вкус твоих слез.

      1 сентября. 7:40        Ебучий сентябрь. Начало одиннадцатого класса. Как я до него дополз? Сам не понимаю. Знаю одно — с горем пополам, но я закончу эту ссаную школу. А пока мне остается проживать девять месяцев в месте, которое ассоциируется у всех адекватных людей с адом или тюрьмой.        Влетев в домашние тапки, я прошмыгнул на балкон. Солнечные лучи обожгли голую спину, приятно ее нагревая. Пачка сигарет, что лежала на балконе, слегка отсырела и запах мокрого табака заставил меня поежиться, хотя, парочку сигарет все таки остались сухими, что не могло не радовать. Выхватив сигарету с красной пачки, я поджег ее в своих губах, попутно вдыхая ядовитые пары дыма, что расселялся в легких, потихоньку уничтожая их.        В поле моего зрения попала знакомая красная машина, что парковалась у дома напротив моего. Это заставило мои глаза прищуриться и внимательно всмотреться в номера.        — Соизволила вернуться к началу учебного года… — я прошипел эти слова с особым наслаждением. Ева — та, ради которой я готов ходить в школу хоть каждый день. Эта девчонка является моим развлечением; является моей грушей, на которой я могу выплескивать все свои эмоции; является той, кого я ненавижу до чертиков.        Дверь красной Хонды открывается с небольшим скрипом и с заднего сиденья спрыгивает рыжая девчонка, попутно стягивая за собой свои чемоданы. Её отец — Роман Витальевич — выхватывает с ее рук тяжелые сумки и пятится в подъезд. Однако, сердце мое будто замирает, когда взгляд огромных зеленых глаз метнулся прямо в сторону моего балкона. Это действо заставило меня шугнуться, но я все же остался сдержанным и, выкинув окурок за балкон, зашел в свою комнату.        — Готовься к новому сезону, Ева Никольская.

***

       — Ма, я не надену этот пиджак, окей?        — Ваня, ну праздник сегодня.        — Какой это к черту праздник?        Моя мать иногда вела себя раздражающе. Не понимаю, зависит ли это от моего настроения, но она никогда не делала чего-то нового. Одни и те же её действия в одни дни могли меня раздражать, а в другие дни вызывать теплую улыбку. Однако, ее настойчивость на том, чтоб я надел чертов пиджак, была сейчас не кстати.        — Там Ева приехала… — особенно грустно сказала она, — не ходил к ней?        — Нет, не ходил.        — Но вы ведь так хорошо дружили.        — Мам, хватит уже, — уровень моей агрессии нарастал, а руки машинально сжимались в кулаки, заставляя ногти впиваться в кожу, оставляя кровавые вмятины на ладонях, — не говори мне ничего про нее!        Вылетая с комнаты, я попутно захватываю злополучный пиджак, лишь бы матери было спокойно, и с неподожженной сигаретой меж зубов выхожу с квартиры, захлопывая входную железную дверь.        Меленин уже сидел на площадке у моего дома и, видимо, я немного опоздал. Его коротко стриженная бошка была видна из-за куста, который благополучно посадила бабулька с соседнего подъезда прямо перед детской площадкой. Пиная камни, что попадали мне под ноги, я уверенно шел к Меленину. Его лаковые туфли, которые он надевает третий год подряд, меня до сих пор смешили своим тупым носком, который был, ну, точно квадратным. Однако, Мелу нравится, так что я ничего больше на счет туфлей ему не говорил.        — Привет, Кис, — мазолистая рука Меленина протянулась ко мне и я, как и обычно, приняв дружеский жест, сел на качель рядом с корешем.        — Здарова. Сори, что опоздал. Мать заставляла надеть злоебучий пиджак, — банка холодного пива оказывается у меня в руках и я с особым наслаждением открываю ее, жаждя скорее насладиться хмельным напитком.        Скрип старой советской качели раздался по всему двору. Они, по сути, никому тут не упёрлись. Раньше от скрипа их смазывал дедок с моего подъезда, но пару недель назад старик помер от остановки сердца. Жаль. Мужик был что надо.        — И че выкабеливался? Нормальный пиджак.        — Да жарко, сука.        От обсуждения старого синего пиджака и распития алкоголя нас отвлек звук открывающейся домофонной двери. Мы переглянулись и кинули свой взгляд в противоположную от моего дома сторону. Ухмылка неконтролируемо образовалась на моем лице. Рыжая девчонка вышла с сырого старого подъезда, болтая с кем-то по телефону, а в другой руке теребя заевший замок на сумке. Мое внимание привлек ее внешний вид: строгая белая рубашка была заправлена в ее черную облегающую юбку, которая так четко обтягивала ее округлую задницу. Виляя бедрами, она удалялась за угол дома. Ей богу, если бы рубашка была бы такой же обтягивающей, как и юбка, то моей эрекции было бы не избежать.        — Даже в выпускном классе ты будешь издеваться над ней? — минуту моего наслаждения прервал Меленин, который больше не наблюдал за рыжей бестией, а, как оказалось, пристально смотрел мне в затылок.        — Конечно, разве этот год отличается от предыдущих? — я жадно облизал губы и уже представлял в голове, какие проделки я буду устраивать в течении этих сладких девяти месяцев.        — И когда же ты перерастешь это?        — Наверное, никогда, мамочка, — с особой долей сарказма выдавил я, потушив бычок об железное крепление качели.

