Самовлюблённость

      Мутная вода лесного озера была теплой у поверхности и ледяной на дне. Редкие солнечные лучи подсвечивали её скорее зеленым и желтым, нежели голубым, и ясно было, что водоём не самый чистый. Но выбирать не приходилось — уж точно любой водоём сейчас был чище, чем Лютик. Он подумал, что если записать все водоёмы в порядке “от самого лучшего к самому худшему”, где первое — горный ручей, а последнее — допустим, выгребная яма, а потом по этой “водной” шкале оценить свое состояние, то причислить себя он мог бы к старому болоту.       Бард вспомнил, что в молодости был намного более брезглив; сейчас же, наблюдая, как растворяется засохшая кровь, грязь, земля и пепел, расходясь в воде серо-коричневыми облачками, он не испытывал тошноты. Было мрачно-безразлично.       Плащ жалко. Штаны тоже. И тонкую батистовую сорочку с кружевами, которой так досталось за последнее время, было ужасно жалко. Лютик как мог оттер от них грязь в этой мутной холодной воде, но вещи были испорчены безвозвратно. Конечно, носить можно будет, как только они высохнут, но бард был уверен, отдай он этот комок грязи прачке в бане, та бы не согласилась работать даже за полный кошель золотых.       Лютик глубоко медленно вдохнул и на быстром выдохе опустился в воду с головой. Волосы, которые засохли неровными грязевыми сосульками, тут же вобрали воду и неприятно натянули кожу головы. Стараясь не вырвать слишком много, Лютик начал потихоньку отделять прядки друг от друга прямо под водой. Вынырнул, когда закончился воздух, понял, что едва ли распутал четверть.       Солнце медленно опускалось к горизонту. Пальцы замерзли, зато грязь из-под ногтей полностью ушла.       Оценив свои старания по десятибальной академической шкале на девять с плюсом, Лютик в последний раз опустился под воду, вынырнул и обернулся к берегу, где на большом, поросшем мхом камне лежали его вещи. Он очень надеялся, что те хотя бы немного подсохли, и, оттягивая момент полного разочарования (потому что те явно не подсохли даже немного), отвернулся от берега.       В конце концов, он никуда не спешил. Скоя'таэли, которые спасли его от темерцев, разбили лагерь в лесной глуши и зализывали раны после сражения — уж точно в ближайшее время никуда не планировали передвигаться. В целом, если они не планировали никуда передвигаться, то Лютик тоже.       Лютик подумал, что учитывая обстоятельства, наиболее разумным решением будет остаться среди Скоя'таэлей еще ненадолго. Потому что Лютик…       Свиристель. Потому что Свиристель.       Свиристель с нажимом потер свои ладони друг о друга, перевел взгляд на синее небо. Солнце продолжало клониться к горизонту, постепенно окрашивая облака красным и фиолетовым. Вода была все такой же мутной и немного желтой. Только плечам стало как-то тяжелее оставаться прямыми, а голова потянулась вниз.       — Так, хватит, — пробормотал он сам себе и наигранно свёл лопатки, поднял подбородок, заставил мышцы лица расслабиться. — Иначе я точно заработаю себе новых морщинок. Разве же можно иметь столько морщинок к…       Свиристель замолчал. К его годам можно иметь столько морщинок. Руки непроизвольно опустились под воду.       Звуки леса смешались в одно тихое шуршание, и оно было благословением для чувствительных ушей после звуков битвы. Вода в озере чуть дрожала и плескалась, встречаясь с корнями деревьев на берегу. Птицы уже не пели, слишком поздно — но стрекотания сверчков тоже еще слышно не было, слишком рано. Свиристель вдохнул поглубже и затянул простую мелодию, которая чесалась изнутри черепушки и навязчиво требовала обратить на себя внимание несмотря на отсутствие слов.       — Си-си-си-до-ре-до-си… Си-ми-ми-фа-ре-до-си? — неуверенно пропел Свиристель, чуть наклонил голову, будто спрашивая самого себя. — Си… си-до-ре, ми-ми-ми-ми-ми-фа-ми. Си-ля-си… Ре-до-си. Так ведь?       Свиристель зачерпнул воды ладонями, плеснул в лицо, потер глаза. Повторил мелодию несколько раз, каждый немного по-разному.       — Чего же ты требуешь от меня, мелодия. Каких слов хочешь? — прошептал Свиристель и глупо уставился на свои ноги, которые было едва видно в мутной воде.       — Как минимум она требует, чтобы ты обратил внимания на до диез и фа диез! Поёшь с диезами, но ни слова о них не говоришь. Не знаешь музыкальной грамоты? — раздался с берега звонкий тенор-баритон.       Свиристель обернулся и, оступившись под водой, пошёл ко дну. Резко вынырнул, с трудом сделал пару шагов к берегу и замер.       — Ну что опять!? — возмутился Свиристель. — И нужно меня так пугать каждый раз? Что я забыл? Ты так и не рассказала мне, что за дитя, которое должно “спеть последнюю ноту”, и…       Свиристель осекся, потому что на этот раз его копия вела себя уж совсем странно: этот бард бодро выпутывался из ярко-синих портков с вышивкой и явно собирался ополоснуться. Свиристель не был уверен, что хтонической эльфской сущности, путешествующей между мирами, так уж нужно лезть в грязноватое лесное озеро, чтобы помыться. Он с усилием потер глаза, чтобы убедиться, что ему это не мерещится. Инстинктивно осмотрелся, ища еще какие-то странности, и тут его осенило.       Его осенило. Он уже был здесь однажды. Свиристель не помнил, когда, не помнил, зачем, но каждый путешественник безошибочно узнает то самое дежавю. Дежавю места, которое когда-то знал.       Тем временем его копия опустила кончики пальцев ног в воду, зашипела, но начала быстро заходить.       — Аккуратно, тут крутой спуск… — машинально предостерег Свиристель и закрыл рот рукой, наблюдая, как его копия оступилась и пошла под воду на мелководье. Точно также, как это сделал он сам секундой ранее. Свиристель сам себе покачал головой, глупо медленно моргая, пока его копия отплевывалась от воды и упорно заходила глубже.       