Где нас нет

Мой последний рассвет занимается за решеткой тюремного окна. Кто из нас не думал, каким он будет, его последний? Дерзко ворвётся в комнату сквозь незадёрнутые шторы, ослепит редким и оттого злым солнечным лучом? А может робко мазнёт по векам тусклым зимним светом или сольётся с осенней сонной хмарью? Мой наступает прямо сейчас — у меня нет иллюзий на этот счёт. И он серый, один из тысяч таких же, что приходили до него. Ранней весной в Цитаде редко бывают другие рассветы. На холмах вдалеке привычно просыпается Город. Бетон и стекло Центра темнеют под землисто-мутным небом. Башня Мэрии, проткнув низкие тучи, стремится выше, к несуществующему солнцу. Купола соборов уже сочатся первой утренней Слезой, и её мерное кап-кап-капппп разносится далеко по округе. На юге устало стихает возня в Трущобах, притоны запирают двери на замок, чтобы затаиться до следующей ночи. Смердит Свалка на окраинах, её изношенные фильтры не избавляют даже Город от вони отбросов. Далеко на востоке Утиль пускает в небо сизый дым, и отработанный пепел — последний долг родине и искупление грехов — удобряет святой источник в Мокрых горах, где каторжники негнущимися пальцами моют в шахтах водяницу Слезы господней. Вокруг Стена — высится, окружает, оберегает великую непобедимую Цитаду. Мне даже не надо видеть этого глазами, вся Цитада точно начерченная карта оттиснута отпечатком армейского ботинка в моём мозгу. А вижу через окно я только угловую разметку плаца, куда из казармы уже выводят на утреннее построение курсантов-новобранцев. Они бегут нестройно, ещё сонные, неловкие, зелёные совсем пацаны. Всего-то пару лет назад так бежал и я, дыша Пороху в широкую спину, Огонёк же, спотыкаясь, плёлся где-то в хвосте. Нам конечно повезло. Вторых сыновей в ячейке ждёт Корпус Законников — кто же не знает. Родись мы первыми, там дело хуже: первенцам одна дорога — в Легион. Оно, конечно, почётно, бить у Разлома какого-нибудь очередного врага Цитады — мало ли у неё врагов? — да только недолго. Старший брательник мой там и сгинул, похоронка пришла в самом начале моего школьного звена. У Пороха тоже брата там положили, правда так давно, что Порох и лица-то его уже не помнит. У Огонька же в ячейке одни девчонки и он, как отца его не стало, один там за мужика. Мы с Порохом вместе с детства, похожи даже — крепкие, высокие, плечистые — только у Пороха волосы как смоль, а меня головой будто в золе изваляли — Дым он и есть Дым. И ещё Порох бешеный, вспыхивает что фитиль у динамитной шашки и хрен погасишь пока не рванёт. Огонёк переводится в наше школьное звено только в последний год, перед самым выпуском — вроде бы рыжее тощее недоразумение с россыпью веснушек на вздёрнутом носу, а как уставится своими жёлтыми глазищами, так будто мозги твои читает изнутри. Его парни в звене даже боятся потому что слишком непохож он на них, а непохожих обычно бьют, исключительно инстинктивно. А мне всё равно — пусть читает, я и не скрываю, что на Огонька запал. Порох только пожимает квадратными плечами и помогает мне навалять тумаков паре особо рьяных обидчиков, остальные притихают сами собой. Первый рассвет взрослой жизни после выпускного из школьного звена мы встречаем втроём, на берегу пересохшего ручья в подлеске у заброшенной обувной фабрики. В чахлой траве валяется какой-то мусор, торчат косо вкопанные бетонные плиты забора и несколько накренившихся баннеров с транспарантами, только не цифровыми, как в Центре, а рисованными. Тот, что прямо перед нами, изображает типичную ячейку: отец, мать, выводок детей на фоне вырвиглазно-оранжевого солнца, на переднем плане купол собора блестит крупными каплями и надпись по низу "Слезу пролил за нас господь, с Цитадой он навек! Глаза подставь святой Слезе, достойный человек!" Порох лениво кидает в рисунок камешки; они отскакивают ото лбов круглолицых одинаковых детей, от купола, от облезших