Самое дурацкое хобби

      На часах время давно перевалило за десять вечера. Или за одиннадцать. Быть может, была уже полночь, но работа все еще была и ее нужно было сделать. Пока были силы, можно было заниматься работой, а время… Старатель вообще обычно смотрел на часы только тогда, когда нужно было не опаздывать. Сейчас никуда бежать не надо было, никаких деловых встреч глубокой ночью у него не предполагалось. Других, впрочем, тоже.       Детей он оповестил о том, что задержится на работе, как только мельком заметил на часах в холле офиса отметку в семь. Разослал сообщения всем: Фуюми, Нацуо и Шото. Нацуо, как обычно, проигнорировал, Фуюми сообщила, что приготовит на ужин и где в холодильнике этот ужин потом искать, Шото ответил коротким «Хорошо». Когда пришли сообщения от детей, уголок губ мужчины с той стороны, где теперь был шрам, чуть приподнялся в мягкой улыбке. Это было приятно. И текст, растянувшийся на два или три сообщения, от Фуюми, и короткий ответ от Шото. Что же касалось Нацуо… Нацуо имел полное право его игнорировать. Было… горько, не обидно. Старатель в каком-то смятении пожал плечами. А на кого ему обижаться? Разве что на самого себя. За то, что когда-то давно ради цели, поглотившей все его сознание, он предал доверие детей. Ведь у детей всегда есть тот период, когда они безоговорочно доверяют родителям вне зависимости от того, какими жестокими чудовищами эти родители могут оказаться. Тойя тоже доверял, его это и погубило…       Эта мысль словно отрезвила, вывела из прострации, встряхнула. Старатель яростно помотал головой и зажмурился, сквозь сжатые зубы вырвался тихий рык. Тойю погубило не доверие, потому что доверие для ребенка естественно. Тойю погубил он. Своими запредельными ожиданиями и своим слишком явным разочарованием, которое он совершенно не пытался скрыть. Тем, что не обращал внимания на попытки Тойи завоевать его одобрение. Конечно, он тогда сквозь самолюбие, уязвленное тем, что его ребенок оказался слаб и неспособен выдерживать действие собственной причуды, иногда думал, что, возможно, так будет лучше — не обращать внимания. Дескать, ребенок еще чуть-чуть поупорствует и когда-нибудь сдастся. Теперь над этой мыслью хотелось истерически рассмеяться, так, чтобы стены сотрясались от хохота. Как будто сам он, Старатель, когда-нибудь сдавался! А ведь дети лучше всего учатся именно на примере родителей…       Рей ничем не могла помочь детям, но ее нельзя было в этом винить. Он помнил, что когда-то она пыталась ему противодействовать, но попытки быстро сошли на нет. Наверное, она его боялась… В конце концов, она была с ним по принуждению, по, так сказать, негласному контракту с ее семьей. И он успел поставить себя так, чтобы она повиновалась и не прекословила. Тогда он думал, что все так и должно быть. Что она не понимает и лишь мешает ему достичь великой цели. Сейчас он понимал, что все было просто — он был помешанным тираном. Из-за своей зацикленности на лаврах «первого номера» сломал жизнь и жене, и детям: каждому ребенку — изощренным способом.       Старатель приложил руку ко лбу и с каким-то усилием опустил два пальца на внутренние уголки глаз. Эти мысли снова одолевали и тащили на дно болота. Помнить об этом было важно, нужно, он всегда оставлял память обо всем, что было в прошлом, в каком-то уголке сознания, чтобы она помогала следовать верным курсом, не скатываясь в старые ошибки снова. Но слишком много мыслей, которые мешали сосредоточиться, — это было плохо. Одними лишь страданиями и сожалениями он никому не поможет и ничего не исправит. Хорошо, что он привык действовать… Сейчас нужно на что-нибудь отвлечься. Привести мысли в порядок, чтобы продолжить работу. Ненадолго, на самую малость.       Открыв средний ящик стола, он, не глядя внутрь, провел ладонью по лежащим там вещам и, опознав наощупь, вынул одну из них. Пачка фломастеров. Двенадцать цветов, какие-то зверушки на этикетке. Бумагу можно взять в принтере, что стоял на столе в углу кабинета. Это Старатель и сделал, вытащив из кипы несколько листов и вернувшись за свой рабочий стол.       Забавно, но об этом хобби никто, кроме его семьи, не знал. Не то чтобы он специально это скрывал, просто… Как-то никто другой никогда не заглядывал к нему, когда он черкал что-то фломастерами на бумаге. Обязательно фломастерами. Привычка со школьных лет.       Наверное, рисование в его случае и полноценным хобби-то назвать нельзя было. Сколько раз, положим, в год он это делал? Можно было пересчитать по пальцам одной руки, наверное. И все же, в некоторые моменты именно это успокаивало и позволяло разложить в уме все по полочкам, заставить мысли присутствовать, помогать двигаться вперед, а не угнетать. Взяв верхний из тех нескольких листов, что он достал из принтера, Старатель положил его перед собой и в некоторой задумчивости на него уставился, затем сам себе усмехнулся. Нет, серьезно, наверное, если бы кто-то из подчиненных или других героев узнал бы — они бы его засмеяли. Пожалуй, люди вроде него обычно в моменты подобного душевного смятения шли в спортзал тягать железо или, если они были героями, отправлялись во внеочередной патруль. А тут — суровый, брутальный мужчина, несведущему прохожему показавшийся бы скорее злодеем, чем героем, носящий вокруг себя угрожающее пламя… любит рисовать фломастерами. Наверное, если это в его случае можно назвать хобби, то у него самое дурацкое хобби из всех, что можно было бы для него представить.       