Бард тяжело сглотнул, приложил руку к груди, сделал пару шажков назад. Погода была на его стороне — солнце садилось прямо за его спиной, из-за чего он прекрасно видел свою неуклюжую молодую копию, пока его неуклюжая молодая копия наверняка видела только темный силуэт.       Он прочистил горло, надеясь, что его голос не скакнет предательски на фальцет.       — Кто ты такой? — прохрипел Свиристель.       Прохрипел. Не пропищал. Уже успех.       Юный бард зашел в воду по ребра, довольно простонал, и уже после этого обратил на него внимание. Не без труда прошагал-подплыл поближе и без всякой неловкости (которая вроде как подразумевалась, если два незнакомца стоят друг напротив друга голыми в воде) протянул руку для рукопожатия.       — Юлиан Альфред Па…       — Нет, — истерически запротестовал Свиристель и замахал руками, разбрызгивая воду. Копия поморщилась недоуменно и отшатнулась. — Я имею в виду, кто ты?       — Бард Лютик, — коротко ответил бард Лютик и разулыбался. Потом одновременно легко, шуточно и агрессивно кивнул на свою протянутую ладонь.       Свиристель протянул свою дрожащую руку и пожал… свою ладонь. Мягкую, чистую и теплую.       — Ты такой красивый, — выпалил Свиристель первое, что смог.       Потому что он действительно был красивым. Он был молод, свеж и излучал какую-то ауру веселья, праздника. Ровная, мягкая кожа лица, огромные голубые глаза без намека на морщинки в уголках, вихрастая челка и прямая осанка.       Свиристель сам себе обзавидовался.       — Прощу прощения, — мягко ответил Лютик, всё еще улыбаясь, и недоуменно уперся взглядом в рукопожатие, которое уж слишком затянулось. — Я не расслышал ваше имя. Мы же коллеги? Хочу сказать, что у вас весьма приятный баритон.       — Я не… — начал Свиристель, но подавился словами и закашлялся в кулак. Отдернул свою руку слишком резко, потом замотал головой, потом описал в воздухе несколько невнятных фигур кистями рук. — Не… то есть. Допустим, Свиристель. У тебя тоже баритон.       — У меня тенор, — не согласился Лютик и высокомерно дернул бровью. Так красиво, что Свиристель захотел тут же упасть перед ним на колени. Прямо под воду. И остаться там.       — Нет. То есть, может быть, тебе так кажется, но со временем ты поймешь. Поверь, не случится ничего страшного, если ты будешь исполнять всё хотя бы на пару тонов ниже — и голос к вечеру не будет так уставать.       — Хм, — отозвался Лютик и деловито покачал головой. — Я бы, может быть, принял к сведению эту информацию, — Лютик выдержал паузу и комично сморщил нос, — если бы расслышал хоть слово, но, к сожалению…       Свиристель понял, что только что он стыдно и глупо тараторил себе под нос вместо того, чтобы говорить в полный голос. Учитывая, что у него было желание прямо здесь упасть в обморок или закричать, он не очень себя винил.       — Так что за дитя? — сменил тему Лютик, отошел чуть подальше от берега, опустил руки в воду и начал тереть грязные локти.       — Дитя?       — Ты что-то бормотал про “дитя” и “ноты”, мне жу-утко интересно.       Свиристель поёжился от недоумения, смешанного с ужасом, и направился к берегу. Нужно было делать отсюда ноги срочно. Он не знал точно, что происходит — очередная магическая тварь? Заколдованное озеро? Но он знал точно, что нужно делать — валить подобру-поздорову. Но не только вода замедляла его продвижение к берегу, но и ноги стали легкими и ватными от стресса, поэтому вылез на берег он не так быстро, как хотел бы.       — …натуральный си минор. Немного старомодно, — продолжал вещать Лютик, стоя в воде, — но не значит, что плохо. Нужно бы, конечно, услышать композицию от начала и до конца, чтобы сделать свой вывод… эй-эй, стой, ты куда? С-свиристель, как тебя? — Лютик обернулся и начал щелкать пальцами в воздухе, пытаясь привлечь к себе внимание.       — Боги, я действительно такой надоедливый? — пробормотал Свиристель и совершил ошибку. Он обернулся. А солнце уже не было на его стороне.       Повисла пауза.       Пауза, за которую Свиристель успел насладиться видом своего вытягивающегося молодого лица: идеальный контур подбородка и скул, выступивший на безупречной молочной коже румянец.       “Какой красавчик был, просто загляденье. Я действительно был такой красавчик?” — пронеслось в его голове что-то обреченно-жалостливое. Разумеется, Свиристель до сих пор считал себя привлекательным мужчиной, но он и представить себе не мог, насколько хорошо выглядел со стороны, когда был помоложе. Свиристель понимал, что ему нужно думать о том, чтобы хватать свои грязные портки и бежать отсюда, но он прикипел взглядом к своим широким, хоть и немного худым, мраморным плечам.       — Я был сладким, как бочка мёда, — простонал Свиристель. — На месте этого чурбана я бы брал себя на каждом привале трижды, а не нос воротил! Тьфу ты, идиот…       Лютик начал медленно открывать рот.       О, Свиристель знал это выражение лица.       — Нет, стой, — старший бард панически замахал руками, — нет, боги, стой, не…       Глубокий вдох.       — Подожди, не надо, — взмолился Свиристель.       Он знал наверняка: ведьмак не станет разбираться, кто тут прав, а кто виноват; магическое ли озеро, или обычное; существуют ли искажения реальности, или всё выдумка — он просто зарежет его серебряным ножом в лучшем случае, в худшем — серебряным мечом. Потому что, в принципе, любая хтонь, которая пугала Лютика, оказывалась нашинкована сталью или серебром без промедлений. Это Свиристель помнил прекрасно. Ничего в жизни он не помнил настолько же хорошо.       — ГЕРАЛЬТ!!! ГЕ-РА-ЛЬТ!       Свиристель метнулся к своим вещам.       