Вальтер Шелленберг. По следам в лабиринте.

4 января 1946 года. Он еще дрожал. Предательский холодок проскакивал по позвоночнику, а щеки горели. В ушах стоял шум от наушников. Вальтер вышел из зала суда, за ним закрылась тяжелая дверь, отсекая его от гула зала заседаний. Рей заботливо взял его под локоть и повел по коридору. Прошел всего час, вопросы были не сложными, но Шелленберг был раздавлен. Много раз он репетировал свое поведение в зале, как будет отвечать, держаться за трибуной, но стоило ему войти и произнести слова присяги, стоило взглянуть на трибуну с обвиняемыми, и он все забыл. Недавно он был с этими людьми заодно. Теперь он был оружием в руках врагов против этих бедолаг и каждое произнесенное им слово углубляло их могилы. Вальтер пошатнулся немного и попросил лейтенанта отвести его в уборную. - Оставьте меня, пожалуйста. Ненадолго. - Не положено – солдат старался не звучать грубо. - Прошу – Вальтер умоляюще оглянулся на него через плечо. - Я выйду только на пару минут – Рей положил крупную ладонь на его острое плечико: Будьте умницей. Ладно? Оставшись один, Шелленберг быстро обтер лицо смочив руки под краном, что бы никто не увидел слез. Он внимательно смотрел на себя в зеркало, старательно разглядывая среди аккуратных черт печать Иуды. «Почему снова я? Почему судьба опять убивает чужую надежду моими руками? Ведь я совсем не жестокий человек» - Вальтер думал об адмирале: «Как он сказал? Он ждал, что это буду именно я! Почему? Разве я желал ему зла? Откуда он знал?». Он снова вгляделся в свое личико: «Я – предатель!» и тут же спрятал его в ладони. Полчаса назад свое крупное лицо точно так же обреченно закрыл руками Кальтенбруннер, когда Вальтер разболтал про то, что он отменил приказ Гиммлера и дал распоряжение эвакуировать концентрационные лагеря. «Почему я не мог заткнуться?!» - он чувствовал жжение в горле, как будто те слова, что он произнес в зале суда, разъедали его изнутри. Он стиснул зубы, зажмурился, потом резко открыл глаза: «Меня не должно это расстраивать! Я его ненавижу! Он мерзавец!». - Мерзавец! – произнес он вслух, пытаясь убедить самого себя в правдивости этих слов. Силясь избавиться от гнетущего чувства вины, Шелленберг стал тянуть из своей памяти моменты оправдывающие его неожиданную болтливость. «Он надругался надо мной! Он бил меня! Теперь я имею право выставить ему счет за это. Расплата должна была его настигнуть» - холодная вода снова приятно охладила лицо: «Я сделал, что должен был. Под присягой я обязан был быть честным и сказать все, что знаю. Он заслужил!». Горячие слезы смешались с водой. Почему же так больно?! Во время допроса Вальтер ни разу не посмотрел на скамью подсудимых, иначе расплакался бы прямо там, поэтому он внимательно таращился на адвокатов, судей, в объектив камеры, делая вид, будто те, о ком его спрашивают, тут не находятся. Все это было тяжелее, чем он себе представлял, он нервничал. Когда за него взялся сам Никитченко, Шелленбергу не хватало терпения даже дослушать вопрос и что бы угомонить самого себя, он трогательно прижимал пальчик к губам. На него не давили, не задавали каверзных вопросов, даже советские судьи в своих офицерских мундирах стерпели его ерзанье. Но глаза обвиняемых прожигали его насквозь. О чем думали эти люди? Ненавидели его? Презирали? Или каждый из них понимал, что теперь все должна спасаться, выбираясь к поверхности по чужим головам? «Что если, кто-то рассказал про меня?!» - Вальтер широко раскрыл глаза: «Может быть такое?» - он провел кончиками пальцев по голове и сцепил их за шеей: «Проклятье! Ведь обо мне много можно наговорить! А кто? Скорцени? Скорцени мог, конечно, чтобы помочь Кальтенбруннеру. А Штирлиц?» - пронзительный взгляд прозрачных серых глаз отразился в зеркале, в них был страх: «Макс не мог так со мной поступить! Никогда! Он не мог!». Вошел Рей, он увидел, как Вальтер удрученно всхлипывает и обнял его: - Устали? Тот со слезами на глазах развернулся и прижался к груди американца: - Я не знаю, правильно ли я поступил? - Вы были честны на суде? - Да, я сказал все, о чем знал. - Тогда ваша совесть чиста. Вам не следует думать о личных отношениях с теми ребятами, нужно быть на стороне правды. Вальтер достал платок и вытер глаза: - Я уверен, что они меня ненавидят теперь. - Даже если и так, то что с того? Заседания длятся ни один день, свидетелей немало. Думаю, что их самих ненавидит куда больше людей в этом мире. Маленький немец забавно сопит своим остреньким носиком, чутко прислушиваясь к увещеваниям и Рей тихонько прижимает его к себе. Тепленький! Под дорогой тканью костюма чувствуются лопатки. От этой близости приятно и тревожно – вдруг кто войдет сейчас! Не просто будет объяснить заставшему их, почему американский солдат обнимает пленного нациста. - Вы меня не обидите? От этого тихого, простого вопроса лейтенант растерялся: - Я не понял. Что? Что вы сказали? – внутри него растекались ледяные потоки: «Как можно?! Почему он меня заподозрил?». - Я не хочу больше ссориться с вами, не обижайте меня пожалуйста. «Вот оно что!» - Рей облегченно закатил глаза: - Ну что вы! Я буду осторожен отныне. Забавно устроено человеческое сознание, секунду назад лейтенант лишь хотел успокоить своего подопечного, желая ему добра, обнял его только ради утешения, и вот простой вопрос вверг его в хоровод самых пошлых мыслей. Тут же вспомнился граф, и те размышления, которые он позволил себе представляя Вальтера с Бернадотом в постели. - Вы думаете, что мне не нужно тревожиться о судьбе своих бывших лидеров, но мне теперь так жаль их! – Вальтер озабоченно отвернулся, снова глядя на свое отражение в зеркале. Рей сейчас думал только о том, как в кровати с графом, немец выгибается и томно стонет: - Что? – он поднял глаза к потолку, чтобы избавиться от непристойных фантазий. - Кажется, вы чем-то озадачены сегодня? Вы снова переспрашиваете меня. - Ничего подобного! Ночью мне не спалось, очевидно, сейчас это на меня влияет – лейтенант быстро отговорился, не выпуская Шелленберга из рук. - В таком случае, не буду утомлять вас своими разговорами. Идемте. Тонкий, гибкий стан уплыл из рук американца, к его большому неудовольствию, но он никак это не показал, лишь приняв усталый вид, потер влажные ладони. Они направились к просторному холлу, обычно Вальтер вертел головой разглядывая готические коридоры, богато украшенные темным деревом, сегодня он понуро брел, опустив плечи. - А вы и вправду очень хорошенький! Женский насмешливый голос раздался прямо у его плеча, отчего Шелленберг вздрогнул