На бумаге постепенно появилось несколько линий — изящно изогнутых, при этом простых и незамысловатых. Черным выведены два почти что круга — только с двумя заостренными уголками, отчего круги больше напоминали схематично изображенные лимоны. Пространство внутри аккуратно заштриховано желтым, а поверх нарисован занимательный горизонтальный зрачок. Глаза…       Первыми о необычном — Старатель все же считал его необычным для себя лично — увлечении, как водится, прознали именно дети. Тойя бегал за отцом хвостиком, желая показать, чему он уже успел научиться, а сам Старатель тогда испытывал какое-то ощущение прострации от разочарования в сыне. Наверное, тогда он даже не заметил, как сын вошел за ним в комнату, которую он определил как свой домашний кабинет, и с любопытством забрался на кресло рядом со столом. Опомнился Старатель только тогда, когда ребенок дернул его за палец, попросив нарисовать что-нибудь. Старатель помнил те слова, которые тогда сказал ему, эти слова не раз эхом, звоном отдавались в голове, как будто эта сцена снова происходила наяву, а не у него в памяти.       — Тебе нельзя здесь находиться. Иди в свою комнату.       Тойя был упорным малым. Он не сдавался в тренировках, не сдался и в выпрашивании рисунка. То, как он взял сына за руку и, сжав явно сильнее допустимого, отвел в отведенную ему комнату, Старатель тоже помнил.       Вслед за глазами на листе бумаги появляется несколько дуг, формирующих мордочку, а затем — забавные висячие уши. Тойя обычно просил нарисовать что-то очень пушистое, желательно, огненного цвета — оранжевого, желтого или красного. И морщил нос, когда отец в задумчивости рисовал китов и дельфинов в океанских волнах. Морские жители ему не нравились, а вот Нацуо был в восторге. Фуюми была типичной девочкой — просила рисовать принцесс. А Шото как-то просил нарисовать овечку. Рисовать принцесс, да и вообще людей, Старатель не умел. Зверушки — мультяшные, не слишком замысловатые, — у него получались гораздо лучше. Впрочем, и овечку тогда Шото не получил: рисовал Старатель обычно то, что приходило ему в голову, оставаясь глухим к просьбам детей, а потом отдавал изрисованные листы им — не жалко.       Сейчас Старатель плавно выводит на бумаге серым округлые бока, покрытые кудрявой шерстью, четыре тонких ноги, заканчивающиеся черными копытцами. Нарисованная овечка выглядит наивной и добродушной, такая бы, наверное, понравилась Шото… когда тому было пять лет. А сейчас, наверное, это бессмысленно. Время ушло, у Фуюми уже нет интереса к нарисованным принцессам, Нацуо не нужны бороздящие голубое море нарисованные киты, Шото вряд ли помнит об овечке, а Тойи просто больше нет на этом свете. Всему было свое время, и Старатель время, когда нужно было радовать детей рисунками, давным-давно упустил. Он смотрит на мультяшную картинку и горько смеется, прикрывая ладонью усталые глаза.       Но все же он вкладывает рисунок в папку с материалами дела, которую собирается завтра отдать Шото на изучение. Скорее всего, Шото и не вспомнит, но если вдруг все-таки вспомнит… Пусть это будет ему напоминанием о том, что его отец будет рядом как отец, а не как чудовище, ломающее чужие жизни ради собственных амбиций. Пусть будет посланием от человека, который меняет себя ради своих близких, которым когда-то сделал больно. Старатель прекрасно знает, как плохо у него чаще всего бывает со словами, даже в пресс-конференции по поводу его становления как нового «героя номер один», он не нашел ничего лучше, чем сказать:       — Просто смотрите на меня.       Старатель не ждет ни признания, ни благодарности. Его семье не за что его благодарить или признавать. Это он им должен, а не они ему. За все то, чем он когда-то каждый день ломал и мучил их, за ту боль, которую причинил им, он в неоплатном долгу перед ними. Возможно, они никогда не будут больше его семьей: в конце концов, существуют вещи, после которых доверие уже не восстановить. Но он должен сделать так, чтобы они были в безопасности и счастливы — и он приложит все усилия для этого, сделает все, что от него зависит. Он принял решение, он понял, что значит брать ответственность. И пережитая ими боль — это его ответственность.       Прошлого не изменить, но с будущим, пожалуй, можно еще что-то сделать. И пусть время давно ушло, пусть его послание простым рисунком глупо и смешно — но, возможно, если Шото вспомнит…