букв. Я тихонько глажу прохладные пальцы Огонька. — Это их после Слезы что ли вштырило? — наконец не выдерживает Порох. — Где они видели в Цитаде такие рассветы? — Таких вообще не бывает, — соглашаюсь я. — Бывают, — встревает вдруг Огонёк. — Только не здесь. Показать? В его пальцах мелькает узкий стеклянный флакончик и я, внутренне холодея, пытаюсь на глаз определить его содержимое. Неужели Слеза? Откуда он её взял? — Палёная что ли? — оживляется Порох, выхватывает флакон, смотрит сквозь него на свет. — Ого, чистая! Ну что, капнем? — Вы точно в Законники собрались? — ворчу я. Но они уже капают по очереди, и зрачки у них теперь чёрным на всю радужку. — Если кто узнает, мыть нам водяницу в Мокрых горах вместо Корпуса, — замечаю я, но флакончик всё же беру. Глаза заволакивает совсем не так, как от соборной Слезы, на языке оседает металл. Пальцы Огонька ложатся на моё запястье, становится тепло, потом покалывает кожу, внутри головы что-то пёрышком касается лба, и невиданный рассвет распускается розовым бутоном перед глазами, вспыхивает красками, которым я не знаю названия и даже не уверен, что они вообще бывают на свете. — Охренееееть, — соглашается Порох рядом. — Где хоть такое место? Точно знаю, что в Цитаде таких нет, не может быть. И тут до меня доходит. Распахиваю глаза, шепчу почти испуганно: — Ты бывал за Стеной? Пальцы на моём запястье вздрагивают. — Мелким совсем. Ещё папа был жив. Пока Ворота не запечатали мы успели кое-куда съездить. — А что там есть-то, за Стеной? — не унимается Порох. — Острова? Другие Города? — Какая теперь разница? — энтузиазма у Огонька почему-то убавляется, пальцы его соскальзывают с моей руки, и картинка перед глазами гаснет. — Там нас всё равно уже нет. Он отводит взгляд, сжимается, как будто замёрз. Тяну его к себе, ловлю пальцами за подбородок, целую в холодные губы. Огонёк коротко втягивает воздух и рассеянно отвечает на поцелуй. Порох моргает раз, другой, потом привычно растягивает рот в улыбке: — Начинается. Баб вам что ли мало? — Мне их и дома хватает, — усмехается Огонёк. Ну а мне кроме Огонька никто и не нужен. — Ну вы чудики, — Порох уже на ногах, отряхивает прилипшие травинки с брюк. — Ладно, раз баб не хотите, тогда к ним пойду я. Домой иду уже под утро. Соборные купола истекают Слезой, тянутся на заутреннюю люди, а кто-то уже спешит домой, прижимая кусочек чистой ткани к блестящим влагой глазам и улыбаясь какой-то благостной картинке в голове — других соборники обычно не показывают. Рассвет сегодня серый с моросью, но я теперь знаю, что бывают и другие. Мать уже на кухне, заливает брикет сухпайка кипятком; тот расплывается невнятного цвета рыхлой массой; разорванная обёртка сообщает, что это "Кукурузный восторг на завтрак". Фоном гудит визор на подставке в углу, взрываясь бодрым речами дикторов и энергичными маршами. Но батя не пялится по обыкновению в узкий экран, его глаза ещё масляно блестят Слезой — к заутренней видно уже сходил — и он что-то горячо втолковывает матери, протыкая воздух скрюченным подагрой пальцем. — …. и власть ругал, сучонок! И вот же паёк увеличили, смену сократили, а всё не так! Вечно недовольны, твари! Мать только вздыхает, а батя седлает любимого конька: — Ну ничего, новый Мэр — мужик что надо, он порядок быстро наведёт! А то слишком свободы много! На шахтах отработает. Как водяницу ручками помоет, так дури поубавится. — Да сдуру же и ляпнул, — робко решается мать. — Мальчишка ведь ещё, совсем как наш. — Чего ты мелешь, Ганна? — свирепеет батя. — Мы правильно детей воспитали! Вижу, как у матери дрожит губа. Один из её правильно воспитанных детей лежит сейчас где-то в общей могиле у Стены. А матери остался только гербовый листок, сообщающий, что "...