и тут же возмущенно обернулся к той, что так нахально посмела к нему обратиться. - Как вы смеете? Что за воспитание? – он уже успел отчитать незнакомку за ее беспардонный поступок, но разглядев ее как следует, он осекся. Перед ним стояла богато одетая женщина, кажется его ровесница, лицо ее не было слишком изящным, губы тонкими, но взгляд излучал такое нежное тепло, с легкой хитрецой, что тут захотелось улыбнуться ей в ответ. Он поджал губки и чуть опустил подбородок: - Кто вы? Женщина поняла, что произвела на него нужный эффект и горделиво подняла голову: - Давайте найдем укромный уголок, что бы нам не помешали. Она медленно развернулась и стуча каблуками пошла вперед, Вальтер послушно последовал за ней. «Кто это? Американская журналистка? Зачем я за ней иду?» - его не оставляло чувство, что она ему знакома, и все-таки припомнить точно не получалось. - Прошу! – она изящно опустилась в кресло, указав ладонью на соседнее. В пустом кабинете с ними был только Рей, который недоуменно разглядывал неизвестно откуда свалившуюся даму. Она скривила губы в полуулыбке и, сдергивая по пальчику узкие перчатки, процедила по английский: - А вы оставьте нас, лейтенант, это приватный разговор. - Прошу прощения, мадам, но меня не информировали о каких-либо визитах к моему подопечному. Представьтесь хотя бы. Женщина усмехнулась и лукаво посмотрела на притихшего Шелленберга: - Я графиня Висборгская, Эстель Ромейн Бернадот – посмотрев, как на красивом лице немца отразился испуг и удивление, снова обратилась к солдату: Вы желаете увидеть мои документы? - Ну что вы, ваша Светлость! – Рей смутился, отвесил неловкий поклон и суетливо покинул комнату. - Итак – графиня облокотилась на стоящий перед ней столик, сложив пальцы шалашиком: Как вы поживаете? Вальтер неотрывно смотрел на жену своего любовника, не смея вымолвить ни слова. - Вы что-то побледнели, вам не здоровиться? - Я! Простите, госпожа. Чем я обязан такому неожиданному визиту? Его речь была сбивчивой, он абсолютно растерялся. Она будто бы ожидала такой реакции от него, и от того медленно кивала, внимательно наблюдая за каждым его движением. - Как я уже говорила – вы действительно невероятно хорошенький, мой муж имеет блестящий вкус. «Она знает?!» - ему тотчас захотелось сбежать, так невыносимо стало находиться под пристальным взглядом графини. Вальтер неосознанно придвинулся к самому краю кресла. Она заметила и это. Добившись полного превосходства над собеседником, Эстель откинулась в кресле и глубоко вздохнула: - Я знаю о вас, Вальтер. Знаю. Не бойтесь, я не опущусь до того, чтобы хватать вас за волосы и устраивать скандал. Успокойтесь пожалуйста. - Полагаю, что граф не подозревает о нашей встрече. - Безусловно! И это лучше для него. «Это конец! Конечно, она не будет терпеть меня рядом со своим мужем. Жаль, что это происходит именно сейчас» - он с трудом сглотнул и осторожно спросил: - Тогда, как я смогу объяснить ему почему мы должны прекратить с ним встречаться? Графиня удивленно подняла брови: - А почему вы хотите прекратить с ним встречаться? - Ну как же, ведь вы узнали … - Я знала о вас с момента как вы прибыли в один из наших дворцов, дорогой. - Вот как – Вальтер опустил плечи, весь сжался и стал быстро моргать: Мне так неловко сейчас. - Я хотела познакомиться с вами раньше, но Фольке объяснил мне, что вы очень пугливы на этот счет. Теперь я и сама это вижу. Прошу вас! Посмотрите на меня! – он быстро поднял на нее взгляд, Эстель мягко улыбнулась: Успокойтесь, я не создам для вас проблем. На самом деле я ищу у вас поддержки. - Чем я могу вам помочь? - Вы поможете нам обоим! – она скрестила пальцы и недолго смотрела в сторону, выбирая с чего начать: В Палестине назревает большой конфликт и графа просят вмешаться туда. Это опасно! Там множество вооруженных банд. Фольке заявляет мне о долге, о том, что обязан прийти на помощь и постараться урегулировать конфликт. Но это невозможно! США и СССР накачивают регион оружием. Там будет война. Вы! – она показала пальцем в его сторону: Вас он не сможет оставить, так как вы полностью от него зависите. - Вы думаете, что я имею такое большое влияние на графа? - Он вступил за вас в схвату со сверхдержавами, в которой победил, считаете, что это недостаточный пример? - Вы правы. Внутри него возникло странное чувство ликования, как будто бы он стал более значимым, чем графиня. Вальтер выпрямился и облокотился на спинку кресла. Его внутренняя дива пробудилась, стерев из памяти остатки сожаления за своих бывших начальников, которых он щедро прикопал в зале суда, а сидящая перед ним женщина уже не казалась такой величественной. Серые глаза блеснули коварством: - Теперь я тоже обеспокоен и сделаю все, чтобы отговорить графа. - Вы талантливы, Вальтер – голос ее теперь был с хрипотцой: Я уверенна, что вы сумете его остановить. Взгляд графини задержался на пухлом ротике Шелленберга, скользнул по тонкой шейке и дальше вниз. Он демонстративно закинул ногу на ногу, и она тут же отвернулась, смутившись от того, что он закрылся от нее.

…

- Он мне соврал! - А разве такое возможно? - Невозможно, Исаев, но он соврал. - И что теперь, полковник? - Останетесь на нелегальном положении. Пойдете под суд, если вас осудят, отсидите, потом пойдете разыскивать тех мерзавцев, что от нас ушли. Вы знаете, что их не мало. Лихачев прошелся по комнате и злобно выглянул в окно, быстро бросил пару взглядов по сторонам, будто ожидая, что за ним следят, затем вернулся к вальяжно развалившемуся в кресле Штирлицу: - Мы постараемся вмешаться, чтобы вам не пришлось гнить в тюрьме, но Шелленберг меня беспокоит. - Если он смог даже вам соврать, то на суде он солжет тем более. - Как знать, как знать. Четвертого числа он начал болтать даже о том, о чем его и не спрашивали. - Михаил Тимофеевич, он ведь утопил Кальтенбруннера не потому, что испугался, он мстил ему. - Вы так считаете? А вам ему не за что мстить? Может быть, вы его как-то обидели в моменты совместного сна? Ммм? – чекист внимательно заглянул в его лицо ища в глазах смятение. Штирлиц смотрел на него ровно и серьезно. «Даже глазом не повел!» - восхитился Лихачев его профессионализму. - Я брал его в кровать, чтобы утешить и никогда не позволял себе ничего лишнего. - Вы хорошо обдурили мальчишку, он полностью вам доверился. Работа выше всяких похвал! О вас нужно в учебниках писать. - Вовсе это ни к чему! – Штирлиц вдруг рассердился: Я не делал ставок на работу с ним, сама судьба так распорядилась. - Верите в судьбу? А впрочем, не имею ничего против, в нашей