***

       — Теперь мы даём первый звонок! — писклявым голом выдавила наша директриса.        Я ненавидел линейки и больше предпочитал не ходить на них, но сейчас я пошел в выпускной класс, так что, хотяб ради приличия, на линейке пришлось присутствовать. Огромный задний двор школы был заполнен учениками и их родителями. Горячее солнце палило прямо на нас, напекая, по крайней мере, мою макушку точно. Поэтому пиджак, что всунула мне мать, страннейшим образом накрывал мою голову, спасая от лучей. Не самый выигрышный вариант, но лучше, чем ничего. Из мыслей и наблюдений за первоклашкой на плече моего одноклассника меня выбил хохот справа от меня и, выглянув с толпы, я начал пристально смотреть на источник выразительного смеха. Ева Никольская. Посмотрим, как ты будешь смеяться весь учебный год. Только вот, и мой взгляд не остался без внимания. Яркие зеленые глаза рыжей бестии с недоверием смотрели на меня, а улыбка сползла с женского лица. Думаю, она поняла, что первое сентября, то есть начало нового периода испытаний для нее, не может быть хорошим и радостным праздником априори.        — Одиннадцатый «А», можете проходить в школу на классный час, — снова пропищала миниатюрная женщина с седым волосом. Ее голос всегда заставлял меня морщиться и прикрывать уши, лишь бы не слышать ни слова, сказанного этой дамочкой.        Зайти в школу — получить глоток свежего воздуха. Выпускной класс заходил в школу первыми, так что пустой холодный холл освежил меня, заставив стянуть нагревшийся пиджак с головы. Стены школьных коридоров эхом отражали наши голоса, пока мы шли прямиком на третий этаж в наш кабинет.        Кабинет, кстати, никак не изменился. Разве что, принесли новые растения, зеленые стены освежили покраской, а потолок побелили. Моя любимая парта была свободна, поэтому я прошмыгнул именно к ней, чтоб никто из одноклассников не успел ее занять.        Стул у окна был благополучно занят мной, а рядом устроился Хенкалина, бурча себе что-то под нос и засматриваясь на молоденькую училку, что была нашей классной руководительницей с середины прошлого года. Слушать наставления про ЕГЭ было не в моих интересах, поэтому я не нашел занятия лучше, чем рассматривать просвечивающуюся застежку лифчика особы, что сидела передо мной. Ее грудная клетка вздымалась от каждого смешка, что она неаккуратно роняла при диалоге с подругой.        — Никольская, помолчи, а, слушать мешаешь, — с упреком вылетело с моих уст. От этого рыжеволосая особа повернулась и с презрением окинула меня взглядом. Но она не проронила ни слова. Боится?        — Кис, отстань уже от девчонки, а? Она ж тебе ничего не сделала, — возражение Хенка запустило вспыльчивый механизм в моей голове. Я старался держаться.        — Слышь, Хенкалина, я сам разберусь че мне делать, а че нет.        Тот лишь хмыкнул на мой ответ и продолжил записывать в заметки какую-то хуйню, которую рассказывала классная. Интересно, как долго Хенкалина продолжит бегать за ней? Наша классная была еще и новым учителем русского и литературы, так что на ее уроки Боря ходил с удовольствием. Даже в бланке с предметами ЕГЭ, которые нам выдали пять минут назад, он поставил галочки напротив ее предметов. Мой же бланк все еще оставался пустым.        — Я собираю бланки и через неделю отправляю все документы в образование, так что у вас есть неделя, чтоб поменять предметы, если вдруг передумаете, — цокнье каблуков доносилось на нашем ряду.        Черт, в моем бланке не стояло ни одной галки! Не долго думая я отметил два предмета, которые нужно сдавать обязательно и один черкнул наугад. Этим предметом являлась география.        — Очень оригинально, Кислов. Настолько мне известно, вы и в ОГЭ выбирали этот предмет, — училка обвела меня и мой бланк, который держала в руках, оценивающим взглядом. Все считали, что я совсем тупой для того, чтоб выбрать более сложный предмет. Ведь география из списка действительно являлась самой легкой. С другого угла класса послышались смешки, но в одну секунду они утихли, когда я метнул на источники смеха пронзительный взгляд. Но эти усмешки меня волновали не так сильно, как усмешки рыжеволосой бестии с парты передо мной.        — Спасибо, мне известно, что я очень оригинален.

