Причуда – не порок

      Вишер вытянула руку вверх и медленно сжала-разжала пальцы, и через мгновение рука до запястья распалась на мелких чёрных бабочек, тут же ринувшихся по тёмным углам с тихим шелестом крыльев.       Подступающий розовым закат облизывал её тело пока она лежала на кухне и рассматривала своё тело, докуда видела. Вишер уже знает как выглядят её «раны», когда она выпускает бабочек: тёмные провалы в теле с шершавыми ошмётками, словно края рваной раны стали чёрной тонкой бумагой. И обрубок её запястья теперь такой же: словно смятую бумажку оборвали сверху и запихали ей в руку. Но это никто не мял — она родилась с этим.       Вишер вздохнула и резко села, призывая бабочек. Маленькие насекомые мгновенно полетели на своё место, обратно срастаясь в целую кисть.       Бесполезная способность. С такой не стать ни героем, ни злодеем. Разве что в ботанический сад пойти работать или в музей бабочек, но там и своих экземпляров достаточно — не нужна она там. А кем ещё? Офисным планктоном? Статистом? Юристом? Вишер хотелось, чтобы на работе она использовала свою причуду, помогала ею людям. Даже если по мелочи — всё равно помощь, но она как эти самые злосчастные бабочки: красиво, но абсолютно бесполезно.       Она остановилась у зеркала, равнодушно вглядываясь в свои вишнёвые глаза с беспристрастным лицом. Такая же как все: черты лица ровные, можно сказать точёные, но не идеал красоты; чёрные гладкие волосы сктываются по плечам до груди — да, они симпатичные, но не более того. Разве что глаза другие: тёмно вишнёвые, как у ночных монстров, которых боятся дети, закрыв голову одеялом, как глазки на чешуйчатых крыльях её бабочек. От её щеки отделилась группка насекомых, оголяя ровный ряд белых зубов. «Словно зомби, умерший от батохаки» — усмехнулась она, оголяя челюсть полностью. Бабочки по её указке садятся ей на волосы чёрно-бордовым венком. «Терновым» — добавляет она про себя.        С оголёнными зубами она и правда похожа на какую-нибудь нечисть. Достаточно бледная кожа, чтобы походить на вампира, пугающие зубы наружу, как у оборотня или же как у Они? Забавно… она расщепила на бабочек нижнюю челюсть вместе с зубами, оставляя лишь выпавший без опоры язык, а потом вернула часть кости обратно.       А если расщепить грудину или горло, она сможет дышать? Раньше Вишер такое не пробовала — боялась. Чёрная рубашка медленно сползла с её бледных плеч и орава бабочек сорвалась с груди, оседая на руках и волосах, но дыхание… словно стало не нужным. Лёгкими было не вдохнуть, оно и понятно: без разницы давлений воздух в лёгкие просто не поступит, но Вишер не начала задыхаться. Остатки грудной клетки не двигались, но голова не закружилась, руки не онемели. Словно обрывки крыльев вместо лёгких поставляют кислород в кровь как нормальные альвеолы. А если расщепить лёгкие целиком? Розовые бронхи, оставшиеся в её груди за мгновение разлетелись чернокрылыми насекомыми, оголяя бьющееся сердце, покрытое торчащими крыльями. Красиво. Вишер с любопытством обводит взглядом очертания пищевода и мерно сокращающееся сердце. Матовые крылышки равномерно двигаются наружу-внутрь, а потом снова выступают резким толчком.       А если… сердце?       Страшно подумать, что будет, если не получится, но опыт с лёгкими обнадеживает. Вишер смотрит в зеркало, как бьётся сердце под слоем чёрных обломков и осторожно отделяет одну бабочку и стоит только ей взмахнуть крыльями как сердечная мышца замирает.       Вишер в оцепененри смотрит на огромную дыру в своей груди, в которой не бьётся сердце. Совсем, даже не тепыхается. Но кровь бежит — она приложила руку к запястью так крепко, что слышен ток крови. Даже не смотря на неподвижные лёгкие и сердце она идёт, дышит и у неё даже нет кровотечений и анемии.       Возможно ли, что на самом деле она состоит из бабочек, которые на самом деле лишь притворяются её телом, а на деле всего лишь насекомые. Целая куча насекомых. Есть ли у неё вообще тело? Способно ли что-то убить её? Ведь с момента проявления причуды, сколько она себя помнит, каждый раз, когда она резалась обо что-то, получала синяки и ссадины с неё осыпались лишь обломки крыльев и пыльца.       