работе порою, случаются такие внезапные вещи, что их, кроме как на провидение и не спишешь. Так что? – чекист присел на край стола напротив Штирлица: Как нам точно узнать, как теперь он вас воспринимает? Помниться, вы его убить пытались в Швеции, он это определенно вам припомнит. - Кроме как очной ставки ничего не ум не приходит, полковник. - Давайте устроим! Но нам не нужно лишних свидетелей на этой встрече. Как тут? Штирлиц прижал к губам костяшки пальцев и задумался: - Вот что – проговорил он негромко: Людей из нашей тюрьмы используют как разнорабочих в дворце правосудия. Если бы получилось к этому времени привести туда Вальтера, то мы бы сразу узнали обо всем. - Случайная встреча? – Лихачев чуть склонил голову, вертя эту мысль в своей голове: Это может сработать. Определенно может. И без лишнего шума. Собрав пальцами прядь блестящих волос, граф быстро перехватил ее лентой и завязал бантик. Вальтер закатил глаза кверху и захихикал, разглядев в зеркале свою новую забавную прическу. - Вот так! – Фольке был доволен проделанной работой: Скоро сможем вас заплетать. И вы будете только милее! - Я не знаю где мне подстричься! - И не надо. Вам тут не скучно? Верно, вас уже вызывают на заседания? - Так и есть. Я узнал, что у Эрнста было кровоизлияние в мозг, поэтому меня раньше не вызывали – он вздохнул и обхватил себя руками: Мне жаль его. - Жаль?! – голос графа прозвучал крайне удивленно: Уж кого бы жалеть, так только не его. Да-с! Он вас не жалел в свое время. - Недавно я осознал, что я не слишком злопамятный. И теперь мне все же жаль его. - Все что от вас требуется, это правда. Разве то, в чем обвиняют его не случилось? Разве этот мясник не проводил показательные казни? Вальтер опустил глаза и тихо отозвался: - Проводил. - Именно! А теперь пусть ответит за то, что сделал. Фольке подошел ближе к Вальтеру и взял его за руку: - Идите ко мне! – он обнял его, будто собираясь танцевать вальс и поднес изящную кисть партнера к губам: Я скучаю по нашим с вами шалостям. Иногда терпеть становиться буквально невыносимо – шепча это на ухо прильнувшему к нему Шелленбергу, граф проник ладонью под его сорочку: Я вас хочу! Я вожделею каких ни будь безумств. Малыш призывно облизнулся: - Что это? Расскажите мне. Я хочу узнать о ваших желаниях. - Ооо! Вам это понравиться! – Фольке нежно обнимал его, слегка кружа по комнате, словно танцуя: Я хочу, что бы вас подали на сервированный стол, к белому вину, уложили бы вас передо мной – рассказывая от своих фантазиях, граф прижал Вальтера к столу и одним движением усадил на его край: Раздвинули ноги! – он хищно улыбнулся, ощутив как ножки под натиском его тела послушно разъехались в стороны: Потом я бы лишь придвинул стул поближе к вашему горячему телу. А запил бы вином! Вальтер оперся на локти, полулежа на столе: - Это звучит захватывающе! Вы буквально искушаете меня. - Это вы! – граф навалился на него принуждая полностью лечь на спину: Вы меня искушаете! - Хотите этого сейчас?! – Шелленберг почувствовал, как на нем расстегивают штаны. - Чёрт возьми, да! - НКВД могут следить. - Пусть смотрят! - Что если? – Вальтер испуганно поднял брови: А если они вас больше не пустят сюда? Фольке тут же бросил его раздевать и обреченно оперся руками в столешницу, потупив взгляд: - Вы правы. Они могут запретить. Ооооух! – он резко отпрянул и отошел к окну: Мне уже крайне сложно держаться, но рисковать нашими встречами я не буду. Вальтер поправил одежду и тихо приблизившись к графу, обнял его сзади: - Я вас так люблю! - Что?! – Бернадот будто не поверил в то, что услышал. Он немного повернул голову, не отрывая взгляда от окна и переспросил: Что вы сказали? - Я очень вас люблю, граф! Ах! – Фольке просиял от счастья и развернувшись крепко обнял Шелленберга: Я столько ждал, и вот наконец то вы сказали это! – он внимательно смотрел в дорогое личико и умоляющим тоном попросил: Скажите еще раз! - Я вас люб …!!! Мммм! «Зачем просить сказать, а потом затыкать меня на полуслове?» - Вальтер пропустил в свой ротик настойчивый язык, немного мыча от удовольствия. Когда поцелуй был разорван, их губы еще несколько мгновений скреплял сияющий жгутик смешавшейся слюны. Когда в голове немного развеялась томная, кружащая пустота и в разум стали возвращаться мысли, он вспомнил, о чем говорила Эстель. «Ближний Восток, будь он неладен! Как бы сейчас мне подобраться к этой теме?» - Вальтер дрожащими пальцами распутал ленты в своих волосах, немного посидел, унял наконец тяжело вздымающуюся грудь и постаравшись придать себе беспечный вид, спросил: - Кажется я слышал о беспорядках в Палестине. Как вы считаете, там все серьезно? Фольке удивленно скривился, явно не ожидая подобных вопросов, и безразличным тоном произнёс: - Ну, этим дрязгам сотни лет. Горячий регион. Иерусалим всегда был яблоком раздора. - Вы этим совсем не интересуетесь? - Напротив! Мне это чрезвычайно интересно. Я полагаю, что нашей миссии стоит обратить внимание на все это. - Но ведь, вы сами сказали, что там такой регион. Стоит ли туда вмешиваться? - Что это вы? – граф вдруг подозрительно прищурился и внимательно посмотрел на Шелленберга: Ни с того ни с сего, вы вдруг вспомнили Палестину! - Эм! – Вальтер высоко поднял подбородок и попытался развеять подозрения, немного помогая себе бессмысленными взмахами ладоней: Ничего такого! Я размышлял об этом недавно. Вот и вспомнил. Не ясно было вышло ли у него отговориться, или Бернадот просто пытливо вглядывался в его глаза ради того, чтобы шутливо смутить. Стараясь скорее сменить тему разговора, Вальтер театрально улыбнулся и наивно склонил голову: - Скоро мой день рождения. Фольке утвердительно кивнул: - Я безусловно помню о нем, мой дорогой! - Мне будет уже тридцать шесть. - Уже? Дитя, вам всего тридцать шесть. Благодатный возраст! - И снова дитя? – Вальтер произнес это с насмешливым укором. - Смиритесь! – граф грациозно приблизился и погладил его по голове: Вы уже навсегда дитя. Теперь вы уже точно больше не вырастите. - А когда мне будет семьдесят? - Нуу … вы будете забавным старичком. А я буду уже совсем глубоким стариком и буду слушать вас через смешной рожок, который вставляют в ухо. Он немного скрючился, по-стариковски покряхтел и изобразил будто держит слуховую трубку: - А?! Громче, дорогой, что там с Палестиной?! Вальтер звонко рассмеялся. В глубине души кольнуло, что дожить до старости ему не придется, и в целом, это было очевидно. Его болезнь все хуже поддавалась контролю, но он был растроган тем, что граф желает быть с ним и в глубокой старости.