легионер номер Д-22-1 погребён с воинскими почестями. Благодарим за службу, гражданин!" Встречаюсь с матерью глазами, беззвучно шепчу: "Что?" Мать тихо, чтобы батя не слышал, признаётся: — У соседей младшего по доносу ночью взяли, — запинается и совсем тихо добавляет: — Ты будь осторожней, сынок. Целую её в макушку пока батя не видит, рассеянно обещаю что буду, но думаю только о том, когда снова увижу Огонька. *** На сборах приходится попотеть. Нас гоняют на построения и марш-броски. Порох в своей стихии, я вроде тоже ничего, держусь, а вот Огоньку тяжко — до распределения все курсанты в одном потоке. Тест предсказуемо подтверждает: мы с Порохом будущие силовые патрульные. К счастью нам не грозит адвокатура или судейский корпус, как Огоньку. Ну ещё бы, с его-то умением рисовать картинки в чужих мозгах либо в судьи, либо в соборники. Теперь мы приписаны к казарме, домой ходить можно только в увольнение, а значит нам с Огоньком надо быть осторожнее, чтобы никто о нас не пронюхал. Отношение к таким как мы неуклонно сменяется с молчаливого осуждения и косых взглядов на официальное "недостойно гражданина Цитады", и "зачислять в Корпус не рекомендовано". Огонёк находит меня за конспектом в учебке, прикладывает палец к губам и раскрывает ладонь, на которой блестит ключ-таблетка на кожаном брелке. Сердце подпрыгивает: достал-таки! Едва доживаю до вечера, подписываю увольнительную. Перед уходом забегаю в казармы за вещами и почти врезаюсь в Пороха, зло драющего полы хлипкой шваброй. — Ну какого ляда капрал ко мне опять цепляется, а, Дым? — вздыхает тот. Опять видно язык быстрее самого Пороха оказался. Хлопаю его по плечу. — Держись, брат. — Да иди уже, ебись, — беззлобно напутствует Порох. Доезжаю до конечной трамвая, иду пешком, сверяясь с адресом. Это почти в Трущобах, но билборды здесь всё ещё цифровые, листают картинки с лозунгами. "Славна Цитада делами, недрами, людьми!", "Богата и щедра наша Цитада!". Под билбордом усталая женщина катит по лужам тачку с ворохом какого-то тряпья. Перепрыгиваю раскисшую грязь и вот он, зелёный дом. Второй подъезд. Звонок на деревянной дощечке. Распахивается клеёнчатая дверь, и Огонёк втаскивает меня в полутёмный коридор, прижимается всем телом. Он тёплый, кожа и волосы пахнут наверное солнцем, если у того вообще есть запах. Квартира его отца скоро отойдёт Мэрии, но какое-то время у нас ещё есть. Видимся там нечасто и всякий раз уходить мне всё труднее. Мы не говорим об этом с Огоньком, но знаем: скоро всё изменится. После конфирмации наш курс разведут по закрытым корпусам, и я не представляю, как буду тогда без него. Но этот день неизбежно настаёт, а когда мы встречаемся, уже к ночи, я не могу найти правильных слов и несу какую-то херню. — Значит, ты теперь судья, — достаю флакон из кармана, Слеза тягуче стекает в глаза. Протягиваю флакон Огоньку. — Ну покажи хоть, как это бывает. Теоретически я знаю судебную формулу — это почти то же, что делал Огонёк тогда, у пересохшего ручья. Он мрачнеет, но не возражает. — Что ты хочешь увидеть? — Рассвет хочу. Такой, как тогда. Запястьям становится тепло, в голове гладят пёрышком, яркий свет вспыхивает перед глазами, но сегодня от его красок почему-то не перехватывает дыхание. Понимаю, что Огонёк что-то говорит, но цепляюсь только за последние слова “...справедлив и прозрачен как Слеза, разделённая с тобой". Знаю, что должен ответить "Верен Цитаде", но наконец нахожу нужные слова и вместо этого говорю: "Верен Огоньку". Он отстраняется. В глазах страх и восхищение — это на грани, наверное, почти святотатство. Шепчет почти неслышно: "Оправдан". Целует до остановки дыхания. Тянусь к нему, валю на кровать, люблю его как в последний раз. Хотя почему как? Позже он чертит что-то пальцем на моей груди, отводит нательную каплю на шнурке, касается кожи под ней губами. — Неужели теперь прятаться всегда? — скорее всего мой вопрос из серии риторических. Голос Огонька шелестит как будто издалека. — Возможно всё и будет по-другому… Не спрашиваю когда — время не та категория, в которой