Он не хотел умирать — да. Но еще больше он не хотел умирать голым. Он хотел по крайней мере умереть в брэ. Еще лучше, если в штанах. А если успеет сапоги надеть — так вообще, считай, достойная смерть. Бард потянулся к своим вещам; с кончиков его пальцев на ткань упало несколько капель — остались темные пятна.       Свиристель замер. Его одежда была сухая. Да, всё еще немного грязная. Всё еще отвратительно-серая, потрепанная и местами драная. Но она была сухой — такой сухой, будто лежала на улице сутки, если не больше.       — Что за…       — Геральт!!! Где ты, черт тебя дери!? — Лютик сложил руки вокруг рта и заголосил в сторону леса еще громче: — ГЕРАЛЬТ!       Свиристель решил, что не время сейчас рассуждать о степени сухости одежды.       (Одежды, которая должна была быть мокрой)       Он быстро начал одеваться, неловко прыгая то на одной ноге, то на другой, и кидая панические взгляды в сторону лесной тропы, выходящей к берегу, на которой, предположительно, должен был появиться ведьмак.       Наконец, когда он уже отряхнул ступни и залез в сапоги, он взял в руки рубашку и еще раз глянул в сторону леса. Потом обернулся к своей молодой копии.       Геральта нигде не было.       Свиристель громко и некрасиво фыркнул, покачав головой, и теперь уже неспешно натянул рубашку.       — О, это первый раз в моей жизни, — с усмешкой пропел Свиристель, просовывая руку в рукав, — когда я рад, что Геральт не пришел меня спасать. О-о-о, сегодня точно мой счастливый день, — заключил старший бард и с красивым взмахом надел свою расшитую золотом коричневую жилетку.       Повисла пауза. Лютик не знал, имеет ли смысл продолжать кричать — если бы ведьмак его услышал, то был бы тут уже давно. Свиристель же был занят тем, что застегивал пуговицы жилетки и сдерживал хохот, рвущийся из груди. Он снова кинул взгляд на Лютика (просто потому что не смотреть на него было физически тяжело) и понял, что не имеет никаких сил на обуздание собственного ехидства. Уж слишком растерянно и мило выглядел Лютик, пока заламывал руки, вглядываясь в лес и переминаясь с ноги на ногу в холодной воде.       — Что, неужели рыцарь не спешит на помощь? — засмеялся Свиристель, взял свой плащ и принялся деловито и наигранно-тщательно отряхивать его от остатков грязи. Плащ он, к сожалению, не мог постирать, как постирал тканевые вещи, но всё равно бард постарался оттереть с него грязь. И теперь сухой плащ выглядел даже не слишком печально. — Давай, может быть, вместе его позовем? — совсем развеселился Свиристель и захохотал, накинул плащ на одно плечо, свободной рукой помахал в сторону леса. — Ау! Белый Волк! Спаситель всех бедных и униженных! Геральт из ёбаной Ривии! Покажись нам! Повернись к лесу передом, ко мне задом, и жди хорошенького пинка! ГЕ-РА-ЛЬТ!       Свиристель не мог больше сдерживаться, поэтому остановился, чтобы отсмеяться как следует. Повернулся к своей молодой бледной копии и легонько поклонился.       — К вашим услугам, милсдарь. Сделал всё, что мог. Но увы, ведьмак не слышит нас — какая жалость, — Свиристель потрепал свои мокрые волосы, чтобы в них проникло немного воздуха и те стали сохнуть быстрее, проверил рукопись, припрятанную во внутреннем кармане плаща.       — Что…       — М?       — Что ты такое? — прошептал Лютик, бледный и дрожащий то ли от испуга, то ли от холода. — Ты…       — Давай, скажи это.       — Ты что-то иное. Ты…       — Давай, вслух, мой хороший. Давай, скажи это.       — Ты допплер?       — БИНГО! — Свиристель победно хлопнул ладонями. Он испытал искреннее удовольствие от этого казуса: всего сутками ранее он спросил абсолютно то же самое. Если и оставались у барда крохи сомнений, то они были развеяны сейчас: теперь он был уверен, что это он. Просто слишком молодой, излишне красивый и бесконечно очаровательный. Однако же вводить самого себя в заблуждение Свиристель тоже не планировал: — Но нет. Нет, — Свиристель виновато развел руками и поморщился примирительно. — Не допплер. Обещаю.       — Тогда что ты?       — Сложно сказать, — уклончиво ответил старший бард и прикрыл глаза от красного закатного солнца. — Поэт, любовник, трус? Алкоголик, может быть. Подлец — так точно. Но в целом: ничего опасного. Обещаю.       Лютик тяжело вдохнул и выдохнул, и, не сводя глаз со своей старшей копии, двинулся к берегу.       Свиристель прищурился. Потом специально отвернулся, когда Лютик вылез на берег и засеменил к своим вещам, брошенным на траве. Свиристель проверил свои карманы, потом вспомнил, что темерцы обшмонали его и все скромные пожитки из карманов выгребли. Вздохнул. Повернулся обратно, когда прикинул, что прошло достаточно времени, чтобы Лютик успел натянуть портки на свою круглую сладкую задницу.       По носу что-то больно ударило — Свиристель отшатнулся и закрылся рукой, но не успел: прилетело еще и по лбу. Потом в него, кажется, полетела целая горсть… чего-то твердого и тяжелого; Свиристель смог понять, что это, только когда оно упало на траву.       — Серебряные монетки? Серьезно?       — Ты русалка?       — Прошу прощения? Вопиющая необразованность. Русалки — женщины!       — В воде не бывает мужчин? — растерянно отозвался Лютик. И монетами кидаться перестал.       Свиристель выпрямился и убрал руки, когда понял, что новой атаки ждать не стоит.       — Бывают… знаешь, утопцы. Хотя, не уверен насчет их половой принадлежности…       — Ты утопец?       — По твоему, я похож на утопца!? — искренне возмутился Свиристель и одернул рукава рубашки, потом ткнул в сторону Лютика пальцем. — Ну, знаешь ли…       — Я никогда не видел утопца, — выпалил Лютик, а потом нахмурился. — Пока что. Геральт сказал, что они существуют, а значит…       — Считай дни до встречи и помни, что увиденное не развидеть.       