…

Тьма и холод встретили Вальтера ранним январским утром, когда он, еще полусонный, вышел на улицу еле передвигая ноги. Его подталкивал к прогретой машине Лихачев: - Ну шевелись же ты! Опаздываем. - Я безусловно готов поторопиться, господин – немец спросонья говорил как пьяный: Но не были бы вы столь любезны объяснить, куда мы опаздываем? Глубокая ночь, господин! Ооох! – он просто повалился на сидение, окончательно осознав, что никаких разъяснений от чекиста он не получит. - Ничего не ночь – бормотал Лихачев, уже заметив, что Шелленберг провалился обратно в сон: Пять утра. Хорьх мгновенно принес их к дворцу юстиции, и они пристроились в хвост небольшой колонны грузовичков, которые доставили к столовой продукты. Рядом с тюремным блоком стоял лагерный автобус, Михаил Тимофеевич внимательно разглядывал его и заметил, что он уже пустой. Выругавшись по-русски, он толкнул в плечо водителя, требуя подвезти его как можно ближе ко входу. - Встаем! – чекист выволок Шелленберга из машины, но тот не успел очнуться и едва не упал. В громадном здании было непривычно пусто. Обычно оно гудело от разговоров, шелеста бумаги, шума машинок и щелчков фотоаппаратов. Сейчас тут было тихо. Лихачев потянул за собой Вальтера, как мантру повторяя про себя маршрут к нужному ему кабинету. Наверх, по коридору прямо, свернем у четвертой колонны, вторая дверь. - Вот она. Вторая – он осторожно взялся за большую медную ручку двери и осторожно толкнул: Да, это здесь. Непонятно с кем он говорил, потому что его спутник висел на нем едва подавая признаки жизни, а по большей части, все еще спал. Скоро Вальтер оказался, наконец, на диване и с удовольствием подтянул колени к животу устраиваясь поудобнее. Сквозь вязкую, давящую дремоту он слышал голос:   - Бригадефюрер, вы меня слышите? Какой знакомый голос. «Кто это?» - все что смог выдать разум Шелленберга сейчас. А голос снова появился: - Эй! Это я! «Хто – я?» - Это я – Макс. Вы меня помните? «Макс? М-Макс?!» - Вальтер резко открыл глаза, они будто вспыхнули. Перед ним было, как и всегда серьезное, с легкой улыбкой в самом уголке рта, доброе лицо Штирлица. Уголок его рта потянулся выше, а в глазах появилось свечение: - Вы проснулись? Похоже еще нет. - Мааакс! – Шелленберг произнес шепотом и протянул к нему руку: Вы? Это вы? Штирлиц немного прищурился, когда тонкие пальчики стали ощупывать его нос и щеки: - Я. А как вы? Вы в порядке? - Макс! – теплые ручки торопливо стали цепляться за помятую одежду, обвили сильную шею: Макс! - Вальтер прижал его голову к себе, продолжая горячо шептать: Макс! Макс! «Он все еще пахнет как ребенок, такой же мягкий и трогательный» - Штирлицу пришлось неудобно наклониться, но он терпеливо ждал, пока малышка наконец поверит в происходящее. Заодно он не отказывал себе в удовольствии обнюхать бывшего шефа, сквозь плотную пелену духов явно проступал запах изнеженной кожи. «Что ж ты жмешься ко мне, милый? Забыл о прошлом или пока не соображаешь, что происходит?» - поясница стала отзываться неприятным покалыванием, он попробовал выпрямиться, но Вальтер повис на его шее: «Ну вот. Приклеился» - усмехнулся Штирлиц и, пусть с трудом, но все-таки смог поднять худое тело и встать ровно. За окнами все еще таилась темнота, свет одинокой лампы на столе лишь подсвечивал самый цент кабинета, оставляя вокруг темные углы. В одном из них осторожно скрылся Лихачев, неотрывно наблюдая за нежащейся парочкой. - Как же вы тут оказались? Отчего не уехали? – Вальтер вдруг немного отпрянул от сильного плеча Макса и с тревогой посмотрел в его глаза. - Границы были перекрыты, ждал пока все немного поуляжется. - Ведь ваши люди здесь, они бы вас вывезли.   Штирлиц вдруг свел брови и стал внимательно вглядываться в лицо своего бывшего шефа, будто стараясь что-то ему сказать, но Вальтер не понимал, он дернул губками и понизив голос произнес: - Вы ведь советский агент. Они все вас знают. Вот и господин Михаил про вас спрашивал – его голосок становился тише к концу фразы, потому что Макс вдруг вытаращил глаза и слегка помотал головой. - Спрашивал, спрашивал! – чекист отозвался из засады. Сначала в сумраке блеснули его темные глаза, а затем он и сам, медленно как змей появился в круге приглушенного света. Штирлиц сверлил его тяжелым взглядом, но Лихачев только презрительно хмыкнул в ответ: - Вот так, Исаев, сдал он тебя с потрохами. – он пару раз кивнул сам себе: А я говорил!   - И что тебе с его признаний? – Штирлиц ободряюще погладил Шелленберга по спинке, потому что тот встревоженно засопел, явно почувствовав угрозу в словах на чужом языке, и смотрел на него с испугом. - Мне ничего. А вот Центр оценит то, что ты провалился. Не то что бы нам в СМЕРШе это приносит удовольствие, но даже Берия не доверяет западным резидентам. А ты еще и не ухлопал немца, когда он тебя раскрыл, и сейчас он на тебе виснет как родной. Все это крайне подозрительно, не находишь? – с этими словами он извлек из кармана диктофон. - Что происходит?! Зачем вы нас записали? – обиженно вскрикнул Вальтер. - Тссшш! – Штирлиц сильнее прижал его к себе: Все хорошо. - Да, мальчик, все хорошо, не волнуйся так – Лихачев натянул дежурную улыбку: Скоро мы уже поедем. Помахивая диктофоном, он прошелся до двери, немного прислушался к тому что за ней, по привычке, и вернулся назад: - Как он за тебя волнуется. Не хочешь рассказать бедняге, что ты его не спустил в пролив только благодаря бдительности графской охраны?   - Думаешь Центру это будет интересно? Записал три слова и доволен. - Нашей службе иногда и меньшего достаточно, что бы пассажир надолго уехал на природу. А по поводу тебя подозрений больше, чем достаточно, Исаев. Так что все … - он замер на полуслове, потому что, когда самодовольно прохаживался мимо Штирлица, Шелленберг вдруг выхватил из его руки диктофон. А дальше он и пикнуть не успел, как мальчишка швырнул аппарат на пол и спрыгнул на него из рук разведчика. Скрежет крошащейся пластмассы объявил о безвременной кончине записывающего устройства. - Ты! Ты что это?! – чекист стал закипать. Он лишний раз посмотрел на свою пустую ладонь, чтобы еще раз убедиться, что диктофона в ней нет, и в ту же секунду побагровел: Ах ты гадёныш! Вальтер схватил с пола выкатившуюся из разбитого аппарат катушку с пленкой и бросился бежать, разматывая запись по коридору. Михаил Тимофеевич схватил было тонкую пластиковую ленту, но она тут же натянулась и порвалась. Штирлиц, осознав, что случилось, от смеха сложился пополам, и поспешил за чекистом, чтобы тот не навредил беглецу. Шустрый Шелленберг набирал скорость петляя по лабиринту коридоров, он цеплял пленку за дверные ручки, за мебель и колонны, стараясь как можно сильнее ее повредить. Когда вся катушка размоталась, он звонко рассмеялся и продолжил бежать, потому что это его веселило. Топот его ножек гулко отдавался под сводами высокого потолка. - Стоооой! – вопил захлебывающийся воздухом с непривычки Лихачев, несущийся за ним. - Вальтер, остановитесь! – Штирлиц тоже едва дышал на этом внезапном