это могло бы стать реальным. — Где будет, Огонёк? — Может там, где нас нет. Тогда, в наш с ним последний рассвет, я ухожу от него первым. *** Дни идут, слетаются в недели, месяцы. Мне херово, я подыхаю без моего Огонька. Но как могу я его судить? Судить — теперь его работа. Мы с Порохом после конфирмации сразу в силовом патруле — кадры тут нужны как воздух, времена теперь неспокойные. В Центр нас не посылают — мы же не элитное подразделение — неделями держим оцепление в Трущобах. Изредка нам подвозят остывшую кашу и воду, соборники же, гораздо чаще, — Слезу. От первых режет желудок, от второй глаза заволакивает, мутнеет в голове, потом как будто кто-то подкручивает невидимые настройки и всё вокруг становится ярче, контрастней, злее. В этот раз толпа так, одно название — кучка изможденных стариков и замученных баб с детьми на руках. Суть протеста — просроченные сухпайки, изъеденные личинкой. Капрал прогуливается вдоль ограждения, изредка тыкая резиновой дубинкой в отверстия, метко попадая кому в живот, кому в лицо. Под шлемом Пороха вижу как его сжатые губы иногда беззвучно артикулируют “Ну на хера это?” Надо бы его отвлечь, а то как бы чего не вышло. Но не успеваю — капральская дубинка вдруг опускается на спину какой-то старухи раз, другой, и справа от меня мелькает злым форменно-синим. Порох вырубает капрала одним ударом в нос. В следующую секунду я уже сижу на нём, удерживая за руки, кто-то сзади фиксирует ноги. — Тише, Порох, блядь, тише! — Да какого хера, Дым?! — рвётся он. — Это же люди! Такие же, сука, как мы! А эта мразь их палкой тычет! У меня трясутся руки. — Порох, заткнись. Лучше заткнись… Пороха увозят сразу же, вслед за капралом с расквашенным носом. До утра надеюсь, что на губе посидит Порох да и отпустят, но в казарму он так и не возвращается. Пытаюсь что-то осторожно разузнать, мечусь, но без толку — очень уж быстро и туго начали затягивать гайки, везде и во всем подозревают заговор и донос на ближнего настрочить теперь как вдохнуть. Даже батя мой как-то притихает, но упрямо кивает уверениям визора, что враги Цитады ближе, чем кажутся — это те самые недовольные, несогласные, что подрывают порядок и спокойствие изнутри. Про Пороха не знаю ничего уже несколько месяцев. Где Огонёк не знаю тоже. Хотя лучше мне наверное и не знать. Теперь за то, чем мы занимались уже везут прямиком в Утиль, как общественный брак, непригодный к исправлению даже каторжными работами в шахтах. А в шахтах сейчас неспокойно — бунт вроде задавили, но говорят попахивает заговором. Впрочем, где сейчас им не пахнет? Меня в срочном порядке переводят конвойным в тюрьму округа Мокрых Гор. Процессов после беспорядков здесь столько, что конвойных не хватает. Приговоры следуют один за другим, каторжным обычно накидывают ещё срок и снова спускают в шахты — Цитада так скоро побьёт очередной рекорд по добыче водяницы. Но бывает другой вариант — в Утиль. Как вот этого, которого я должен конвоировать после суда. Он уже сидит в фургоне, крепкий, но не понять молодой или нет — черную бахрому чёлки как будто часто прошили белой ниткой. Он в кандалах, но надо бы проверить замки. — Руки протяни, — говорю ему и осекаюсь. На меня смотрят глаза Пороха. Одно название глаза — блеклые, точно рыбьи. Даже не узнает меня сразу, потом вяло роняет: — А, это ты. — Порох… бля, Порох, — глаза щиплет, в горле ком с кулак. — Как же так? — Отсырел Порох в Мокрых горах, — усмехается он. — Но одного гада я в этой проклятой водянице всё же замочил. Порох оживляется, становится похож на себя прежнего. — Знаешь, что эти ублюдки делают? Они за Стену водяницу шлют составами! А там же одни враги наши вроде, нет? А оттуда Слезу гонят. Ты понимаешь, Дым? Травят нас, суки, сажают на хуйню эту и вертят потом как хотят. Прежде чем захлопнуть дверцу фургона не могу не спросить: — Кто судил? — Хрен какой-то старый, — Порох устало откидывается