на что угодно. Потому что ничего действительно ценного он уже наверняка не потеряет. Если же у него себя никогда и не было – тем более. Поэтому и Дазай, и Достоевский позволить себе подобное удовольствие могли. Этот танец, как и вся их жизнь и мир вокруг, был лишь игрой, в которой не будет победителей, что их вполне устраивало. Оба знали, что как только музыка перестанет играть, они совершат двойное убийство посреди этого самого зала. Или парное, предотвращённое телами друг друга, самоубийство. Шатен определённо предпочёл бы считать за "верный" вариант с самоубийством, в то время как Фёдору было абсолютно плевать. Не всё ли равно, как называть действие, у которого результат будет один в любом случае? Всё же... Это лишь два одновременно спущенных курка и вылетевшие потому пули. Не более того. Хотя лучше бы это всё-таки были убийства. Но вернее всего это будет назвать "замыканием". Поворот. Глаз цепляется за Николая, что с привычной улыбкой крутанул несколько растерянного Сигму, нарушив привычное течение танца. В этом весь Гоголь: всю свою жизнь посвятил тому, чтобы выделиться из серой массы примитивных, до невозможного человечишек, что могут делать только то, что "принято". Сломать систему. Разрушить себя исключительно ради того, чтобы доказать, что "свобода выбора" не просто слова, выдуманные для утешения безнадежных людей. И после смерти себе он не изменил. Такие, как он, как все собравшиеся здесь в этот занимательный вечер – редкость. Дар божий для прочего человечества, не иначе. "Всё так же придерживаешься своей теории о любви Бога к совершенству?" - Вопрос в миндальных глазах слишком бессмысленен. Понимает это и их лукаво улыбающийся обладатель, и адресат. "Разумеется". - отвечают глаза пурпурные, каких у человека быть не может. Если выражаться конкретнее: не должно. За высоким окном в грозовых облаках мелькает молния. Заглушенная людьми и инструментами капля дождя бьётся о стекло. "И всё-таки ты не прав". Тихая усмешка Осаму. Как знакомо. Безусловно, они очень, безумно схожи между собой. Вот только правы на этот счёт оба. В то время как Достоевский был абсолютно уверен в том, что Богу угодны гармония, совершенство, тщательно спланированная череда, казалось бы, несвязных, как речь пьяницы, событий, Дазай полагал, что Всевышнему интересны до боли нелепые совпадения, случайности, не имеющие ровным счётом никакого смысла, что не могли бы быть выдуманы даже самым безумным Мастером в качестве самого неожиданного поворота его книги. Вот только истина кроется в абсурде. Совершенство кроется в сумасшествии; непоследовательность является самым логичным развитием для любого сюжета; идеалом имеет право считаться только нечто испорченное, неправильное забракованное природой; гением может являться только последний безумец. Это факт, а факт, как известно, самая упрямая в мире вещь. Дар их, что может зваться проклятием, был "гением". Слишком неправильный для того, чтобы быть, он сразу определил единственно возможную судьбу названных принцев: одиночество. И, нужно признать, выбор носителей был безошибочным – лучше мир не видел, но и хуже за всё своё существование не знал. Любопытная парочка. Раз, два, три. Внутренняя пустота всегда переполняла обоих; впрочем, чего ещё ожидать, когда раньше времени начинаешь знать? Когда ещё не готов? За всё нужно платить. И если платой за разум, например, является неизбежное безумие, то что уж там говорить о двух затерянных в себе и слишком тесном мире детях, что видели истину, неприкрытую так называемой реальностью? Кто сказал, что душам мертвецов положено покидать этот мир, как только их жизнь сгорит дотла? Наверняка это был тот, кто не знал, что жизнь это рукопись. А рукописи не горят, не так ли? Их идеи задержали их под Луной: свобода Гоголя, ценность чужой жизни для Йосано, идеалы Куникиды, следовательская деятельность Рампо, стремление одержать победу над предыдущим у По... Перечислять всё будет длительным, хоть и занимательным занятием. Тёплый холодный свет, излучаемый свечами. Как же всё надоело... К оркестру присоединился гром, попадающий в такт музыке. Три финальных аккорда. Первый. За окном сверкает в предвкушении молния. Потрясающе красиво. Второй. Шатен бросает взгляд на рыжего аристократа, что стоит за спиной Фёдора. Накахара Чуя. Единственный приятель детства, пусть у них и нередко случались словесные перепалки. Это было весело. В то же время брюнет с аметистовыми глазами ищет юношу с вечно надетой маской веселья на лице. Тот, заметив взгляд, подмигивает фиолетовоглазому. Они ещё встретятся. Третий. Темноволосые встречаются взглядами. И Фёдор Михайлович Достоевский, и Осаму Дазай – те ещё грешники. Два выстрела слились в один звук. В огромном опустевшем зале, что на какое-то мгновение осветила молния, слышно лишь эхо последнего аккорда. Замыкание.