марафоне, с сожалением отмечая про себя, что годы его берут свое. Мальчишка отвечал заливистым смехом, который отскакивал от каменных стен, разливаясь прелестным перезвоном в старинных окнах и витражах. И вдруг чьи-то сильные руки перехватили его под грудь и оторвали от пола. Вальтер оглянулся на ловкого охотника и заулыбался, увидев своего лучшего диверсанта: - Отто! Как вы поживаете? Тот недоуменно растянул рот в улыбке разглядывая бывшего шефа: - Бригадефюрер?! Вы тут откуда? - Держите! Не отпустите его! – Лихачев угрожающе показывал ладонью в сторону Скорцени, чтобы тот и не подумал ослабить хватку. Отовсюду стали сбегаться люди, озадаченные этой суматохой. Поняв, что на месте с наглецом разделаться не получиться, чекист схватил Вальтера за шиворот и рявкнул на трусливо вжавшегося в стену руководителя доставки заключенных: - Что за бардак у вас? Наведите порядок, черт побери!!! Злобно рыча на окружающих, которые цепенели при виде формы НКВД, Михаил Тимофеевич напоследок смерил уничижающим взглядом сжавшего кулаки Штирлица, по волчьи клацнул зубами, и уволок маленького немца за собой. - Сейчас удавлю тебя, как приедем! – пообещал он, затолкнув Вальтера в машину, потом молча и яростно показал водителю вперед. Тот, не задавая никаких вопросов, сразу нажал на газ. Это хрустнули кости или диван, на который Шелленберг кубарем влетел после хорошего толчка? Плечо тут же заныло. Кое как разобравшись в направлениях пространства, Вальтер перевернулся на подушках, чтобы принять нормальное положение. Лихачев с остервенением сдернул с себя шинель и угрожающе двинулся к нему: - Ты что же вредишь мне, сволочь?! Я к тебе по-человечески отнесся, и вот как ты отплатил? - Простите, но! – Вальтер испуганно отползал назад: Штирлиц близкий мне человек, я не мог оставить его в опасности и ничего не сделать! - Что?! Да он бы тебя без всяких проволочек утопил около того дворца, в котором ты прятался! - Ложь! Он бы никогда меня не обидел несмотря на то, что у него было много возможностей сделать это! - Вот как?! – чекист выдвинул вперед челюсть и хищно оскалился: А теперь подумай своей глупой головой, откуда мне тогда вообще известно о том случае? Внутри у Вальтера все опустилось, он захолодел и стал смотреть в пол быстро моргая, чтобы подыскать логичный ответ. Но ничего не приходило на ум, кроме того, что это была операция НКВД. - Ну что? – Лихачев нависал над ним, прожигая глазами: Доходит понемногу? Ты – просто идиот! Штирлиц твой враг! Гениальный разведчик! С чего ты вообще решил, что он не сможет тебя убить? Да в нашем учреждении таких как ты пачками кладут на расстрелах! Хотя нет! – чекист как-то радостно развел руками: Таких как ты еще нужно поискать! Я в жизни не видел более жалкого и бесполезного создания! — заметив, как на глаза немца навернулись слезы, он скривился: Ну да, давай плачь! Только это и умеешь. Он отошел к окну, глубоко вздохнул и снова повернулся к всхлипывающему Вальтеру, сжавшемуся на диване: - Ты вредитель, Шелленберг – теперь его голос звучал спокойно и ровно: Абвер развалили твоими ручками. Ты отправил в петлю Канариса и еще с десяток своих дружков. Молодец! Надо бы тебя к награде представить от СССР. Все еще горящий ненавистью мозг чекиста требовал крови, и он старался уязвить бедного Вальтера побольнее. - Думаешь, графу ты нужен? Ты обуза для него и скоро он от этого устанет. Богатый мужик может найти юную задницу за которой не тянется столько проблем. Так что, деточка, когда Бернадот окончательно с тобой порвет, ты точно сгниешь в тюрьме, потому что, как только его королевская тень перестанет маячить над твоим тщедушным тельцем, правосудие тебя растерзает! Теперь, вроде, получше. Лихачев отвел душу и успокоился. Он подобрал с кресла шинель, с легкой улыбкой послушал захлебывающийся плачь Шелленберга, как будто это была прелестная соната и пошел к двери. Уже почти удалившись, он, не поворачиваясь, бросил фразу: - Каждому свое! Не так ли? И хлопнул дверью.        Он удобно расположился в своем кресле и запрокинул голову. Все еще сложно было поверить, что так хорошо сработавший план так бездарно провалился. «Надо же!» - чекист причмокнул от досады: «Схватил прямо из рук, не побоялся. Смелый дурачок». - Валеев! Чаю! «Больше, конечно, дурачок! Знает ведь, что ничего ему не будет» - шея затекла, Михаил Тимофеевич поднялся и заложил руки за спину: «Мда. Исаеву его портрет нужно в виде амулета носить в медальоне, ни один ангел на небе бы его так виртуозно не спас». Сержант принес чай, забрал подписанные бумаги и удалился. Помешивая сахар в граненом стакане, чекист снова задумался о своем глупом провале, как вдруг в его кабинет без всякого спроса заглянул Шелленберг. Все лицо его было в пятнах из-за прилива крови от сильного стресса, глаза и щеки мокрыми, он тяжело дышал: - Вы – мерзавец! – выпалил зареванный нацист. Лихачев замер. А Вальтер чуть дрогнул, набрал воздуха в грудь и проорал: - Вы злобный, отвратительный упырь!!! И тут же пропал. - Ой мальчики, держите меня семеро! – непонятно кому посоветовал Михаил Тимофеевич, трясясь от злобы, и бросился к двери. В просторном холле стоял только знаменный караул. - Где? Куда?! – нечленораздельно пробормотал чекист и побежал к выходу на улицу, куда ему кивнул один из солдат. На крыльце он немного заскользил и огляделся, Шелленберга нигде не было. «Удрал что ли?!» - пронеслось у него в голове: «Да вас сейчас!» - он спотыкаясь побежал к дежурному посту: - Где немец?! – проорал он, едва распахнув дверь сторожки. Солдаты повскакивавшие с мест и вытянувшиеся по струнке наперебой стали отвечать: - Не можем знать, товарищ полковник! - Через пост он не пробегал? – подозрительно шипел Лихачев. - Никак нет! - Ясно. Он вернулся во двор: «Тут же ты где то, дрянь такая. Ничего, не уйдешь!», мотаясь по расчищенной дорожке, словно легавая собака он пригибался к земле выискивая след: «У тебя маленькие ножки, где же ты ими прошел?». «Вот где!» - чекист довольно подбоченился, провожая взглядом ведущую за угол здания вереницу следов от ботинок не больше тридцать восьмого размера. Все прочие в этом здании носили сапоги. - Ну да! Отличный план! Идеальный для главного управления разведки РСХА. Я даже похлопаю! Лихачев медленно саркастично хлопал в ладоши, ступая по глубокому снегу ближе к забору, на котором висел Шелленберг, все еще не оставляющий попыток подтянуться. - Ты и вещи собрал! – за забором валялась дорогая дорожная сумка: Куда бежать планировал? Документы то твои у меня в сейфе. Вальтер отцепился от забора, но остался стоять лицом к сетке, поджимая замерзшие ручки. Конечно, ничего он не продумал, это был импульсивный порыв. - Отпустите меня – его голос сильно дрожал: Я не хочу больше находиться рядом с вами. Вы ужасный … - Злобный, отвратительный упырь! – отчеканил чекист и крутанул кистью возле собственного уха: Я помню! И! – он с какой-то дьявольской нежностью погладил Шелленберга по голове: Я тебе этого не забуду, маленький! Пойдем, деточка, пойдем – приобняв упирающегося немца за плечо, он повел его назад в здание, продолжая говорит мягким, зловещим голосом: Вот не хотел тебя трогать, но после таких выданных тобой характеристик мне, я тебя выпорю. Тииихо! – он удержал попытавшегося вырваться Вальтера рядом и прижал к себе сильнее. Подвалы спецслужб всегда похожи. Вероятно, что один талантливый палач когда-то вывел формулу идеального по жути подвала и с тех пор, все архитекторы придерживаются этого эталона при строительстве логова для очередного человеколюбивого управления. - Ключи от четвертой! – крикнул Лихачев в пустое пространство коридора, и вдруг ниоткуда взяла парень, который сразу подошел к нужно камере и отпер ее.   «Старине Мюллеру бы понравилось» - оценил Вальтер тесную комнатушку со спертым воздухом, тусклым окошком под потолком и не крашенными бетонными стенами, в которую его любезным жестом пригласил чекист. Обстановка внутри была типичная, как у всех – деревянные нары из потемневших досок, пропитанные потом и слюной, с багровыми разводами свидетельствующими о том, что кровь порой отмыть не удавалось. Рядом с нарами, конечно же крепко сбитый стул, на случай, когда у офицера устанут ножки. Крюк под потолком, который мог бы выдержать двухсоткилограммовую хрустальную люстру, но к этой обстановке больше подходили корчащиеся в муках люди. Вальтер в отчаянии зажмурился и закрыл лицо руками. «Сейчас начнется!» - он даже не хотел представлять какие изощрённые издевательства может выдумать НКВДшник, сейчас ему бы более всего хотелось быстро получить пулю в голову.   - Позволь поухаживать! – чекист с напускной галантностью, стянул с его плеч пальто и небрежно бросил его на стул. Он, как будто оттягивал момент жестокости, чтобы успеть хорошо им насладиться, ждал, когда атмосфера накалиться до того, что выплеск чистой ярости был наиболее сокрушающий. Генерирующаяся в нем энергия уже сочилась изнутри, обрати ее в электричество, и он бы смог стать великолепным маяком. Вальтер повернулся к нему, все так же держа ладони у лица, потому что всего его трясло. - Ну что? – Михаил Тимофеевич взялся за свой офицерский ремень и одним движением отстегнул бляху: Есть время собирать камни, есть время кидать камни, а сейчас время получить тебе по жопе. Ремень со свистом выскользнул из пояса, чекист сложил его пополам и резко дернул в стороны. Раздался оглушающий щелчок, от которого Шелленберг вздрогнул. Дальше все случилось очень быстро, Лихачев схватил немца за ворот пиджака и рванул книзу, от чего тот, буквально нырнул в пол, перебесив ногу через худое тело, он сдавил его коленями. Вальтер оказался на четвереньках, ребра стиснуло как в тисках, он попробовал вывернуться, но это было тщетно. Лихачев размахнулся, ремень со свистом опустился на хорошенькую попку, чью аккуратную округлость не скрывала тонкая ткань брюк. Шелленберг охнул, широко раскрыл глаза и вытянул шею. Жжение от ремня было неожиданным для него, но не болезненным. Последующие шлепки и вовсе стали доставлять удовольствие. Он стал дышать глубже, и тихо постанывать. «Что происходит?» - Лихачев не слышал криков, а совсем наоборот. Он остановился, недоуменно прислушался, от тех звуков, что издавал Вальтер, его лицо приобретало глупое выражение. И тут он вспомнил! «Ёж твою медь!» - чекист наконец припомнил характеристику немца, в которой сам же когда-то прочитал о том, что тот имеет склонность к мазохизму. «Какого черта я делаю?» - весь интерес к экзекуции сразу испарился, Лихачев упер кулаки в бока и подумал, как абсурдно сейчас выглядит. Шелленберг стал крутить головой, оглядываясь назад, чтобы понять почему все прекратилось. - Что? – теперь уже безэмоционально спросил чекист: Продолжать? - Эм! – Вальтер смущенно поерзал бедрами: Вы же сами этого хотели. Полагаю, вам лучше знать. - Не такого результата я ждал! – он тут же разжал колени и в два широких шага отошел к нарам. Сел, склонился, и стал раздраженно разглядывать бляху на ремне. Вальтер остался на полу, бедра и ягодицы приятно горели, а в его глазах маячил бесстыдный, манящий огонек. Искусанные губы припухли, на щеках играл румянец. Он все еще глубоко дышал. Лихачев смотрел на него, чуть подергивая челюстью, погрузившись в себя, неожиданно он мотнул головой и отвернулся. Вальтер усмехнулся: - Я знаю о чем вы думаете! - Закрой рот! – он машинально закинул ногу на ногу, продолжая смотреть в стену. Через пару секунд, не поворачиваясь, пробормотал: Не сиди на полу, холодно. «Бесстыжий нацист! Знает он. Конечно знает, выгибается как потаскуха» - когда Вальтер присел на нары, Михаил Тимофеевич демонстративно отодвинулся. - Я считаю, что вы были не правы! - Что?! – требовательный тон Шелленберга выдернул чекиста из его мыслей. - Вы сказали, что я всем приношу только проблемы и никому я не нужен. Это не правда! Встретившись взглядом с озадаченно глядящим теперь на него Лихачевым, он уверенно кивнул и продолжил: - Кто бы не был со мной, все относились ко мне с теплом. Потому что я нравлюсь людям, я искренний и умею им сопереживать. - Да, особенно Гейдрих и Кальтенбруннер. - Они такие же как вы! – он снова кивнул в ответ на вспыхнувший злобный огонек в глазах чекиста: Вы верите только в силу и жестокость, а тех, кто не согласен с вами, вы уничтожаете. - Таковы правила, малыш! Это закон природы – сильный выживает, а бессильный погибает. - Мы же не животные. Эти правила выдумываете такие как вы и Гейдрих. Но, забавно то, что потом вы из кожи вон лезете, чтобы стать над ними, когда у вас получается оказаться над законом, вы считаете это успехом. - А ты, значит, презрел честолюбие и просто от скуки лез по головам? - Я просто пытался выжить в вашем мире, где царит боль … - К которой у тебя иммунитет – удивленно скривился Лихачев. - Физическая боль не так страшна, вы умеете уничтожать словами – с горечью проговорил Вальтер и отвернулся. Он всхлипнул пару раз и натужено улыбнулся: - Вы настолько слепы в своей ярости, что пытаетесь сожрать друг друга. Ведь Макс ваш товарищ! - Слушай, Шелленберг! – Лихачев поднял руку, чтобы прервать его: Я не знаю, как ты попал в мир разведки, и я не знаю почему он тебя не отторг как очевидно инородный ему организм, но тебе не место среди нас! Ясно зачем тебя держал Гейдрих, но в целом, ты понятия не имеешь как все устроено в большой игре. Тут нет товарищей, в нашем деле гарантируют успех в работе подозрительность и собранность, а эти твои милые эмоции из радужной страны, тут не живут. И как бы тебя это не расстраивало, система не измениться, потому что ни у кого не написано на лбу что он не предатель. - Но ведь этот человек может быть самым преданным вам! - Оооохх! – Михаил Тимофеевич закатил глаза: Все! Иди к себе. Ты в этом ничего не смыслишь. Вальтер поднялся, сделал пару нерешительных шагов к выходу, остановился и снова обернулся: - Знаете что! – он высоко поднял голову: Даже если Штирлиц и вправду хотел убить меня, я все равно рад, что сейчас ему помог. - Конвой! – заорал Лихачев. Как только дверь открылась, он жестом приказал Шелленбергу уйти.

