Pari

***

Он обхватывает её за талию и тянет с силой на себя. Впечатывается в её гибкое худое изящное тело своим, и поцелуем буквально зажимает возмущенный вздох, который из неё испускается. Иван трётся с силой острым носом о её нос, отстраняется, смотрит за реакцией, а потом целует ещё раз — уже более настойчиво и жадно. Юля не выдерживает. Она обхватывает ладонями его лицо и целует ответно, — жадно, голодно, сталкивая их носами, — и стон её, грудной низкий, заставляет Ивана напрячь всю свою выдержку, чтобы не взять её прямо здесь и сейчас. — Голубева, вы меня провоцируете… — шепчет он ей с предупреждением в шею, в которую следом сам же и целует; прикладывается жадно губами, смазанно, но в то же время неторопливо, из-за чего Юля от его действий буквально начинает сходить с ума. Она запрокидывает голову, открывая лучше шею, и он целует её вновь, запуская пальцы в длинные платиново-белые волосы. Прикосновения его пальцев к коже головы вызывают приятные горячие мурашки вдоль всей спины, покрывающих её единым ковром, который не сбросить. Пах Ивана притирается между её ног, и раскаленное напряжение между ними впивается в саму Юлю изнутри острой пикой, едва не насаживая её на ту; она ощущает его член, ощущает, как он твёрдо и горячо в неё упирается, и Юле хочется только одного — лишь бы никто не вошёл в аудиторию, которая, увы, по стремительному стечению обстоятельств осталась открыта. Как они до этого дошли? Юля едва ли смогла бы в данный момент полноценно об этом рассказать, однако роман между студенткой и преподавателем далеко не был чем-то новым для этого мира; да, по моральным и нравственным рамкам самого учебного заведения вопиющим, но, в целом, если вы не привлекаете к себе лишнего внимания, всем на вас остается всё равно. Он был учителем по уголовному праву, красивый, молодой, харизматичный, она — студенткой с вывернутыми мозгами, желающая показать себя с нетривиальной стороны. Столкнулись два мнения, прошли первые дебаты, схлынули многие споры. Юле не нравилось, когда её ум как-либо пытались принижать, Бриллинг не любил необоснованного выпендрежа и открытой дерзости прямо себе в лицо, которое он удивительно умело умудрялся практически при любой словесной конфронтации держать. — Голубева, нужно нечто большее, чем просто красивое лицо, чтобы так себя вести. — Иван ехидно и настойчиво поддевал её, и она злилась. Так злилась и откровенно бесилась с его слов, потому что она была лучшей на курсе, и он сам об этом знал. Просто у Юли вошло когда-то давно в привычку (ещё с детства, пожалуй) со многим не соглашаться и не брать больше на веру, чем она может сама лично проверить, как это делают другие студенты. Некоторые преподаватели (вроде него) находили эту её особенность чрезвычайно утомительной. — Вы и сами прекрасно знаете, что вас раздражает не моя внешность и отсутствие мозгов за ней, которые, ставлю вас в известность, у меня есть, а моё непослушание. — Юля ответила ему сквозь зубы, проницательно и несколько злобно зыркнув на Ивана Францевича со своего места, и он не удержался. Усмехнулся, сощурив серые глаза, искрящиеся злорадным весельем, и перевёл их конфронтацию в совершенно иное русло. Где он смог бы взять вверх, а она — смиренно заслуженно проиграть ему. — Так докажите. Совершите что-нибудь из ряда вон выходящее, необычное, гениальное. Совершенное. — На последнем Иван Францевич с горящим взглядом сделал акцент, уперевшись ладонями в её парту и склонившись к её лицу. — Вам же это по силам, Голубева, я прав? Они поспорили с ним прямо на самой паре, возможно ли полностью перевоплотиться и создать такую маскировку с уже имеющимися у неё знаниями, чтобы он и остальные её одногруппники Юлю не узнали. Юля смотрела тогда долгим испытывающим взглядом ему в глаза: губы поджаты, глаза, как у фурии, переживающей свою внутреннюю бурю, прищурены, красная шапка на белых волосах чуть съехала. А её яркий аляповатый молодёжный костюм слепил ему глаза, но всё же Бриллинг в этот момент был вынужден с ней внутренне согласиться — она выделялась среди других. И умом, и сообразительностью, и даже внешностью. Хотя на последнее при его преподавательском подходе Иван привык смотреть в последнюю очередь. — Хорошо. И спор был заключён. Тогда Иван и представить не мог, куда он их приведёт. В эту душную аудиторию, с её разведенными в разные стороны бёдрами, задыхающейся от его прикосновений, льнущей к нему, словно мартовская кошка по