Лютик задумчиво прикусил губу. А Свиристель быстро расставил приоритеты и присел к земле, чтобы собрать упавшие серебряные монеты.       — Эй! Это мои монеты!       — Больше нет, — заявил Свиристель. — Теперь это мои монеты.       Через мгновение Лютик уже оказался рядом с ним на земле, чтобы с остервенением начать собирать собственное же серебро. Пару монет он попытался ухватить прямо из рук своей старшей копии, но не успел: Свиристель был явно ловчее. Последнюю монету увел Свиристель и с победоносным хмыком пихнул в карман. Потом по-детски высунул язык и поднялся с корточек.       — Я заработал их честным трудом! — возмутился Лютик, но лезть забирать силой не спешил. Он давно приметил, что этот странный человек, похожий на него, как отражение в зеркале, был и ловчее, и сильнее, и старше него.       — Я заработал их честным трудом, — поправил Свиристель, призадумался, дополнил: — В том числе. Считай, ты отложил их на черный день. Поверь, дней чернее, чем у меня сейчас, просто не бывает.       — И ничего я не откладывал! — горячо возмутился Лютик и всплеснул руками, а потом немного подсдулся и участливо глянул на свою взрослую копию. — Что значит — черный день? Меня ждут черные дни?       Свиристель запрокинул голову к небу, из его груди вырвался истерический смешок, который грозил перерасти в хохот, но вместо этого бард тяжело вздохнул и опустил голову. В мыслях он отметил, что его молодая копия очень быстро сообразила, что к чему.       — Не знаю, имеет ли смысл рассказывать…       Повисла пауза.       — Наверное, — продолжил Свиристель, когда подумал об этом немного, — не имеет смысла рассказывать. Только напугаю — и что хорошего? Да и вряд ли ты запомнишь что-то, чтобы предотвратить. Я же не помню эту встречу… А если и запомнишь — то как ты повлияешь? Тут такие дела делаются, Лютик, простой бард может только пытаться беречь свою задницу. Да и то… — бард совсем сдулся, упер руки в боки, замолк на секунду, а потом вскинулся и ткнул в Лютика пальцем. — Поэтому монетки — мои. Я отдам их Скоя'таэлям.       — Кому-кому?       — Забудь, это неважно. Точнее, это очень важно, но… просто забудь. Хватит задавать мне вопросы. У меня нет никаких сил отвечать на них.       Свиристель прикрыл глаза и потер переносицу пальцами, потом посмотрел в сторону, избегая собственного агрессивно-синего взгляда. Он и не знал, что у него настолько пронзительный взгляд. Знал бы — пользовался бы почаще.       Лютик жалостливо изогнул брови, медленно поднял руку ладонью вперед и положил на его плечо. Глядя прямо в глаза, он тихо спросил:       — Что с тобой случилось?       — Быстро ты переключился из “я закидаю эту тварь серебром” в “принимаю исповедь с понимающим лицом”.       — Свиристель.       — Что “Свиристель”? Не свиристель-кай мне.       — Я должен знать.       — Неужели всё так плохо? — старший бард оглядел себя.       — На самом деле, — Лютик поморщился, — если оценить по шкале…       — О, не продолжай, — отмахнулся Свиристель. — Я понял.       Лютик пощупал его плечо там, где оно переходило в локоть, и едва заметно присвистнул. Чуть наклонил голову, рассматривая выглядывающую из-под расстегнутой серой (“Была ли она белой однажды?” — подумал Лютик.) рубашки рельефную волосатую грудь. У него она была не менее волосатой, конечно. Может быть даже более волосатой. Но уж точно его грудь не была настолько рельефной. Лютик скользнул рукой вверх по плечу Свиристеля, провел по шее вниз к груди, подцепил кончиками пальцев цепочку с камертоном, потом бесстыдно залез в вырез рубашки ладонью. Да, этот торс был очень рельефным.       — Я не мешаю? — раздалось хрипло-насмешливое прямо над ухом Лютика, и он отскочил, как ошпаренный.       — Я не…       — Я понимаю, — снисходительно протянул Свиристель и бесстыдно оскалился. — Устоять сложно. Я не осуждаю, нет, — добавил он чуть выше, — можешь продолжать. Молодой красавчик в шелковой рубашке — мне не не нравится.       Лютик шагнул было вперед, но опомнился и вернулся к месту, где сложил свои вещи. Покачал указательным пальцем в воздухе сам себе. Сел прямо на траву, подтянул к себе походную сумку и чехол от лютни и начал рыться в них.       Свиристель сначала наблюдал за этим недоуменно, а потом просто подошел и упал на траву рядом.       — Что ищешь? — с интересом спросил старший бард.       — Мне нужно промочить горло, — бесстыдно заявил Лютик, — перед тем как…       — Промочить горло? — эхом отозвался Свиристель.       —...я трахну свою взрослую копию. А я абсолютно точно, — твердо заявил Лютик, наконец выудил бурдюк на свет и открутил крышечку, — собираюсь это сделать, — он сделал большой глоток и пихнул бурдюк Свиристелю, лицо которого вытягивалось все сильнее с каждым словом.       — Чего?       — А ты пей, — ответил Лютик и закашлялся. А потом снова полез в свои вещи.       Свиристель ожидал, что в бурдюке будет вода. Потому что это — вообще-то — было то, что нормальный человек ожидает там найти. Но он бы и не удивился, будь там вино, хотя обычно для алкоголя он предпочитал носить отдельную фляжку. Того, что он глотнет чистую водку, Свиристель не ожидал.       С трудом проглотив, Свиристель задержал дыхание и зажмурился.       Бард не помнил, что был настолько охуенно-отбитым по молодости. Низкой самооценкой он не страдал и многие свои "подвиги" помнил прекрасно. Но литр водки в бурдюке для воды — это легендарно. Свиристель ощутил невозможную волну обожания к самому себе.       Лютик коротко выдохнул и повернул голову в его сторону. Ярко-голубые глаза встретились с приглушенно-морскими ненадолго.       (Свиристель знал, что с возрастом цвет глаз тускнеет. Это было грустно.)       Потом Лютик вернулся взглядом к своим вещам.       — Сколько тебе лет? — легко спросил бард.       — Не очень вежливо спрашивать такое у артиста.       — Так сколько?       Свиристель призадумался. Он не знал, сколько лет Лютику — подозревал только, что едва за восемнадцать. Может быть, двадцать, но вряд ли больше. И он не знал, как Лютик отреагирует на правду, поэтому не был уверен, что было бы лучше ответить.       — Ну-у… — старший бард почесал мокрый затылок и уперся взглядом в красно-фиолетовый горизонт. — Что-то около… тридцати? Тридцать с чем-то.       Лютик не отстал.       — Тридцать с чем-то, — повторил он четко. — Тридцать с чем?       — Тридцать… с тринадцатью, — пробормотал Свиристель. — Вроде… А зачем ты спрашиваешь?       — Просто стало интересно, — легко ответил Лютик. Наконец, он достал из сумки свернутое много раз походное одеяло.       Свиристель вытаращился на него.       — Нет, ты же не серьезно?       Лютик красиво дернул бровью, кинул одеяло на траву, стянул дублет с плеч и подался вперед. Свиристель отшатнулся от неожиданности, но Лютик поймал его за затылок и без промедлений поцеловал.       Свиристель нервно затараторил прямо в поцелуй:       — Слушай, я не против, но…       — После "я не против" обычно не озвучивают никаких "но", — смело заявил Лютик и поцеловал Свиристеля в подбородок, потом в мочку уха, все еще крепко держа за затылок.       Свиристель поднял руки в воздух, не уверенный, будет он толкаться или наоборот отвечать на ласки, но ладони приготовил; чуть увернулся от следующего поцелуя в губы.       — Ты даже не знаешь, кто я такой, — озвучил старший бард и сам устыдился тому, как жалко это звучало. "Как будто это меня волновало хоть когда-нибудь…"       — Ты — красивый, — твердо ответил Лютик и заглянул в его глаза, запустил пальцы в мокрые каштановые волосы. У Свиристеля пошли мурашки по коже от контраста холодных мокрых волос с горячими грубоватыми от струн подушечками пальцев. — Это всё, что мне нужно знать.       У Свиристеля скрутило живот, но как-то приятно. Очень тяжело оставаться в здравом уме, когда кто-то настолько нахальный, молодой и горячий говорит такое. Даже если этот кто-то — ты сам.       — Я думал, — Свиристель наконец нашелся и положил ладонь на рот Лютика. Это было отличным решением, потому что он одновременно и заставил его помолчать, и предостерег от новых поцелуев, — что "по шкале"... чего-то там, что ты придумал, всё "очень плохо". Тебе жалко меня и это видно. Мне и самому себя жалко, чего греха таить. Поэтому давай мы сначала немного разберемся, что происходит, а потом уже будем кидаться в омут с головой. В конце концов, я даже не знаю, кто ты! Может это ты допплер!       Свиристель видел, как Лютик держал серебряные монеты, и был уверен, что его младшая копия — не допплер, но аргумент это был хороший, если не вдаваться в подробности. Хоть и изложен он был крайне сумбурно.       Лютик выслушал его, не отводя взгляд и, кажется, не моргая; а потом открыл рот и горячо провел языком по его ладони, прикусил безымянный палец зубами, обхватил губами и втянул.       Свиристель не помнил, когда он в последний раз в своей жизни краснел.       "Я был… настолько отбитым по молодости?"       Обжигающее покалывание пронеслось от шеи к щекам и ушам.       Пока Лютик влажно и тщательно целовался с его пальцами, Свиристель прикидывал, насколько сильна его думающая часть против его чувствующей части. И пока что получалось, что ни на сколько.       — Я имею в виду, — хрипло и мелодично начал Лютик, с мокрым звуком выпустив его пальцы изо рта, — если ты не хочешь, мы не будем.       Лютик чуть отстранился, выпрямился, убрал руку с затылка Свиристеля, но напоследок провел по его шее кончиками пальцев.       — Ублюдок, — выдохнул Свиристель. Его кожа покрылась потом, сердце громыхало в ушах, а там, где были пальцы Лютика, всё горело и чесалось. — Я до сих пор так умею? Я надеюсь, что не растерял навыки за время без практики.       — И сколько ты не… практиковался?       Свиристель прикрыл глаза и приложил свою холодную ладонь к горячему лбу.       — Лютик, сейчас столько всего происходит, понимаешь? А мне уже не восемнадцать. Тут… спаси тех, спаси этих. Расскажи, спой, беги, принеси, подай, уйди, передай…       — Глотни, — младший бард сунул водку ему под нос. Свиристель глотнул, выругался. Стало легче.       В голову дало как следует: Свиристель не помнил, когда ел в последний раз. А чистая водка на голодный желудок оказывала однозначное действие. Постепенно тревожные и кучные мысли растворялись в хмельном спокойствии.       Свиристель скинул плащ с плеч и ссутулился, уперев локти в колени. Он слышал, как Лютик снова полез в свои вещи и чем-то сосредоточенно шуршал. Старший бард скосил на него взгляд, но увидел только отблеск рыжего солнца на белом шелке рубашки. Тяжело выдохнул и кивнул сам себе.       — Ладно, — сдался Свиристель. Он не был сильным человеком и уж тем более не был волевым человеком, а еще он был крайне падок на красоту, удовольствие и знакомство с чем-то новым. — Я не знаю, чего ломаюсь, если честно. Не будем лгать сами себе — я бы трахнул себя при первой же возможности.       С этими словами бард выпрямился и положил ладонь на плечо Лютика; в этот же момент Лютик сунул что-то в карман штанов и повернулся к нему лицом. Это почти что испугало Свиристеля, как синхронно они наклонили головы набок, чтобы оставить поцелуй на шеях друг друга. Потом их руки встретились в воздухе, потому что потянулись вперед одновременно и зеркально, но барды быстро справились с этим, чуть изменив траекторию своих движений не сговариваясь. И если Свиристель потянулся к плечам Лютика, чтобы оттянуть рубашку и поцеловать ниже, то Лютик крепко схватил его за бедра и пересадил на свои колени в одно быстрое движение.       