Есть только один способ проверить: добраться до «центра». По сути она управляет ими мозгом, а значит если она — насекомые, то это билет в один конец. Эта мысль врезается в мозг. Нельзя не проверить. Если она не сможет сейчас — не сможет никогда. В порыве она сможет, но потом испугается, отступить, не сможет рискнуть и будет ещё долго вариться в этой идее заживо.       Она расщепляет череп, чтобы отсрочить неизбежное и смотрит как-то, что от него осталось взлетает и кружится над её головой. Если не получится, то мама, вернувшись найдёт в её комнате лишь ораву чернокрылых членистоногих.       Вишер нервно сглатывает слюну и одним махом, резко заставляет свой мозг разлететься чёрным пятнами по комнате. И остаётся смотреть на себя. Без половины головы, щёк, лёгких и сердца, но она продолжает смотреть на себя, словно так и было всегда.       Всё, что оделялось от неё, всё, что сейчас порхает по всей комнате, сидит у неё на плечах, не шелохнувшихся волосах и руках — единый организм. Каждое насекомое — она сама и доказательство прямо здесь, в зеркале.       Она медленно протягивает руку наверх и проводит пальцем по кромке одного обломка крыла, торчащего на месте мозга. На пальце оседает пыльца. Розовато-серая. «Такого цвета и должен быть мозг,… но у меня он чёрный с красными глазками и машет маленькими шуршащими крыльями»       Вишер «распускает» свои руки, садится на пол и раскладывает на бабочек и ноги. Они взмывают к потолку облаком чёрных крыльев, как птицы, взметнувшиеся с деревьев после выстрела. Она лежит, глядя в потолок и с опаской отпускает одну бабочку с век: одну с верхнего, одну с нижнего и, закусив губу от смеси предвкушения, страха и любопытства отделяет насекомое от глаза. Зрение словно тухнет с одной стороны: розоватые от последних лучей заката стены с одной стороны стали серыми, а на другой стене, левой, где её глаз целый, он остался неизменным. Вишер прикрывает целый глаз и осматривает мгновенно посеревшую комнату. Интересно получается: глаза нет, а она продолжает видеть. В другом цветовом диапазоне, но она видит глазом, которого нет! Но комната ей рисуется с её места на полу, куда она легла, чтобы не упасть, «разложив» ноги. Она распускает второй глаз так же как и первый: аккуратно, с любопытством сначала убирает веки, а потом одну бабочку с поверхности глазного яблока.       Но ничего не меняется: мир всё ещё виден ей с пола её комнаты. Может быть дело в том, что там, под бабочками, у неё всё ещё осталась сетчатка?       От радости открытия она резко, скопом расщепляет себе голову, не успеваю толком осознать, что чувствует, а потом замирает, изучая новые ощущения. Комната теперь видна в одного из углов, куда раньше улетали бабочки. Серо-фиолетовая, она не была похожа на то, как Вишер видит её обычно, но при этом, это всё ещё её узнаваемая комната. Вещи, которые до этого, в её нормальном зрении были синими или фиолетовыми, сейчас выделялись сильнее остальных, а те, что были красными, наоборот стали серыми и неприметными. Запах, который раньше не чувствовался, теперь словно стал дроблёным: где-то на этаже готовят какое-то овощное блюдо, за окном пыль пахнет выхлопами машин, а от стен почему-то пахнет мелом, а вот слух наоборот словно притупился: до этого и так было тихо, но теперь не слышно шороха машинных шин за окном, чьих-то тихих разговоров из вентиляции, только едва различимый гул откуда-то из глубины здания, снизу. Вишер пробует мысленно переместить сознание в другую бабочку, которая сидит тут же, неподалёку. На секунду мир словно размазывает как кашу по тарелке, а потом зрение перемещается в глаза другого насекомого. У неё получилось!       Как же много способностей у её причуды… Это всё ещё не особо круто — героем с такой слабой, не физической причудой стать невозможно, но она может… быстро принимать заказы в кофейнях? Вишер видит остатки своего собственного тела внизу под одеждой и мысленно расщепляет свои остатки на ещё стайку бабочек, оставляя рубашку и свободные домашние штаны лежать кусками ткани на полу. Она словно везде и нигде — ещё никогда она не чувствовала себя такой свободной от собственного тела.       В наступающей темноте уходящего заката, порхая тысячами маленьких чёрных крыльев по всей квартире она наконец-то почувствовала себя собой: красивой и свободной.