весне, когда он в ответ на её настойчивые объятия вокруг его шеи целовал и потрахивал Юлию пальцами всё сильнее (средним и безымянным по самое основание ладони, бескомпромиссно, жестко и быстро). Он взял её после лицом к лицу возле стены, где их не доставала камера, и, господи, это было самое то. Сильные порывистые толчки, её трясущаяся под белой рубашкой грудь, буквально подпрыгивающая в такт его фрикциям, не сводящийся с его лица прямой взгляд и он, смотрящий на неё жадно жарко пожирающе в ответ. Ему приходилось дышать часто порывисто через рот, заглушать стоны буквально в её ухе, в которые он их и исторгал, прижавшись вплотную к её ушной раковине, а ей через силу вжимать рот в его плечо, которое Юля в момент ускорения прокусила. Бриллинг едва подавил стон боли, мышцы на лице у него дернулись. На плече явно теперь останется заметный отпечаток женских зубов. У них проходил в тот день приём зарубежных студентов, которые в рамках специальной программы «учёба по обмену» должны были сначала посмотреть их университет, а потом принять решение, оставаться в нём или же исключить учебное заведение из списка рекомендованных, куда будут отсылать и других англоговорящих студентов. Вопреки тщательнейшей подготовке со стороны преподавательского состава, то тут, то там при приеме вылезали проблемы: то помощников среди студентов для встречи гостей не хватало, что приходилось хватать первых попавшихся и толкать в «пасть к тигру», то опаздывали закуски к заказанному банкетному столу, то был недобор в предстоящем представлении, организованном драмкружком, потому что один из главных выступающих заболел. Бриллинг наблюдал за всей этой беготней с саркастической улыбочкой — из России нельзя искоренить многое, но в особенности чисто архетипическое для русских раздолбайство. Удивительно только было, куда Голубева делась. Неужели позорно сдалась и сбежала? От мысли об этом Ивана охватывала легкая, не принуждающая ни к чему досада. Сам он участвовал весьма косвенно, в основном о всём хлопотали старшие члены коллектива — показал свою аудиторию, вкратце поведал на английском об особенностях его курса и закрепил своё слово заранее подготовленной высокотехнологичной презентацией: чётко, понятно, структурировано; всё, как Бриллинг любил и за что его среди молодых преподавателей очень ценили. За инновационным подходом стояло будущее, и если и стоило взращивать молодое поколение, то только полностью подготовленным к нему. И всё же его глаза невольно пытались отыскать Юлию среди студентов. Она должна была быть сегодня одной из принимающих, — ей доверили это дело и как отличнице, и как знающей хорошо английский язык особе, — но той нигде не было. О таких говорят «будто след простыл», и невольно подмывало поинтересоваться, куда же их драгоценнейшая Голубева делась. Но такой интерес выходил бы за рамки профессионального и уж тем более преподавательского, а навлекать на себя лишние подозрения Ивану не хотелось. За спиной и без того шушукались, что почти все девицы среди учащихся ему в рот за каждым словом смотрели и желали этим же самым ртом воспользоваться в совершенно иной, не относящейся к учебе ситуации. Бриллингу было лестно и в то же время смешно; он мог позволить себе лёгкие намёки на флирт, но в основном оставался ровным в своём отношении ко всем и каждому. Кроме одной особы, которой, увы, так к началу основательной работы драмкружка и не нашлось. Его выдернули совершенно неожиданно с заслуженного после проведенной презентации перекура, когда он стоял вне стен университета и потягивал айкос, отдыхая от суеты и гуляющего внутри стен учебного заведения гамма голосов. Схватили за локоть, втянули обратно на первый этаж и по дороге на второй второпях спросили: — Шекспира знаете? Ромео и Джульетту читали? — Читал когда-то в рамках ознакомительной программы. — Иван едва успевал переставлять ноги в след за тянущей его Амалией Казимировной, их местным психологом и по совместительству организатором драмкружка. Его лицо сделалось ироничным, когда Бежецкая даже не потрудилась узнать, сможет ли он воспроизвести текст для их гостей на английском. — Хорошо, тогда будете сейчас сдавать внеплановый экзамен по прочитанному. — Резко остановившись, Амалия всучила ему в руки костюм. — Давайте, Иван Францевич, переодевайтесь. И он вышел спустя пару минут на сцену. Под слепящим светом софитов ни черта не было видно, однако Бриллинг выложился, как человек без художественного