назад. — Я его послал к такой-то матери. Отлегает: не Огонёк. А ведь мог быть он. И что, вынес бы приговор? Ведь теперь это его долг. Я вот свой исполнить не могу. Вместо дороги в Утиль сворачиваю к Трущобам. Торможу. Открываю дверцу. Отмыкаю цепь. Вытаскиваю Пороха наружу. От браслетов у меня ключа нет. — Найди, кто браслеты тебе спилит, понял? Там чип, помнишь? И вали. Подальше от Города. Зрачок его расползается по блеклой радужке, почти как от Слезы. — Дым, ты ёбнулся… ты что творишь? — Вали говорю! Газую с места. Знаю, что следящих камер везде натыкано, но в Трущобах их мало, а значит у Пороха есть шанс. Чего не скажешь обо мне, но тут мне уже откровенно поебать. И вот логический конец: сегодня по ту сторону заграждения в зале суда буду я — заговорщик Дым, общественно опасный элемент. Правда приходят за мной только ночью. Понимаю. Суд работает круглосуточно: напряжёнка. *** Наверное и правда не на все вопросы нужно знать ответы. Но случается то, чего я давно хочу и боюсь: из-под судейской шапочки на меня смотрят жёлтые глаза. Огонёк в чёрно-красной мантии кажется взрослее, даже выше. Стараюсь не глазеть на него слишком откровенно, а когда подают Слезу, отвожу руку конвоира: я сам. Капаю себе. Огонёк тоже. Его пальцы на моих запястьях, и я наверное сейчас сгорю заживо ещё до приговора. Теперь слышу каждое его слово: “Властью, данной мне Великой Цитадой и от имени её. Да будет вердикт мой справедлив и прозрачен как Слеза, разделённая с тобой". Смотрю моему судье в глаза. Они такие же, как тогда. Мой ответ тоже неизменен: — Верен Огоньку. Пальцы его чуть вздрагивают, но в моём мозгу включается на репит картинка, запущенная чужой волей: я открываю дверцу фургона, отмыкаю цепи, выталкиваю Пороха, уезжаю. Не сомневаюсь в том, что сейчас услышу, и всё же вздрагиваю от ледяного: — Виновен. Ну, технически Огонёк прав. Тепло пальцев сменяет холод металлических браслетов; цепь кандалов звякает, меняя мой статус с обвиняемого на приговорённого. Последнее слово мне не положено — его отменили уже давно в целях экономии времени. Впрочем, я всё уже сказал. В Утиль меня везут сразу трое конвойных. Усмехаюсь: создал прецедент заговорщик Дым. Трубы Утиля чадят, как будто зовут меня по имени. В камере утилизации кто-то отмыкает браслеты, они с лязгом падают вместе с цепями на бетонный пол, и я свободен, но какой-то странною свободой. Меня укладывают в капсулу-вагонетку с прозрачным окошком в крышке. Чтобы лучше наблюдать процесс отпущения грехов? Закрываю глаза — хер им, а не наблюдение. Вагонетку дёргает, скрежеща колёсами по ржавому рельсу, она медленно набирает скорость. Ну всё, теперь только ждать, когда станет жарко, а то холод вокруг собачий. Но время идёт, а я слышу только мерный перестук колёс под собой и от холода уже стучат зубы. Что за…? Когда я одним ударом с ноги выбиваю крышку капсулы и сажусь, поезд стрелой несётся в снежную бесконечность, а в окно вагона врывается невероятный рассвет, наливается румяным яблочным наливом, рассыпается вокруг тонкими лучами, слепит до горячих слёз. Что, уже всё? Так это бывает? Тогда почему в вагоне какие-то парни в камуфляже? И почему они несут какую-то ерунду? Это Сопротивление и я за Стеной? Так из Цитады вывозят приговорённых режимом для подготовки переворота? Слушаю их, но не могу оторвать глаз от рассвета, что горит за окном. Как будто кто-то тайком вывел там, в малиновых облаках тонкое "Верен Дыму". И теперь моя очередь вынести вердикт. Зажмуриваюсь до звёзд под веками. Шепчу: "Оправдан". У этих парней глаза блюдцами, когда я прошусь назад. Но потом откровенно радуются — такие люди нужны Сопротивлению! Ну а я знаю, что мне точно не нужно: рассветы без Огонька. И если следующий будет с ним, то пусть даже снова там, в проклятой Цитаде, где нас всё равно что нет, ведь там мы не живём. Просто мне не нужен лучший мир, где нет нас с Огоньком.