Два венца, два конца

Более четверти века полыхала война между соседними государствами, солнечной Коразонией и мрачным скалистым Шварценпиком. Никто толком и не помнил, из-за чего она разгорелась, что не поделили когда-то два озлобленных короля, но каждый год молодых мужчин забирали под ружьё, оставляя девиц без женихов, жён без мужей, а детей без отцов. Поля неумолимо зарастали бурьяном, гулкая тишина поселилась в притихших цехах, запустение и нищета становились привычными. С запада и востока уже вовсю присматривались к ослабевшим княжествам, что из последних сил тащили на себе бремя опостылевшей войны. Лишь кузнецам да гробовщикам работа всё прибывала. И вот тогда в гильдии купцов Коразонии, ну, что с них взять — звон монет дороже чести, стал назревать заговор. Сначала шушукались по углам, потом на свой страх и риск связались с торговыми людишками из Шварценпика. А что делать, если знать безвольна как щупальца дохлого кальмара, а молодые короли и не помнят, каково это, жить в мире? У них ненависть друг к другу с малолетства в крови. Уладить бы междоусобицу династическим браком, да, как назло, рождались у сюзеренов одни мальчики! Вот и порешили предприимчивые купчики взять дело в свои руки. А уж коли деловые люди за что берутся, то до конца доведут, как ни крути. Слова и уговоры сочли бессмысленными, а вот колдовством не побрезговали. Послали гонцов к ведьме, что обитала в глубоком ущелье как раз на границе обоих княжеств, с просьбой как-то пособить с примирением суровых государей. Та зыркнула исподлобья, но, как женщина разумная, в положение вошла. Хоть и тёмная душа, а почище многих министров. Затребовала по пряди волос каждого короля, а как получила, то связала их промеж собой, сплела в колечко, пошептала что-то, побрызгала из мутной склянки и велела узел тот беречь пуще зеницы ока. Обе армии, вымотанные не столько боями, сколько тягостным противостоянием, уже месяц как занимали оборонительные позиции, готовясь к очередной битве. В штабах разрабатывали хитроумные стратегии, а главы государств копили ярость. И вот в день, выбранный для начала новой бойни, по древней традиции войска выстроились друг против друга, а оба короля должны были встретиться в середине поля перед лицом своих воинов — обменяться проклятьями, чтоб злее потом биться. Сами-то они, ясное дело, в сражении не участвовали, но ядом поплеваться перед лицом своих воинов им полагалось. Всё было обставлено зрелищно. Из алого шатра величественно вышел король Коразонии Густав в сверкающих доспехах, с пламенеющим пером на шлеме, взобрался на гнедого жеребца. Из чёрного, с противоположной стороны поля, появился владыка Шварценпика, Франциск, чьи латы цвета грозового неба, казалось, вбирали в себя лучи неяркого осеннего солнца. Подвели ему вороного коня в серебряной сбруе. Примолкли воины, даже ветер стих, ожидая начала поединка, пусть и начнется он лишь на словах. Сошлись молодые короли посередине долины, оба гарцуют, коней пришпоривают. Руки в железных перчатках сжаты на рукоятях мечей. Густав первым поднял забрало — показать, что не страшен ему противник. В ответ и Франциск явил свой лик. И в тот самый миг с ясного неба отчётливо громыхнуло и что-то вроде как вспыхнуло. — Всем сердцем своим, — начал речь свою король Шварценпика, — хочу я тебя… И тут зычный голос его дал петуха. Слово «убить» так и застряло в горле. Коразонец воспользовался замешательством противника и яростно выкрикнул: — Я буду не я, если не положу, наконец, конец… — а дальше никак. Хотел сказать «самому существованию твоего жалкого государства», да вот произнести это никак не получалось, будто язык к нёбу прилип. Смотрят друг на друга и понимают оба, что-то странное творится. От взора изумрудных глаз Густава полыхнули бледные щёки Франциска, а в груди закрутилось клубком горячее и вниз стекло, да так, что в седле сидеть неудобно стало. У Густава тоже разум помутился. Обуяло его неодолимое желание вонзить в противника меч, да только не тот, что в ножнах на боку, а тот, что в штанах, до того румянец вражеский его пробрал! Кони по кругу ходят, гривами трясут, хвостами нервно помахивают, а два короля не могут взглядов друг от друга отвести. И такой жар в них разгорается, что аж латы раскалились. Чем дольше смотрят, тем горячее жажда сразиться врукопашную, но не на поле боя, а где-нибудь не на виду у верноподданных. Так в чём помеха? До шатров-то рукой подать! Не сговариваясь, оба пришпорили коней и помчались к красному. Спешились, вихрем пронеслись мимо оторопевших