молчание

— Чонсу, — выдохнул Хенджун, прижимаясь к крепкой груди, облаченной в мягкий свитер, который он когда-то подарил своему парню. Он чуть ли мурлычет, находясь сейчас рядом со старшим — Чонсу красивый, добрый, Хенджун его безмерно любит. Любит его обнимать, любит его касаться, любит просто видеть настолько, что иногда кажется, что он стал воплощением той самой песни его любимой группы — Хенджун без ума от Чонсу. Волосы старшего мокрые после душа, Хенджун сжимает их пальцами и счастливо хихикает, касаясь кончиками носов. Оставляет поцелуй на щеке и чувствует сладковатый привкус. — Чонсу-хен, — сердце наполняется теплом, когда Хенджун усаживается на чужие колени и обнимает парня. Может быть, в этом и есть счастье: сидя на коленях своего парня, в его квартире, закрытую на все ключи, смеяться и обниматься. И пусть Хенджун уже неделю не идёт в университет, а родные и близкие — мама и его прекрасный друг Сынмин, который как раз и познакомил его с Чонсу, — спохватились за него, ведь ни на звонки, ни на многочисленные сообщения он не отвечал. В этом есть счастье Хенджуна. В Чонсу. Он не ощущает рук ни на своей спине, ни на шее, которые бы притянули для более крепких объятий, и обиженно дуется и мычит. — Чонсу-хен, обними меня, — он целует в ухо, — ты обиделся? Я сделал что-то не так? Хан кладет ладонь на щеку, поглаживая кожу и касаясь большим пальцем губ. — Ну ответь что-нибудь, — мягко улыбается и обнимает крепче, — Чонсу-хен, или я обижусь. Он ждёт минуту, но Чонсу не говорит ни слова и даже не двигается, чтобы обнять парня. — Все молчишь… Пальцы надавливают на губы и заставляют приоткрыть рот, показывая оставшийся там маленький кусок языка, внутри которого видно синие вены. — Ну и ладно, — улыбается Хенджун, вглядываясь в красивое лицо парня — Чонсу бы вполне мог стать айдолом с такой-то внешностью, если бы, конечно, были ноги, — я и в тишине с тобой побуду. Хенджун и тишину любил тоже, особенно когда копался в воспоминаниях и натыкался на момент, когда вырывал парню язык, пусть и не с корнем, но звать на помощь в четырех стенах всё-таки перестал; Хан коснулся губ с счастливой улыбкой и отстранился, осыпая поцелуями все лицо. И пустующие глазницы тоже. — Люблю тебя, — он прижался к груди, — мы могли бы сидеть так с самого начала, не думаешь? Вот что есть счастье для Хенджуна.