Санта-Моника Сибирь

      Мечта подростка – сбежать из своего захолустья в большой город, купить красный стратокастер, соблазнять студенток. У меня есть всё, о чём я мечтала лет семь назад. Но со студентками на кухне одиноко, стратокастер пылится в углу комнаты, а большой город мне не нравится. Я скучаю по своей синей акустической гитаре. Скучаю по возможности пройти пару километров и оказаться на поле среди ничего.       Когда тоска бьёт через край, я иду на берег реки. Курить я бросила, поэтому остаётся тупо пялиться в воду. Это не то самое ничего, в которое я бы так хотела вернуться. Повсюду стоят машины отдыхающих, клубится дым от мангалов, а над рекой нависают многоэтажки. Это совсем не романтика, совсем не фьорды, даже не привычные меловые горы с ручьями. Это не ничего-тишина, это пустота. Мне определённо не нравится. Но я прихожу после работы, на выходных, ночью, когда сон не идёт. И не знаю, что я хочу увидеть, чего жду.       Я сижу на старом бревне, сейчас около пяти утра, чувствую росу на джинсах. Температура где-то минус 10 градусов, река местами покрыта тонким льдом, кажется, он никогда не растает полностью. Воздух влажный и холодный. Через пару недель наступит май, но это не гарант, что снега не будет. Календарь вообще не авторитет погоде в этом городе. Ещё одна причина, по которой он мне не нравится. Над водой туман, а возможно, это смог, который периодически заполняет всё, и дышать невозможно. Но сейчас у самой реки, зарывшись носками кроссовок в песок, я не думаю об этом. Моя задача на сегодня – побить рекорд по блинчикам. На прошлых выходных камешек отскочил десять раз, сегодня я надеюсь на пятнадцать. Как будто это моя версия журавликов – смогу тысячу раз запустить камешек в воду, и что–то изменится.       Никаких отдыхающих с музыкой из машины нет, потому что холодно и слишком рано. Только рыбаки качаются в лодках в десятках метров от меня, я могу разглядеть их сгорбленные силуэты. У меня есть возможность посидеть почти в тишине. Субботним утром затихли стройки, мост через реку редко покрывается машинами. Я бы сказала благодать.       Но услышала шаги позади, нагло направляющиеся ко мне. Шаги превратились в пятно, которое устроилось рядом на импровизированной скамейке. Я в оцепенении осматриваю худое тело, розовое то ли от холода, то ли от слёз лицо, посиневшие ногти. На ней почти чирлидерский костюм – короткая юбочка в клетку с цепочкой на шлёвках, сверху красный бомбер. Словно она телепортировалась из фильма про американских тинейджеров на сибирский пляж. Девушка откидывается, выгибая спину, опирается на вытянутые руки, и я вижу, как её пальцы засасывает мокрый песок. – Мне холодно, – она дёргает голыми ногами, чтобы я увидела мурашки. Стягиваю с себя шарф и накрываю её бёдра. – Спасибо. – Пожалуйста. – Продолжаю смотреть вдаль и ловлю себя на мысли, что голос девушки похож на лучи солнца под водой. – Почему ты здесь? – Потому что не спится. – Понимаю, – она поднимается, отряхивает руки и прячет их в карманы бомбера, наклоняется, чтобы заглянуть мне в лицо. – Я была с друзьями, мы танцевали и пили. А потом я убежала от них. – Почему? – Отворачиваюсь от разглядывания рыбаков и смотрю в глаза собеседнице, они, кстати, синие, как ногти на её мёрзлых руках. – Устала, – на её лице появилась кривая ухмылка, и я вижу ямочку на щеке. – Мой парень говорил очередной дебильный тост, друзья смеялись, кто-то снимал на телефон, и меня как будто вытолкнуло оттуда. Я сегодня хотела лежать дома, смотреть клипы, читать, чем угодно заниматься, но почему-то пошла на эту тусовку. И мне стало так грустно и обидно. Я разозлилась на всех, что-то крикнула и убежала. Забыла сумочку и телефон, поэтому мне никто не звонит. – Дать тебе позвонить? – Она отмахнулась, как будто я сказала самую большую глупость. – Почему ты разозлилась? – Мне стало интересно. Это непривычно, я забыла, что такое разговор с пьяным никем среди ничего. – Потому что меня очень просили прийти. Все они. Я так устала, что они просят, а я не отказываюсь. Мне же просто нужно сказать «нет», понимаешь... И я злюсь, – она запнулась, посмотрела на меня исподлобья, и я подумала об уличных кошках, которые присматриваются прежде, чем подойти. – Тебе же плевать, как я выгляжу? – Ну, выглядишь ты на грани обморожения, если честно, на тебя холодно смотреть. – Я достаю шапку из рюкзака, протягиваю ей, но она наклоняет голову, мол, одевай. – Спасибо. – Её рыжие, как осенний лист, волосы торчали в разные стороны, и я ещё раз подумала о кошках. – Но я не об этом. Просто я звучу не так, как чувствую. Знаешь, мой парень любит, когда я с тёмными волосами, подруги, когда я блондинка, а папе нравится рыжий. Мама гордится, что я красивая, старший брат моим дипломом, а подруга детства, что у меня крутой парень с крутой работой, что я его заслужила, и всё у нас будет хорошо. А я не знаю, что из этого важно. Волосы, лицо или диплом, которым я только хвастаюсь. Я так старалась ради них, – она поджимает губы, хмурится, молчит секунд десять, а затем я снова вижу ухмылку, когда она почти шёпотом добавляет, – и я перестаралась.       И этот шёпот похож на лучи солнца, которые видит утопленник. Смотрит на меня, как будто чего-то ждёт, и я хочу плакать. Я хочу весь город разобрать на камни, чтобы утопить в реке, и отдать желание ей. И я не знаю, почему. Как не знаю, зачем она обхватывает мою руку, кладёт голову на плечо и говорит «спасибо». Возможно, я слишком плохо сплю. – Какой у тебя диплом? – Я спрашиваю, и она подскакивает, как воробей, с её ног почти сполз шарф. Я его поправляю. – Я училась в Высшей школе экономики, изучала современное искусство. – Она смущается, потому что знает, что звучит круто. – Я должна была остаться в Москве, но по мне так скучали здесь, дома. Парень писал об этом каждый день, и я злилась на себя четыре года, пока училась. И ненавидела год, потому что осталась там поработать. – Ты была там одна этот год? – Да. – Почему он не приехал к тебе? – Его родители здесь, квартира здесь, у родителей магазин, который перейдёт ему. Нет смысла. – Она вытягивает руку, показывает кольцо на безымянном пальце, а я опять вижу синие ногти. – Подарил сегодня, это не предложение, но я так испугалась, что может быть им. Понимаешь? – Понимаю. – Она отстегнула один конец цепочки на юбке и продела её в кольцо. Беру её руки в свои, отогревая пальцы. – Надоела зима. – Ты знаешь историю, как Тесей Минотавра убивал? – Не дождавшись моего ответа, она продолжила. – Ариадна, которая дала Тесею клубок влюбилась в него. Они вместе уехали жить на остров. Но Тесей её кинул, представляешь? Просто оставил её одну на этом острове. Я думала, она же, наверное, мечтала об этом – её любовь настоящий герой, которым восхищаются, он выбрал её, и вот они на куске земли, всё только им. Они только вдвоём. Но остров стал её тюрьмой, понимаешь? Такая глупая история, но я всегда чувствовала жалость. Мне почти жгло горло, желудок, потому что глупее этой истории только сама Ариадна. Её спас Дионис, взял себе в жёны, а Зевс сделал её бессмертной, потому что Дионис был его любимым сыном. Она хотела убить себя на том острове. – Ты здесь за этим? – Я спросила раньше, чем подумала. – Я не знаю. – Она снова упала на моё плечо, чуть прижалась. – Надоела зима, ты права. Раньше мы ездили сюда с папой, в детстве. Он был, как те дядьки в лодках, спокойный, как пейзаж. А я сидела рядом и боялась чихнуть, чтобы не спугнуть ему рыбу. Могла часами ждать молча, пока он не поймает что-нибудь. – Она говорила с улыбкой, и я подумала, что сейчас её голос похож на весенний ручей, когда снег волнами сходит с полей. – Наверное, я пришла дождаться чего-нибудь. – Ты окоченеешь, пока дождёшься. – Мне стало стыдно, как будто я сама не сидела тут часами, как будто я сама не надеялась, что что-то случится и либо толкнёт меня вперёд, либо вытолкнет хоть куда-то. И этот стыд – грязь, налипшая на подошву такими комками, что идти дальше невозможно. Грязь сначала нужно сбить.       