***

       Стоя в школьном коридоре, парни бурно обсуждали ебучее ЕГЭ, которое меня, в общем-то, не сильно волновало. Меня волновала только рыжая макушка, что протискивалась среди толп прямиком к женскому туалету. Думаю, пора напомнить ей, что новый учебный год — не повод для смеха, а тем более у нее.        — Скоро вернусь.        Сквозь мелких первоклашек мне все таки удалось пробраться к женскому туалету. С него как раз выходила какая-то восьмиклассница.        — Слышишь, в женском кроме рыжеволосой девки кто-то еще есть?        — Н-нет, — ее глаза округлились и она заикнулась. Кажется, я сказал все слишком грубо и напугал ее, дернув за рукав свитера. Хотя, похуй.        — Спасибо, четырехглазик.        Отодвинув мелкую девчонку в очках, я открыл дверь в женский туалет и закрыл его на замок за своей спиной.       Вот она. Никольская стоит возле раковины, смотря в большое зеркало и подкрашивая губы какой-то коричневой помадой. Только, увидев меня, она дрогнула. Взгляд ее зеленых глаз метнулся на меня и снова в зеркало. Она умело пытается создавать вид, что ей абсолютно все равно. Но ведь только пытается.        — Смешно тебе, Никольская, — я аккуратно и вальяжно подошел к девчонке со спины.        — О чем ты, Кислов? Я тебя не понимаю, — она повернулась на меня, строя из себя глупую и непонимающую девочку.        — Не притворяйся, Ева. Ты все прекрасно понимаешь.        — Слушай, что тебе нужно? Дай мне спокойно провести последний год в школе и мы больше никогда с тобой не увидимся.        — Ты ведь понимаешь, что это невозможно, — я, сам того не контролируя, пожирал ее тело взглядом, стиснув губы в тонкую нить.        — Ваня, прекрати издеваться, — голос ее перешел с саркастичного на более серьезный, что заставило меня взглянуть в зеленые глаза и подойти ближе, поставив две руки по обе стороны от ее бедер на раковину, не давая ей лишний раз шевельнуться, или, что хуже, уйти отсюда.        — Почему же я должен прекратить это, милая?        — Ч-что я сделала тебе?        Нет-нет-нет, только не это. Кажется, ее глаза начали слезиться, а голос дрогнул.        — Почему ты думаешь, что сделала мне что-то? — я приклонил голову вбок, рассматривая ее идеальный профиль.        — Почему в один момент ты стал так ко мне относиться? Мы ведь, — она остановилась, будто думала, продолжать ли ей говорить начатое, — мы были друзьями.        Очередной дождливый день. Мне девять лет. Моя темная комната освещается одной лишь настольной лампой. Я сижу на полу и уничтожаю пальцами новый фингерборд, катая его по сделанным из старых книжек препятствиям и рампам. В моменте, на стену упал клочок света и тут же пропал. Это была Ева. Она наконец-то вернулась с рисования. Я достал фонарь из прикроватной тумбы и подбежал к окну. В окне дома напротив я видел тусклую тень. Послав одну вспышку в ее окно, я заметил, как ее тень зашевелилась. В ответ она послала мне еще две вспышки. Это значило «как дела?». Три вспышки я послал ей в ответ, говоря о том, что у меня все хорошо. А также послал ей такие же две вспышки, задавая ей встречный вопрос. Только вот, ответных вспышек не последовало. Повторно послав ей вспышки,я надеялся все таки получить ответ, но эта попытка была тщетной.        Что такое? Почему она мне не отвечает?        Отстранившись от окна я подбежал к пошарпанному комоду, вытаскивая оттуда старые спортивные штаны с тремя белыми полосками. Натянув их на себя, я прошмыгнул мимо комнаты матери так, чтобы она меня не заметила, ведь время было уже за шесть часов вечера. Мама говорит, что это поздно для того, чтоб выходить гулять. Но я так не считаю. Мне уже девять, в конце концов. Обув старые кроссовки, я аккуратно открыл входную дверь и выбежал с квартиры. Направлялся я в дом напротив.        