…

Лето. День был чудесным. Развалины старинного города потихоньку прикрывали горшки с цветами и буйная листва уцелевших деревьев. Обнаженный после бомбежек скелет Нюрнберга начал обрастать новыми зданиями, магазинчиками. Хотя еще повсюду царила нищета и голод, это лето давало жителям новую надежду, посреди дворов разбивались огородики, теплицы, в некоторых даже появлялись сетчатые ящики с несушками. Рейнс любезно подал Бернадоту чашку с чаем: - Как вы добрались, ваша Светлость? - Благодарю, прекрасно. Сегодня я насладился поездкой, машин на дорогах почти нет, а погода стоит дивная! - Я рад это слышать! Как поживает милый Вальтер? - Он скучает. Его услуги свидетеля более не требуются, однако же, УСС никак не желает уладить все эти дела и отпустить его. - Да! – полковник растерянно поиграл губами: Вот в чем дело, господин, оказывается, это дело так просто не решиться. - Вы можете говорить откровенно – настроение графа тут же ухудшилось. - Вальтера будут судить. Фольке немного пригнул голову и сжал кулак, чтобы удержаться и не вспылить. Взяв себя в руки, он резко спросил: - Вы намеренно не сообщили мне об этом раньше? Я бы уже мог вывезти его отсюда! Разве ваши руководители не давали слова о том, что судить Вальтера не будут? В чем дело? - Не нужно, ваша Светлость! – Рейнс взял благодушный тон: Мы оба с вами знаем, что вывезти его вряд ли удалось бы … - Отчего же? – Фольке перебил его: Англичане вывезли его без всяких проволочек, думаю, что русские могли бы забрать его без похищений, везли бы с почетным караулом, а дальше в какой ни будь Тюмени, Вальтера бы ни одна живая душа не нашла. - Что ж, тут я не могу спорить, русские, конечно, могут многое – он хохотнул: Я, признаться, все еще с содроганием вспоминаю как они решили в канун Нового года устроить салют над Берлином из артиллерии. Бедные жители побежали в бомбоубежища. М-да. - Итак, в чем хотят обвинить мое сокровище? - Изначально, планировалось отдельное судебное заседание, так как Шелленберг занимал высокий пост в СС, был правой рукой Гиммлера, и создавалась опасность – он все ниже пригибал голову под пристальным взглядом графа: Что его могут приговорить к пожизненному заключению или … - он замолк и неопределенно покачал головой. - Или? Его бы приговорили к смерти, так что ли? Убили бы его?! - Этой опасности больше нет! – Рейнс поспешил исправить положение: Вальтер будет проходить по делу Вильгельмштрассе, там не будет страшных фотографий казней и прочего, спокойный процесс, много обвиняемых, мальчик легко там затеряется. Мы дадим ему самому выбрать адвоката, а остальным его назначат. Главным обвиняемым на этом процессе будет Вайцзеккер. Похоже, что его увещевания не сильно успокоили графа. Фольке нервно качал ногой и сосредоточенно думал, наконец, он не выдержал и вскочил: - Как долго все это будет продолжаться?! Когда заседание? - Помилуйте, обвинения еще не предъявлены! Пока не закончиться большой процесс, вряд ли что-то сдвинется. - Что ж! – граф обхватил себя руками и глубоко вздохнул: В любом случае я благодарен вам, за то, что вы помогаете бедняжке. - Я лишь хочу компенсировать Вальтеру то ужасное похищение! Я чувствую свою вину за произошедшее. - Спасибо вам, полковник! Они пожали руки и Бернадот откланялся. Теперь ему предстояло как-то объяснить мальчику то, что его заключение еще надолго. Погрузившись в размышления, он приказал ехать в советский штаб. Там его машину уже хорошо знали и едва Роллс Ройлс подъехал к воротам, шлагбаум уже был открыт. Солнышко припекало, от хромированных частей машины разбегались по двору солнечные зайчики. Фольке неосознанно взглянул в сторону второго этажа, и замер. Снова медленно поднял голову и увидел сидящего на окне Вальтера, который беспечно ботал голыми ножками снаружи. Показалось, что граф перестал дышать, он плавно, не совершая никаких резких движений подошел к зданию, не отрывая глаз, и с улыбкой спросил: - Милый, что вы делаете? - Сижу! - Пожалуйста! Заберитесь обратно в комнату. - Но! Ничего не будет, это не опасно, я надежно сижу. - Пожалуйста! - Хорошо. Фольке дождался пока мальчик втянет ножки внутрь комнаты, сокрушенно покачал головой и поскорее пошел к нему.     - Не делайте так больше, я умоляю! – он обнял Вальтера: Одно неосторожное движение и вы выпадете на камни! - Мне тут совершенно нечем заняться! - Это не повод подвергать себя опасности. Вальтер прижался лицом к его груди и обхватил ручками за талию: - Сюда никого, кроме вас, не впускают. Фольке опасливо взглянул в сторону, догадываясь о чем идет речь: - Ирэн не пустили? - Нет. - Вот как. – его глаза плутовато бегали, но жалобно прильнувший к нему Шелленберг этого не видел. В действительности, он никому ничего не сказал про Ирэн, поэтому она и не смогла пройти через пост. Граф намеренно препятствовал ее появлению, ему было не ясно откуда она вообще узнала о том, что мужа содержат здесь. «Живи уже свой жизнью, милая! Разве тебе не хватает денег?» - он слегка досадовал только о том, что ее попытки встретиться огорчают Вальтера. Элегантными движениями ладоней, Фольке гладил своего прелестного мальчика по спине, вниз и вверх, немного задерживаясь пальцами в волосах. Следовало сообщить плохие новости о предстоящем суде, и он не знал с чего начать этот удручающий разговор. Пусть подождут эти тяжбы, решил граф и тихо спросил: - Давайте немного полежим, что скажете? - О, пожалуйста! Я так устал быть один! «Конечно ты уже совсем измотан, мое несчастное дитя!» - укладывая Вальтера на себя, Фольке сразу задрал на нем рубашку и запустил под нее ладони. С другой стороны, это было так удобно! Мальчик теперь принадлежит только ему одному, ждет его, скучает. По сути, он теперь стал для него всем миром, это льстило его самолюбию. «Он будто мой личный маленький зверек. Плохо, наверное, так думать» - Бернадот улыбался, чуть приподняв брови: «Но это так приятно! Я могу делать с ним что захочу! Это дьявольское искушение!». Стремясь утвердиться в своих тайных желаниях, он резко опрокинул Вальтера на спину и навалился сверху, впиваясь грубым поцелуем в шею. «Дааа! Как мило ты стонешь. Беззащитный малыш. Я могу сделать тебе немного больно» - он сильно сжал зубы на плече, отчего Шелленберг скривился и жалобно захныкал. «Ооо! Не нужно! Не надо плакать» - Фольке снова стал нежно касаться губами тонкой кожи, осторожно, словно разворачивая подарочную упаковку, он расстегивал рубашку, чтобы добраться до трепетной груди. «Где же мои сладкие клубничные леденцы?» - из-под белоснежной ткани показались соски, он умилился: «Ну что за прелесть?». Невероятно приятно так лежать! Слушать мягкое сопение чудесного создания, наслаждаться касаниями, поцелуями. Фольке заметил, что животик Вальтера стал круглее, он прихватил пальцами небольшой жирок: - Ваше здоровье улучшается, видите, вы набираете вес. Раньше у вас были очаровательные щечки, да? Было бы чудесно видеть вас таким же мягким. - Это потому, что я почти не двигаюсь тут, вот и толстею. Когда меня отпустят? Бернадот тяжело вздохнул и печально посмотрел на него. - Что? – Вальтер сразу уловил его настроение и заволновался: Что-то не так? - Я обязан сказать вам, хоть мне это нелегко. Американская сторона хочет судить вас. - Но, почему они сразу меня не обвинили?! - Нет, нет! Не в этом процессе. После этого, большого, будут отдельные небольшие суды, только под председательством США. Вас включат в список обвиняемых по делу Вильгельмштрассе. – он смотрел на внезапно потухший взгляд Шелленберга и не знал, как его утешить: Проявите терпение, мой милый, ничего другого нам не остается. - Я устал! – Вальтер вывернулся из его объятий и вскочил с кровати. Он схватился за голову сильно сжал ее и закричал: Я не хочу больше быть предметом мебели!!! У меня ничего не осталось! – он метался по комнате, пугая графа: Я – вещь! Меня можно переставлять с места на место, можно поставить в шкаф и забыть там на пару лет. Ведь вещи нужны только для чьих-то потребностей, у самих вещей их нет! - Все, довольно! – Фольке уверенно подошел к нему и обнял: Хватит! Мы справимся с этим! Я предоставлю вам лучших адвокатов. - Я больше не могу! – он надрывно шептал, мотая при этом головой. - Я не позволю вам просто взять и сдаться! У вас сильный характер, вы не можете опустить руки. Когда-то вы бились с тиранической системой, и вы отобрали из лап этой мерзкой системы тысячи невинных душ! А это какой-то суд! У нас все будет хорошо, дорогой, поверьте мне. - У нас?! – Вальтер поднял умоляющий взгляд на него. И граф, взяв его личико в свои ладони, глядя прямо в глаза, серьезным тоном повторил: - У нас!             