военачальников и наглухо полог задёрнули! Шлемы кое-как стащили, от перчаток стальных избавились, а из остального просто так не вылезти — латы что надеть, что снять — и сноровка нужна, и пара помощников бы не помешала. Но амуниция эта тем и хороша, что естественные потребности организма учитывает: что спереди, что сзади железа-то нет, а штаны кожаные спустить — дело нехитрое, и монарх справится, коли приспичит. Пока государи суматошно губами прикладывались, руки сами добрались, куда надо. От жарких ладоней на своих ягодицах Густав взвыл, будто раненый, и сильнее сжал в кулаке то, что можно было бы принять за рукоять меча Франциска. А тот застонал и крепче притирается, да только нагрудники мешают — никак не приладиться. Крутились, кружили, но сколь ни мни задницу, а так противника не одолеть, посему король Шварценпика решительно перешёл к наступлению и развернул распалённого Коразонца так, что тылы его сверкнули матово и раздвинулись приглашающе — загоняйте ваш ствол по самые пушечные ядра! Недолго думая, Франциск изловчился и примостил свой монарший член меж вражеских ягодиц, презрев сопротивление громоздких кирас, а затем толкнулся, вырвав из уст Густава столь протяжный стон, что стоящие поблизости стражники чуть не ломанулись в шатёр, да то ли не посмели, то ли струсили. Уж пусть правители сами разбираются! Сталь бряцала о сталь в нарастающем ритме. Снаружи казалось, что короли сошлись в смертельном поединке, яростно бьются мечами и кинжалами, приняв на себя ответственность за судьбы государств. В какой-то степени, именно это и происходило, да только вот оружие их было не из стали, хоть твердостью не уступало, и щедро пролилась отнюдь не кровь. За первой схваткой неминуемо последовала вторая — а как иначе, не мог Густав уступить Франциску в поединке, счёл своим долгом отыграться. Повалил его на пурпурный ковёр и продемонстрировал все свои умения в выездке, вцепившись в чернёные стальные бока. Ох, и бились, ох, и бились они в сладких судорогах! А когда первая волна помрачения отступила, и уже получилось более-менее трезво взглянуть на того, с кем только что сражался, не щадя ни живота своего, ни задницы, Франциск с удивлением обнаружил, как пригож его вечный противник — озорные глаза, опушённые густыми ресницами, пшеничные кудри, слегка примятые шлемом, игривые ямочки на щеках. А уж как хороши пунцовые губы, так и манят зацеловать! А если представить, как ещё их можно занять, чтоб умерить этот разгоревшийся в чреслах пожар, то тут уж совсем не до войны! Густав в свою очередь залюбовался задумчивыми карими очами, что так внимательно изучали его, острыми скулами и высоким лбом, с которого хотелось убрать влажные тёмно-русые пряди. — Скажи, а из-за чего мы воюем? — спросил вдруг Франциск. — Так у вас выходы к морю, а у нас плодородные земли. В ваших горах добывают уголь и самоцветы, а на наших пастбищах вдоволь места для скота. Ну и деды когда-то поссорились, невесту для сыновей не поделили, вроде бы. — Вот так всегда, — вздохнул Франциск, — хорошие парни, а всё из-за женщины… Никогда не понимал, что в них такого! — Слушай, — оживился Густав, — а, может, ну её, войну эту? Объединим владения, станем мощной державой, а то столько лет бьёмся, а толку никакого. — А править как будем? Ты ж власть не уступишь, как и я, — помрачнел Франциск, свёл густые брови к переносью. — Вместе и будем. Возьмём и поженимся! В конце концов, короли мы или нет?! От простоты такого решения оба рассмеялись. А ведь и правда, зачем враждовать, если можно договориться, а побороться друг с другом лучше в опочивальне? Кое-как приведя себя в относительный порядок, вышли государи к притомившимся в ожидании войскам и провозгласили мир к всеобщему облегчению. И словно по волшебству, засияла в ясном небе двойная радуга. Жизнь в объединённом королевстве наладилась, снова весело зазеленели поля, застучали в мастерских молотки, вернулись домой мужчины, заулыбались женщины, высыпала на улицы беззаботная ребятня. В королевских дворцах, как встарь, начались балы и приёмы, то в одном, то в другом, чтобы никто не остался в обиде. Оба короля восседали на парных тронах, каждый сохранил свой цвет и фамильный герб. Вот только долго не могли решить, каким же сделать новый флаг, ведь у Коразонии он был ярко-красным с золотом, а у Шварценпика — чёрным с серебром. Поразмыслили, да и выбрали голубой с радугой! А в тайнике гильдии купцов ещё долгие годы хранился ларец с кольцом из переплетённых прядей — золотой и тёмно-русой, как залог мира и благополучия.