образования, настолько, насколько смог; он даже толком не разглядел лица своей партнёрши, когда они отыгрывали последнюю сцену в склепе, в буквальном смысле перенеся Джульетту на пол, поскольку театр, у которого заказывали реквизит на вечер, не успел его до них довезти. Единственное, что Иван смог разглядеть, это то, что девица была брюнеткой, голос у той был низкий, глаза, кажется, тёмные, а когда он склонился к ней для поцелуя, губы её оказались наощупь мягкими. Удивило его совсем другое — когда перед ними встали читающие основной текст ребята, прикрыв «умирающую пару», его лицо обхватили сильно ладонями и следом за наигранным поцелуем последовал самый что ни на есть настоящий. Бриллинг обомлел и от его крепости, и от последующего стремительного признания. — Вы мне нравитесь. Хотела сказать об этом, пока была возможность. По окончанию представления английские студенты им рукоплескали. Иван вышел на поклон вместе с остальными учащимися, однако даже несмотря на то, что он держал признавшуюся ему девушку за руку, узнать он её толком так и не смог. Она занавесила своё лицо волосами, когда склонилась в поклоне, а за кулисами Иван её отловить не успел. Некая «Дарья», как её обозвал Эраст Петрович, игравший в постановке Меркуцио, вывел девушку из актового зала, как только они оба переоделись. Лишь при прощании с иностранными гостями Бриллинг смог её вновь заметить. Она была одной из них тех, кто принимал сегодня зарубежных студентов. И почему он ранее не обратил на неё внимание? Густые длинные чёрные волосы ниже линии лопаток, свободная белая рубашка, обтягивающие бедра чёрные строгие брюки… Да Дарья была красавицей. С такой, может, и имело смысл обсудить случившееся на сцене более основательно, раз она не побоялась ему признаться в чувствах. Когда вместо девушки вступили на путь прощания уже сами преподаватели и ректор, Бриллинг отошёл в их тени и выловил Дарью за запястье, разворачивая к себе. Ну да, ошибки быть не могло, раньше он её не видел. Может, она второкурсница? — Значит, я вам нравлюсь? — уточнил с проступившей у него на лице ухмылкой Иван, после чего, разглядывавшая в растерянности его лицо чёрными глазами Дарья неожиданно вновь обхватила то ладонями и прильнула к его губам в тесном долгом поцелуе. Обомлевший (уже второй раз за день, да Иван шёл на рекорд!) Бриллинг сначала косо взглянул с опасением на стоявших рядом с ними «старичков», но потом, убедившись, что тем дела до него с Дарьей нет, осторожно отстранил и её ладони, и её саму от себя. — Я думаю, нам стоит закончить этот разговор не здесь, — шепнул он ей, и в его руке звякнули ключи от его же кабинета, находившегося рядом, по соседству с ними. Они же звякнули у него в руке, будучи подкинутыми, когда Бриллинг цивильно прикрыл за собой и Дарьей дверь. По нарастанию шума он сможет спокойно сориентироваться, будет ли кто направляться в сторону его кабинета или же нет, поэтому опасности их беседа сейчас не должна была представлять ни для него, ни для неё. Пока голоса были далеко. Это было хорошо. Иван прокрутил ключи у себя на указательном пальце и оперся ягодицами о свой же рабочий стол, добавив в качестве опоры после свободную ладонь. Поза его стала более открытой и расслабленной, ноги скрестились, ключи так и летали игриво на пальце. Можно было заметить в их вихре маленькую Эйфелеву башню — подарок Амалии Казимировны на первый рабочий день. — Странно, что мы раньше с вами не встречались, — со смешком заметил Иван, и тут Дарья, неожиданно запрыгнув на одну из парт, свесила с неё фривольно ноги, а потом развернулась к нему вполоборота, словно Царевна-Лебедь Врубеля. — Не встречались ли, — насмешливо она у него спросила, — Иван Францевич? Она отвернула от него лицо. Провела некоторые манипуляции с ним, доставая что-то из строгой обезличенной чёрной широкой сумки, а потом убирая обратно. Завершающим штрихом в её загадочных действиях стало то, что она запустила пальцы под волосы, неожиданно стягивая те со своей головы. Хлынувшая поверх белой студенческой рубашки платиновая белизна волос его ослепила. Широкая самодовольная победоносная улыбка сделала это же следом, когда «Дарья» повернулась к нему наконец-то вновь лицом. — Голубева?! — Бриллинг запнулся в своих отточенных заигрывающих движениях, и крутящиеся ключи слетели из-за дернувшегося в удивлении тела прямиком на пол. Юля, как ни в чем не бывало, достала вновь из сумки круглое пудровое зеркальце и