Свиристель делал такое тоже, да. Более того — он обожал чувствовать чужое горячее тело в своих руках, поэтому таскал своих партнеров и партнерш, даже если потом его плечи и локти ныли от излишней натуги. Но с ним самим редко что-то такое делали — потому что… что ж, Свиристель не был тем легким и звонким парнем, которым пытался казаться порой.       — Не надорвись.       — Стоит того, — отозвался Лютик, носом провел под его подбородком, заставляя откинуть голову, и лизнул кадык.       В следующую секунду спина Свиристеля встретилась с твердой холодной землей, на которой лежало тонкое походное одеяло.       — Я тут только что понял, — выдохнул Свиристель, пытаясь быстро прийти в себя после такого количества маневров, — точнее, вспомнил, что заниматься любовью под открытым небом — не лучшая идея.       — Есть такое, — согласился Лютик, оперся руками по обе стороны от его головы, а коленом уже развел его бедра. — У нас есть выбор? У нас нет выбора. Славно, что мы согласны. Хочу заметить, ты очень хороший собеседник: приятно наконец поболтать с кем-то умным.       — Благодарю, — фыркнул Свиристель, последний раз сжал руками его бока и отцепился, но только чтобы расстегнуть свою жилетку. — И зачем я одевался?       — Предполагаю, ты опасался, что появится…       — О, не порть такой хороший закат таким неприятным именем. Давай сделаем вид, что мы не знаем ни одного ведьмака.       Лютик нахмурился, перенес вес на одну руку, а другой тоже начал раздеваться.       — Вы в ссоре?       — Не то чтобы прям, — вяло запротестовал Свиристель, приподнялся, случайно ткнулся носом в плечо напротив и не отказал себе в удовольствии быстро его поцеловать, и выпутался из жилетки, — но этот мудак… А впрочем, узнаешь сам.       — Ты мне только скажи: мы переспали?       Свиристель непонятливо нахмурился и неловко начал снимать свою сорочку через голову.       — Ну мы вроде как прямо сейчас собираемся…       — Не мы, — Лютик выпутался из рубашки и положил ее рядом. Потом неясно взмахнул рукой в сторону леса, — мы.       Свиристель хохотнул и наконец притянул Лютика к себе, тяжело опустив руку на его поясницу. По его телу прошла дрожь: он давно не чувствовал человеческое тепло, и только сейчас понял, как это его тяготило.       — У него в голове две извилины… И обе высохли. Тебе это пока что невдомек, но я начинаю подозревать, что он плох в постели.       — Утешаешь себя? — иронично хмыкнул Лютик, уперся локтем над его головой, а свободной рукой начал изучать торс Свиристеля.       — А что мне остается, — пробормотал Свиристель, поймал его руку и поднес к губам, чтобы сухо и горячо поцеловать. — Но кроме шуток: для хорошего секса необходимы несколько вещей. И это не только про энергию и желание, это еще про список человеческих качеств. Ты же понимаешь, о чем я? Точно понимаешь. Вот навскидку перечисли пять главных душевных качеств человека, который точно будет хорош в постели.       — Хм-м, — юный бард призадумался, прищурился и остановился. Он действительно начал навскидку перечислять то, что делало его партнеров не просто незабываемыми. А именно что такими, к которым хотелось бы вернуться, с которыми хотелось бы провести несколько ночей, а не одну. Свиристель понял, что Лютик уже определился со списком и открыл рот, чтобы его озвучить; но старший бард опередил его:       — Нашел в списке что-нибудь, что ассоциируется с нашим дорогим другом? Я — нет.       Лютик скривился и медленно кивнул, признавая чужую правоту.       — Я могу дать все это, — заявил Лютик, прислонил свой лоб ко лбу Свиристеля, улыбнулся.       — Ты даже не представляешь себе, как я в этом уверен, — ответил Свиристель.       Их руки, плавно гладящие тела друг друга, встретились ладонями и остановились. Для этого Лютику пришлось перенести весь свой вес на корпус, и теперь он вдавливал Свиристеля в землю сильно и горячо.       Пальцы синхронно переплелись.       — Как знак окончания такта…       —...черта на пяти линиях.       Не расплетая пальцы, Лютик прижал руки Свиристеля к земле, чтобы дать себе опору, чуть приподнялся и прижался к его губам.       Свиристель чувствовал себя просто прекрасно. И то, как его бедра были разведены и прижаты к бедрам напротив, было просто великолепно. Он мог бы приподняться и потереться о Лютика, или обвить его талию коленями, или как-то еще показать свое желание, но в кой то веки он мог сделать все именно в том ритме, в котором хотел сам. А Свиристель хотел романтично, долго и вдумчиво.       И целовался Лютик просто прекрасно, хотя ощущать собственный вкус на языке было странновато, как и дублировать движения собственного языка.       — Как же я хорошо целуюсь, — довольно прошептал Свиристель, и как раз в тот момент, когда он хотел потянуться за вторым поцелуем, Лютик наклонился и поцеловал его еще раз. Еще глубже и горячее. Свиристель с хрипом втянул воздух, когда почувствовал язык, и послушно раскрыл рот шире.       Когда он понял, что хочет, наконец, освободить руки, Лютик отпустил его, интуитивно распознав чужое намерение. Свиристель положил ладонь на его затылок, с нажимом провел пальцами вдоль позвонков; другую ладонь опустил чуть ниже поясницы, чтобы немного сократить расстояние между двумя телами. Лютик сделал то же самое, хоть и с трудом подсунул руку под него, но старший бард тут же немного выгнулся, чтобы было удобнее.       Лютик идеально ложился в его руки. И идеально давил на него своим весом. И то, как идеально одинаково они обнимали друг друга, заставило Свиристеля еле слышно замычать от удовольствия.       