Дождь на улице действительно лил ужасный. Но мне срочно нужно было преодолеть эти тридцать метров, чтоб попасть к Еве. Около соседнего подъезда была замечательная клумба, в которой росли белые огромные бутоны. Мама говорила, что эти цветы называются Пионами. Накинув капюшон кофты на голову, я подбежал к клумбе и с трудом начал отрывать цветки.        — Чего творишь, паразит? Не для тебя я их садила! — с балкона первого этажа выглянула очкастая женщина с седым волосом и серым котом в руках.        — Простите, бабуль! — с усмешкой выкрикнул я и с тремя цветками рванул к соседнему дому, чтобы не мокнуть дальше.        Только вот на детской площадке с столкнулся с Евой, что тоже куда-то бежала.        — Стой, Ева, а ты это куда? — я был в недоумении.        — К тебе, а ты?        — А я к тебе, — выдал я и мы с Евой громко рассмеялись, продолжая стоять под дождем и промокать до нитки, — это тебе, кстати, — я вытянул руку с цветками из-за спины, пихая их прямо к ее лицу.        — Ух ты! Где ты их достал? — с восхищением спросила Ева, принимая от меня неожиданный подарок.        — Да так..        — Мы никогда не были друзьями, Ева, никогда, слышишь? — сквозь зубы процедил я, наклоняясь ближе к ее уху.        — Не говори так, придурок! — кажется, у нее начинается истерика. Немного отстранившись, я взглянул на ее лицо. Зеленые глаза, что, страшно признаться, манили меня так же, как сатива, мутнели за накатывающей их пеленой слез. Уголки ее губ дрожали и, ей богу, в голову закрадывалась мысль, что я полный мудак.        — Ты сама все испортила, Никольская.        — Что? Как?        Вот это вопрос действительно меня озадачил. Четыре гребаных года я издевался и всячески подкалывал девчонку, что была для меня другом раньше, потому что не смог рассказать ей о детской обиде.        Мой день рождения. Мне исполняется тринадцать лет. Сегодня я должен идти к Еве на ночевку. Вообще-то я хотел провести весь день с ней, сходить покушать в макдак, что открылся у нас в городке пару недель назад, и покататься на аттракционах на нашей набережной. Но к моему глубокому сожалению Ева сегодня весь день была занята и должна была появиться дома только вечером. В наших планах был фильм с Джимом Керри в главной роли, пицца, картошка фри и молочные коктейли. Но эти планы пришлось перенести на вечер из-за неотложных дел Никольской.        — Ванюш, тут тетя Шура приехала, — раздался крик матери с прихожей и, оторвавшись от компьютерной игры, я выбежал в коридор. Седая женщина стояла в проходе с распростертыми объятиями, в которые я влетел в эту же секунду, получив поцелуй в макушку.        — Ванечка, с днем рождения! Так вымахал, — она осматривала меня с ног до головы, любуясь, — даже и не знала, что тебе подарить, но остановилась на этом.        В мои руки попал маленький подарочный пакет и мой любимый сметанный торт. Поблагодарив тетю Шуру за подарок, я вновь скрылся за дверью своей комнаты. Раскрыв крафтовый пакет, я вытащил оттуда кусок блой ткани и аккуратно развернул его.        — Вау! — в моих руках оказалась белая футболка с изображением группы в масках, а над ними было и название группы «Slipknot». Я мигом натянул подаренную тетей Шурой футболку, что оказалась немного велика мне, но так ведь даже лучше. Прослужит дольше.        Я выбежал в кухню, вертясь и показывая маме обновку. Она похвалила подарок и переглянулась с тетей Шурой. Ведь женщина не знала о моих увлечениях. Значит, о любимой группе ей сказала мама.        Отведав сладкий торт с чаем в кругу матери и тети Шуры, я ускакал в свою комнату и прильнул к окну, ожидая, когда Ева вернется домой. И она вернулась. Но не одна. Она шла за руку с мальчиком из параллели. В сердце мое вонзился огромный кинжал, проливая внутри меня капли алой крови. На прощание он ее обнял. В сердце вонзился второй кинжал, проливая ручей крови. Когда его губы коснулись ее губ, я окаменел. В сердце вонзился третий кинжал, проливая море крови, заставляя в ней захлебываться.        — Действительно не знаешь, Ева? — уголки и моих губ опустились, оставив зверскую ухмылку в прошлой минуте. Она отрицательно помотала головой, шмыгнув носом.        В туалет начали долбиться какие-то девки, крича что-то о том, что тут кто-то утонул. Но мне было настолько насрать. Думаю, что Еве тоже.        — Мы были лучшими друзьями, Кис, что стало? — вновь ее голос дрогнул, — ты никого ко мне не подпускаешь, но и не возвращаешься сам. Только издеваешься.        — Хорошо, — я оттолкнулся руками от раковины, достигая метровой дистанции между нами, — хочешь знать — узнаешь, — я сложил руки за спиной, опираясь на кафельную стену.        Ева выжидающе смотрела на меня. Ее взгляд пытался выдавить из меня хоть слово и оставить долгое молчание позади. Только вот я не торопился все рассказывать.        — Мой день рождения. Мне исполнялось тринадцать, — ком подошел к горлу, но я нервно сглотнул, пытаясь протолкнуть его назад, — Ты не могла провести со мной день, поэтому я ждал вечера. Я попросил у мамы деньги, чтоб сводить тебя в макдак, а потом покататься на аттракционах. В моем представлении это должен был быть идеальный день рождения.        Ева смотрела на меня так, будто начинала понимать о чем я говорю.        — Но ты не смогла выделить мне этот день. Я подумал тогда: «Ну ладно. Если она действительно занята, то я подожду вечера. Мы закажем пиццы, картошки фри и молочных коктейлей, я приду к тебе на ночевку и мы включим фильм с нашим любимым Джимом Керри,» — на секунду я задумался, стоит ли мне вообще продолжать это рассказывать, — Такие планы у меня были, забавно, да? — я нервно усмехнулся.        Кажется, к ее глазам начали подступать слезы, а носом она шмыгала все чаще и чаще. Она дрожала, но продолжала смотреть в мои карие глаза, вынуждая меня рассказывать историю дальше.        — Все еще не понимаешь?        — Нет, — врет. Нагло врет мне в лицо. Я понимаю, что она знает, о чем я сейчас скажу ей.        — Хорошо, я продолжу, раз ты умело делаешь вид, будто не знаешь, о чем я говорю. В этот день я был абсолютно счастлив. Видела у меня футболку «Slipknot»? Мне в тот день ее подарила тетя Шура. До сих пор ее ношу, — вновь вырвался нервный смешок, — Я был счастлив до одного момента.        Мой взгляд метнулся с дрожащих коленей Никольской на дверь, ручку которой буквально вырывали девушки за той ее стороной.        — Я смотрел в окно и ждал, когда же ты вернешься домой. Ты вернулась, но была не одна. Ты была с Петровым, — я сглотнул вновь подступивший к горлу ком, — Знаешь, мне больно от того, что ты провела мой день рождения с ним, а не со мной.        По щеке Евы пробежала слеза, оставляя за собой соленую дорожку и неся каплю туши к шее.        — У вас было типа «свидание», — отметил я, ставя в воздухе ковычки.        — Ваня... Ты молчал... — она всхлипывала и смотрела мне прямо в душу.        — Я не договорил, — я отвел взгляд в пол, — Тогда я провел день рождения дома, а ты звонила мне. Не задавалась вопросом, почему же я не отвечаю на звонки? Хах, ведь все оказалось так просто. Ответ на ладони был.        — Ты даже не попытался поговорить со мной.        — Я ни с кем не хотел разговаривать.        — Прости меня, — она делала неуверенный шаг вперед, вытирая тыльной стороной ладони слезы.        — Я любил тебя.        Дверь с грохотом открывается, а замки, что я закрыл на все обороты, слетают. Разгневанная директриса залетает в туалет, но, видя меня, останавливается, а ее глаза вмиг округляются.        — Что у вас тут происходит?! — кричит женщина.        — Я уже ухожу.        Кинув последний взгляд на Никольскую, я покинул женскую уборную, оставив в неизвестности ее и себя.

Я люблю её.