Я правда не хотела, держалась из последних сил, но забрала у неё шарф, сняла с себя куртку и накрыла её ноги от цепочки с не-обручальным кольцом до резинки белых гетр. Рукава упали в песок. Она набрала воздуха, хотела начать отнекиваться, но увидела моё серьёзное лицо, снова показала ямочки. Мы молчали, и я вспомнила, зачем пришла. Плотнее намотав отобранный шарф, поднялась и стала искать подходящие снаряды. Набрав горсть, подошла к реке. Рука отправляла камни резко, в какой-то момент свело кисть, и мне снова захотелось сжать пальцы чирлидерши. Пять, семь, снова пять, пару раз камешек отскочил девять раз, один раз блинчик бумерангом полетел к берегу.       Когда камешки кончились, я просто смотрела на многоэтажки на том берегу, которые были совсем не фьорды, даже не меловые горы, и почему-то стали злить ещё сильнее. Как будто теперь они нападали не только на меня, но и на девушку, плечи которой выдерживают больше, чем кажется. – Вернись, мне холодно, – я обернулась, она сидела в моей шапке, с моей курткой на худых ногах. Я опять хотела заплакать, когда она добавила, – пожалуйста. – В этом городе весны не дождаться, – выдохнула я, укладывая рыжую голову плечо. – Думаешь, Ариадна ждала, что её спасут? Или ей просто некуда было деться? – Она могла надеяться. Может быть, понимала, что сдохнуть вероятность выше, чем дождаться божка и фляжку вина. – Её руки нашли мои, она сжимала жёсткие от струн подушечки пальцев, и я невольно подумала, что мой стратокастер красный, как её бомбер, – Надежда – это по–человечески.       И она заплакала. Молча, ни всхлипов, ни шёпота. Слёзы просто катились по её розовым щекам, ползли там, где были ямочки, затекали под бомбер. Я сильнее сжала её пальцы, и слёзы катились быстрее. От холода у меня заболело ухо, я чуть глубже укуталась в шарф, перекинула одну ногу через бревно и повернулась, пряча чирлидершу от ветра. Но она сделала то же самое, чтобы посмотреть на меня в упор. Нас разделяла только куртка с грязными рукавами. – И ты надеешься? – Сейчас её голос был похож на морскую воду в лёгких. – Я человек. Не Дионис. И ты не Ариадна. – Мне кажется, я в этой истории Минотавр в лабиринте. – Ешь по семь юношей и девушек в год? – Ты знала всю историю?! – Она ударила меня плечо, и я подумала о котятах в сотый раз за это утро, – почему не сказала? – Ну знала. Думаешь каждый день мне искусствоведы мифы пересказывают? – Она улыбалась. Мне кажется, что в этой улыбке была гордость.       Хотелось попросить рассказать ещё что-нибудь, рассказать о мифах, сказках, пересказать чужие биографии. Хотелось сказать, что я просто хочу её слушать. Объяснить, что я давно не говорила с Человеком. Много чего хотелось добавить. Например, что её не-жених не Тесей, она не на острове. И ей не нужен никакой бог, чтобы спастись. Но почему-то я выбрала молчать, чтобы она могла опереться на кого-то, чтобы её плечи немного меньше тянулись к земле. Хотя бы сегодня. И когда она улыбалась, я почти могла понять почему.       Ветер всё-таки добрался до нас, когда я услышала звон кольца на цепочке. Она почти заплакала снова, сжала губы, сделала глубокий вдох. Между нами давилась вечность. Когда я приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, она слабо качнула головой в сторону, мол, заткнись, не смей, не делай ничего. Я выдохнула, и изо рта выпало облачко пара. Девушка встала, накинула куртку мне на плечи, повернулась к реке. – Зачем ты кидаешь камешки? – Наверное, это моя цель, узнать, сколько я смогу ещё пытаться. Смогу ли я сделать максимум. – И какой максимум? – На прошлой неделе нужно было сделать десять, на этой – пятнадцать. – Выбивала пятнадцать? – Нет, сегодня даже десять не получилось. – Я смотрела на её ровную спину, ноги в мурашках, на мою шапку на рыжей голове, рыжей, как закатное небо. – Но я надеюсь.       Она засмеялась в голос. И смех был похож на лучи солнца, когда ты в первый раз ныряешь с маской под воду и видишь в этом чудо. Спустилась ниже к воде, сняла кроссовки и белые гетры. Постояла, привыкая к холоду и камням под ступнями. Отстегнула цепочку и положила в кроссовок.       Чирлидерша стояла по колено в реке, ждала весны.       И я хотела верить, что не зря рассказала ей о надежде.