продолжила снимать макияж со своей лица ватными дисками. — Мужчины становятся будто ослепленными, когда начинаешь перед ними пресмыкаться и затуманивать их мозг любовью. — Значит, ты сделала всё это специально??? — Бриллинг, всё ещё шокированный и изогнувший в негодовании тёмные брови, пытался свыкнуться с мыслью, что его обдурили. И никакой таскающейся за ним по пятам «Дашеньки» и не было вовсе. — Это было частью моего плана, — она невинно похлопала глазами с белесыми ресницами, — и я его успешно выполнила. Всё как вы и хотели. Когда вы посмотрели в моё лицо, мне нужно было отвлечь вас от деталей. Что, собственно, я и сделала. Чёрные волосы уже сильно меняют человека, белая свободная рубашка не позволяет разглядеть и установить тип фигуры, черные штаны визуально делают ноги более худыми, а с гриммом мне помогла Амалия Казимировна. Она весьма доходчиво объяснила, как тональником и коричневыми тенями из себя можно слепить совершенно другого человека и нарисовать на своём «отбеленном лице» новые черты. Что до походки, за неё я боялась больше всего — менять пришлось буквально перед вашим приездом в университет. Я смотрела на походку зарубежных моделей 90-х, чтобы изменить свою. Эраста попросила меня называть «Дарьей» в вашем присутствии или хотя бы недалеко от вас, ну и выбрала самый суматошный день, когда вы не будете проверять, кто есть кто, как и ваши старшие коллеги. То есть сегодняшний. — Юля с гордостью посмотрела на него довольными голубыми глазами, прищурив те. Улыбка её с каждым словом становилась всё более наглой и широкой. — Что скажете? Учитывая, что вы меня так и не узнали, я выиграла пари. — Вы взяли меня не профессиональными навыками, а застали просто врасплох. — Бриллинг попытался отбрехаться, сощурив недовольно и испытывающе глаза. Губы его сжались. — Нет, — Юля ответила ему спокойным взглядом, спрыгнув с парты и начав собирать вещи, — я взяла вас смышленностью. И доказала, что за моим лицом стоит нечто большее, чем видите вы. Будущий полицейский или судебный эксперт обязан уметь действовать по ситуации и быть находчивым. Это всё во мне есть. Так что признайтесь, Иван Францевич, вы проиграли. Юля отвернулась от него и продолжила обратно собирать сумку. Косметика, футляр с чёрными линзами, парик — часть этого набора предстояло ещё сдать обратно Амалии Казимировне и другую часть в театральный магазин. Сегодня у них был сокращённый рабочий день, поэтому стоило поторопиться. Однако от внутреннего ликования, распирающего Юлю, словно бочку от воды, у той всё, как назло, валилось из рук. Внезапно Юля ощутила позади себя шевеление. Когда она развернулась, Иван Францевич стоял практически вплотную к ней. Потревоживший Голубеву ветерок от порывистого движения чужого тела заставил волосы на затылке зашевелиться. Бриллинг, кажется, едва их не коснулся сам пальцами. Его ладонь предусмотрительно при прямом зрительном контакте опустилась вниз, вытянувшись вдоль тела. — То есть и всё, что вы делали, говорили, было всего лишь расчётливым планом? — Он усмехнулся, глядя неубежденным взглядом прямо ей в глаза. Юля сглотнула. Ягодицы невольно уперлись в парту, пальцы нервно сжались на ремешках сумки. Она попыталась с наглой улыбочкой выдать. — Конечно же, да. А вас это задевает? Не думала, что вы такой чувстви… И дальше случилось именно то, что случилось. Он её поцеловал снова, но уже сам. Взяв её лицо в свои ладони. — Может, вы и смогли подделать всё остальное, но подделывать чувства, Голубева, вы всё ещё не научились. После того поцелуя они стали у меня, как на ладони. — Иван прошептал ей это в губы, прежде чем обхватил её талию и притянул к себе теснее. Юля, которая думала об этом сейчас, будучи уже сотрясаемая прогремевшим в теле оргазмом, мысленно смеялась с того, как именно они с Иваном Францевичем до такого дошли. Бриллинг, поддерживающий её до сих пор под бедра крепкой устойчивой хваткой, тяжело дышал. Его лицо уткнулось в её плечо, линия собственных плеч поднималась то вверх, то опускалась вниз; Юля прошлась по ним ладонями, разглаживая невольно складки чёрной вздыбившейся рубашки. — В чем-то я победил в этом споре, — с широкой улыбкой отметил он, вскинув голову и заглянув в её румяное лицо. — И в чем же? — Юля с усмешкой изогнула бровь, пытаясь успокоить частое сбитое дыхание также через рот. Его неиссякаемый оптимизм её всегда поражал, даже если иногда он был больше напускным. — Ведь мы оказались в итоге с вами здесь.