…

Только что прошел дождь, наполнив влагой распустившиеся бутоны роз, некоторые из них стали так тяжелы, что начали гнуться к земле, когда они опускались слишком низко, то вода из них выливалась и прекрасные цветы, повинуясь упругим стволам снова устремлялись к небу. Вольф осторожно вытряс несколько бутонов, которым не хватало веса что бы избавиться от последствий дождя самостоятельно. Он осмотрел кусты, срезал пару листьев со странными пятнами и отправился в сад. После войны американцы побоялись сажать генерала, который лично беседовал с Даллесом, на скамью подсудимых, ведь у союзников сразу появилось бы к нему много вопросов. Наспех выдав ему короткую путевку в трудовой лагерь, янки вздохнули с облегчением, избавившись от его показаний на четыре года, а там уже все бы и позабылось. А что бы высший военный чин не был ничем уязвлен, его направили на работы в яблоневый сад, жил он в прелестном коттедже, окруженном розами и по большей части был там управляющим. Вольф любовался созревающими плодами, прогуливаясь по идеальным дорожкам между деревьями, его сопровождал красивый курцхаар. - Вот, Эцэль – обратился он к собаке: Когда соберем урожай, можно будет поехать на охоту на уток. Знаю, что ты очень хочешь! – погладив умного пса, отчаянно машущего обрубком хвоста, по голове, он расправил плечи и удовлетворенно вздохнул. Осматривая яблони, генерал вдруг вспомнил про грядущие приговоры в Нюрнберге и задумался. Он никогда не верил в сверхъестественные штучки, которыми увлекался его бывший шеф, но те события, что ему лично пришлось пережить и их последствия трудно было объяснить с точки зрения логики. Мысленно он вернулся в апрель прошлого года, когда Гиммлер неожиданно спросил его: - Вы попросили прощения у Вальтера? Тогда он удивился: - А что я сделал? - Бросьте, Вольфхен, бросьте! Вы знаете, что вы сделали. Смотрите, круг сужается. Кто-то из вас будет следующим, а я не желаю потерять вас, когда мы начали диалог с УСС. - Прошу прощения, рейхсфюрер, но я не понимаю, о чем вы! - Канарис, считайте, уже покойник. – голос главы СС звучал вкрадчиво, будто бы его кто-то подслушивал: А до него Гейдрих и Небе. Вас осталось трое. Мюллера и венца абсолютно не жалко, но вы сегодня же объяснитесь с Шелленбергом! Я настаиваю! - Уж не намекаете ли вы на то, что мальчик нас проклял? – Вольф едва смог скрыть усмешку. - Именно проклял! – зашипел Гиммлер: Вот увидите как рок настигнет тех двоих, это случиться очень скоро. Это воронка, Карл! Она затягивает вас по одному и закроется она на Кальтенбруннере! Лай собаки выхватил его из воспоминаний, подобрав с земли брошенную кем-то лопату, он понес ее к хозяйственному ящику, задумчиво бормоча: - Закроется она на Кальтенбруннере. В тот день, сидя в дьявольском круге среди возбужденных коллег и проституток, Эрнст желал стать последним, умоляя высшие силы дать ему возможность щелкнуть по носу Гейдриха, когда эти силы ему помогли, он принес в жертву девственницу. Последним он был и теперь, только в этот раз перед ним маячила виселица. Цикл замыкался. Мог ли бедный, опороченный мальчик призвать само провидение для свершения мести? Гиммлер в это верил и сам старался никак с Шелленбергом не конфликтовать, а Карла уговорил добиться от него прощения. И вот, как по волшебству, именно Вольф, в итоге, остался жив. Карл одобрительно похлопал суетящегося Эцэля по лоснящейся шкуре за то, что тот ловко прогнал настырного зайца, и подумал о Вальтере: «Где же этот милый мальчик? Похоже, что его не держат в тюрьме. Ах да! Его ведь опекает граф» - он всегда вспоминал о нем с нежностью и порою даже скучал. - Давай, подойди поближе! В тот день, когда Гиммлер потребовал извиниться перед Шелленбергом, Вольф вызвал главу шестого отдела. Стоя у стола, затянутый в свой генеральский китель, он усмехался, размышляя об абсурдности этой ситуации и Вальтер, войдя в кабинет, немного растерялся увидев его кривящегося от смеха. - Идем, идем, у меня к тебе разговор, дитя! Знаешь – он приобнял младшего товарища за плечо: Я вот вспомнил про то утро у Гейдриха. Не бойся! – Вальтер дрогнул и ему пришлось успокоить его: Скажи мне честно, ты думал о том, что было бы, если за столом остался не Доктор Кальтенбруннер, аааа … Допустим, я?! - Честно признаться нет, я об этом не думал – смущенно проговорил Вальтер. - Я считаю, что мы с тобой кое-что должны прояснить – он подвел его к дивану: Присядем? Угостить тебя чем ни будь? У меня есть бутылка Болгери, подожди, в Германии его почти не найти, я привез три ящика из Тосканы. - Вы считаете вино уместным при подобных разговорах? - Мне нужно промочить горло, для храбрости! Карл вытянул тугую пробку и разлил вино по бокалам, потом достал из шкафчика вазочку с орехами и шоколадом: - Выбирай что нравиться. Или приказать принести сыр? - Спасибо, вы очень любезны, но давайте обойдемся тем, что есть. Что вы хотели сказать? Едва ли это было любопытство, скорее Шелленберг хотел побыстрее избавиться от этого разговора. Генерал залпом выпил пол бокала и вернулся на диван прихватив всю бутылку: - После того как адмирала приговорили, рейхсфюрер считает, что это проклятье! - Рейхсфюрер слишком увлекается оккультизмом, так всегда было. - Кхм! – Вольф с усмешкой проглотил очередную порцию вина: Ты еще не знаешь, кого в этом деле назначили ведьмой! - Кого? - Тебя! Вальтер уставился на него недоуменно сдвинув брови: - Что? Вы думаете, что я проклял адмирала? - Не только его – Вольф игриво поднял брови: Помнишь про утро у Гейдриха? Всех нас! Всех, кто там был. - Абсурд какой-то! - Нууу – голос генерала стал тоньше: Какой-то колдун. У Гиммлера их изрядное количество, ты знаешь. Сказал ему, что Гейдрих был проклят, оттого и умер. И за ним идет цифра шесть. Якобы открылся какой-то портал и умрут шесть человек – он снова стал внимательно вглядываться в Вальтера, наблюдая за его реакцией: Что думаешь об этом? - Ничего не думаю. Я в этом ничего не понимаю. - Правильно делаешь! Признаться, я и сам ни черта не понял, но все-таки подумал, что вдруг ты считаешь меня мерзавцем. Мне бы этого не хотелось. Потому что – они встретились взглядом: Я на самом деле хорошо отношусь к тебе и считаю, что Гейдрих поступил неправильно. Если бы – он стал смотреть на свой бокал: Я остался последним, я бы тебя не тронул. Мне жаль, что я не сообразил сразу и поспешил оттуда убраться. Генерал пару мгновений молча собирался с мыслями и снова посмотрел в глаза Шелленбергу: - Я не думал, что кто-то сделает это с тобой. Я вообще не понимаю, как все сразу согласились на это. Все еще не понимаю. И даже теперь, сидя в этом саду, спустя годы, он не понимал. Карл набрал в легкие побольше воздуха, раздувая ноздри, приятно было вспоминать, проживать эти моменты пока они еще не поизносились в памяти. Сейчас бы сюда Вальтера и ту бутылочку красного! Как было бы славно поболтать! Он мечтательно улыбнулся, потом подозвал собаку и медленно пошел назад.

…

- Виновен! Эрнст даже бровью не повел. Исход был понятен, настало время платить по счетам. Этот чек закрывался его жизнью. Смертный приговор! Он тяжело повернулся и пошел к лифту, перед самым выходом обернулся и сдержанно поклонился судьям. Когда веревка стянет его шею, мир станет лучше, а может и не станет, но какое ему теперь дело? Кальтенбруннер вернулся в свою камеру и жалобно поднял брови, глядя в никуда. Наедине с собой можно побыть ранимым и хрупким. Он закурил. Почему-то в голове не было ни одной мысли, вообще ничего. А есть ли смысл думать? О чем? Нос зачесался, он поскреб его пальцем и сделал очередную затяжку. Сколько раз ему говорили, что такое курение его убьет. Эрнст усмехнулся и втянул дым поглубже. Спустя шестнадцать суток он вошел на эшафот.