Он очень сильно любил себя. Он не помнил, когда еще в своей жизни чувствовал столько же тепла, доверия и спокойствия. И уж точно никто и никогда не целовал его настолько же правильно.       Лютик разорвал поцелуй снова прислонил свой лоб к его лбу.       — Мне нравится.       — Еще бы. Но я тут подумал…       — Да-да?       — Сейчас мы вспотеем и на нас слетится вся местная мошкара. И… ты уверен, что не кинул одеяло случайно на муравейник? Не может всё быть так хорошо. У меня есть правило — не трахаться под открытым небом… — Свиристель чуть поморщился и прикрыл глаза, — ну, по возможности. По возможности. И это правило, понимаешь, появилось не просто так.       — Видишь вокруг комаров? — фыркнул Лютик и отстранился, чтобы махнуть рукой в сторону. — Видишь хоть что-нибудь… летающее? Ползущее?       Свиристель нахмурился и приподнялся на локтях. Озабоченно огляделся, пытаясь немного отвлечься от тепла и умиротворения, которое приносило тело над ним.       — Вообще-то… — медленно проговорил старший бард, — нет. И это странно. Уже вечереет, пора бы.       Они синхронно посмотрели в сторону озера.       Солнце все еще садилось, небо всё еще было фиолетовым и красным, едва теплые рыжие лучи все еще блестели на поверхности воды и освещали их двоих, лежащих на берегу.       — Долгий какой-то… закат, — совсем не поэтично высказался Лютик.       — Время остановилось.       — Не хотелось бы скромничать, — юный бард комично скривился и почесал подбородок, — но я сомневаюсь, что "время остановилось" это комплимент тому, как я прекрасно целуюсь. Знаешь, как… "и для нее в этот момент время остановилось"? Вот мне кажется, что ты не об этом.       — Я не об этом, — подтвердил Свиристель и заставил себя отвести взгляд от замершего в небе солнца. — Но давай разберемся с временной аномалией потом.       Лютик кивнул и снова опустился к нему, глубоко вдохнул и поцеловал. На этот раз размашисто, глубоко и даже немного грязно.       Свиристелю понравилось. Ему вообще нравилось всё, что он делал.       Лютик сжал его твердую рельефную грудь пальцами, тихо и довольно промычал что-то, потом скользнул руками по его плечам к рукам. Сжал бицепс. Отстранился.       — Должен заметить…       — Конечно же, он должен заметить, — закатил глаза Свиристель.       —...что ни-хе-ра се-бе.       Лютик уже оценил то, как выглядели руки его старшей копии на вид, и уже успел их облапать. Но чем больше Свиристель двигался, и чем сильнее и быстрее билось его сердце, тем тверже и выразительнее становились мышцы — что было очевидно, учитывая, что те были облеплены кожей без всякого намека на здоровую жировую прослойку. Но сжать эти напряженные бицепсы пальцами было совсем иным опытом. Провести большим пальцем по вздутой венке, уходящей в сгиб локтя, было и вовсе ошеломляюще. Такие массивные руки были либо свидетельством усердных тренировок — что вряд ли. Лютик знал себя. Либо свидетельством тяжелой жизни и постоянных физических нагрузок, что… пугало. И немного восхищало.       — Если хочешь…       — Я хочу.       — Понял.       Свиристель очень постарался не закатывать глаза и не вздыхать тяжело, потому что обидеть собственный юный интерес он хотел бы в последнюю очередь. Но он позволил себе фыркнуть едва слышно, когда напряг руку еще сильнее и вытянул вверх (он видел, как это выглядит со стороны у других мужчин, и постарался сделать не хуже), согнув кисть для максимального натяжения сухожилий, а Лютик восхищенно вытаращил глаза и прикусил губу.       — Мне даже неловко от того, насколько ты самовлюбленный.       — У тебя банки не хуже чем у…       — О, замолчи. Я надеюсь, однажды я вернусь к стилю жизни, который позволит моим мышцам расслабиться, а прессу покрыться жирком.       — Это вряд ли произойдет, — Лютик оглядел себя и свои руки.       — Тебе едва ли двадцать, подожди еще. Ты еще… — Свиристель сглотнул, потому что звучало ужасно даже в голове, но продолжил, — не сформировался до конца. Скажем так. А мне уже немного за тридцать.       — С каких пор сорок три — это немного за тридцать?       — С тех пор, как тебе исполняется тридцать.       — Ты не постарел. Точнее… я не постарел.       Свиристель рассмеялся легко и весело. Может быть, Лютику так казалось, но он то знал, что время не щадит никого. Он неплохо сохранился, разумеется, но и морщинки вокруг глаз, и ноющая вечерами поясница, и хрустящие колени не позволяли забыть о возрасте. Свиристель знал, что его лучшие годы давно прошли.       Лютик зло нахмурился, сжал его лицо ладонями и заглянул в глаза.       — Ты невероятно, обжигающе привлекательный. Тебе идет и щетина, и возраст. И твое тело выглядит, как высеченное из камня рукой искусного скульптора. Но ты совсем не постарел — тебе просто нужно выспаться и пожрать нормально. Не смей оскорблять меня отсутствием самовлюбленности. Я самовлюблен и горжусь этим.       — Оскорблять. Ну и слово выбрал, поэт. В любом случае, почему нельзя оставаться самовлюбленным и постарев?       Лютик открыл и закрыл рот. Убрал руки с его щек, посмотрел вниз на мускулистую грудь и накрыл ее ладонью.       — Ладно, уделал. Это правда. Можно.       На этот раз поцелуй был кусачим и грубым. Синхронно двигающиеся руки сжимали и щипали, а не гладили, ногти оставляли красные полосы на коже.       Свиристель почувствовал, как капля предэякулянта медленно и горячо скользнула по его члену, и весь покрылся мурашками. Последний раз прикусив язык Лютика, Свиристель глубоко вдохнул, пытаясь расслабиться немного, и посмотрел в глаза своей молодой копии.       — Это…       — Жутко.       — И мерзко.       — И самую — са-амую — малость отвратительно. То, что мы делаем.       — Бесспорно. Есть в этом что-то ужасное. У меня все внутренности скрутились в узел то ли от предвкушения, то ли от тошноты.       — Продолжаем?       — Разумеется.       Лютик сдернул с него штаны прямо вместе с бельем и… кажется, Свиристель пропустил момент, когда успел снять сапоги, потому что сапогов на нем точно не было.       Лютик без спроса прижал его колено к его груди, наклонился и поцеловал покрытое испариной бедро. Свиристель смирился со своей ролью и подумал, что он, как более опытный, вполне сможет игнорировать ноющую задницу. Поэтому он только перелег чуть удобнее и сам перехватил свое колено. Призвал все свои силы, чтобы заставить себя максимально расслабиться. Он не так часто был снизу, если спал с мужчинами, это было немного… не его. Но ради себя, такого молодого, сладкого и жаждущего, он готов был на всё. И руки бы дал связать, если бы это взбрело Лютику в голову, и на колени бы встал, и воплотил в жизнь любой фетиш. У него было много разных, но он, к сожалению, не помнил, что конкретно волновало его сердце столько лет назад.       — Ну что за картина, — промурлыкал Лютик и выудил из кармана штанов склянку с маслом.       "Так вот, что он искал тогда в сумке? Сволочь, я еще даже не согласился, а он уже нашел смазку! Вот дрянь…"       — Рад, что нравлюсь, — пророкотал Свиристель. Вдохнул, выдохнул. Улыбнулся нагло, медленно провел рукой по своей шее вниз, по груди, по животу и взял свой член в руку, размазал смазку по головке большим пальцем.       Судя по стремительно краснеющему лицу Лютика и его блестящим глазам, демонстрация прошла успешно.       Позволять себя растягивать настолько доверчиво и смиренно было чем-то определенно новым для него. Лютик делал это медленно и хорошо, поэтому всякое напряжение быстро растворилось в волне разных ощущений: руки Лютика, его губы, целующие пресс, грудь и шею, его мокрое и жаркое дыхание. Относиться к своим партнерам бережно определенно было сильной стороной Лютика, и Свиристель в который раз поймал себя на чувстве безоговорочного обожания.       — Ты такой молодец, — прошептал старший бард, — так правильно всё делаешь, так точно знаешь всё, что нужно. Посмотри на себя — идеальный любовник. Разве можно быть таким сладким и таким горячим одновременно?       Лютик издал какой-то задушенный хрипящий звук. Зажмурился, сглотнул, улыбнулся и ответил также тихо.       — Отпусти колено. Подними руки вверх.       Свиристель послушался. Ему очень хотелось слушаться сейчас.       Лютик перехватил его запястья над его головой и продолжил медленно растягивать, голодно наблюдая за тем, как мышцы торса Свиристеля сокращались, как выгибалась его поясница, когда Лютик особенно сильно сгибал пальцы внутри него.       Свиристель уткнулся носом в свое плечо, повернув голову, и закрыл глаза, когда дрожь в теле стало невозможно игнорировать или подавлять. Услышал тихий довольный стон, и он не знал, чей это был стон. Конечно, ему сейчас было очень приятно — но он знал, что такое заставить чужое тело непроизвольно дрожать и извиваться. И это было даже лучше, чем… дрожать и извиваться. Поэтому он был уверен, что Лютик сейчас испытывает удовольствие соизмеримое, если не большее. И он ему даже немного завидовал в этом.       Свиристель заставил себя разомкнуть сжатые напряженные челюсти, откинуть голову назад и открыть рот. Долгий, низкий, грудной стон был похож на распевку.       — Приятно знать, что у меня всё ещё роскошное вибрато, — прохрипел Лютик. Его движения стали смелее и размашистее, а пальцы на запястьях Свиристеля сжались до боли.       — О, я покажу тебе один трюк, — выдохнул старший бард и усмехнулся, — но потом. И если у тебя есть мыло.       — Как думаешь…       — Думаю да. Только не пожалей масла.       — У меня есть еще.       — У тебя есть ещё баночка интимного масла, но нет никакой… еды? Воды? Только водка и интимное масло?       — Это самое необходимое, — ответил Лютик с абсолютной уверенностью в своих словах.       — Я тебя обожаю. Ты во всём прав. Это самое необходимое; а остальное пусть будет… чьей-то еще головной болью.       Свиристель приподнялся на локтях, когда Лютик отпустил его, чтобы раздеться, и еще раз глянул на небо.       Солнце все еще стояло неподвижно. Жутко и неправильно.       Жутким и правильным было тесное раздвигающее скольжение; горячее, маслянистое и тугое. Свиристель откинул голову, позволил забросить свои ноги на плечи Лютика и закрыл глаза. Тяжелый и громкий стон срезонировал в его груди, потому что был одновременный для обоих.       — Я же говорил: баритон.       — Я же забуду это, так что не напрягайся, — саркастично выдавил Лютик сквозь сжатые зубы. — Умник, блять.       Толчки сразу стали размашистыми, но бережными. Идеальный темп, правильный угол, лучшие поцелуи, которые когда либо получал Свиристель в своей жизни. Если бы еще не саднило с непривычки, было бы достаточно, чтобы бард кончил сразу же.       — На вид он поменьше, знаешь…       — Прошу прощения?       — Очень лестно, когда говорят… — Свиристель немного ухмыльнулся, снова коротко простонал на следующем сильном толчке, откинулся на спину и расслабил руки, сведя их над головой, как это нравилось Лютику, и промычал жалобно: — Он такой большой, ты такой большой внутри меня…       — Ты дрянь.       —...но обычно не воспринимаешь это всерьез, хотя спасибо большое, очень приятно. Хочу заверить: он правда немаленький. О… о-о-ох!       Лютик наклонился, согнув его почти пополам, но темп не изменил. Поймал его запястья рукой, на которую оперся, положил ладонь на его бедро, крепко сжал. Поймал его пьяный, масляный взгляд и облизнул пересохшие губы.       — Знаешь, когда говорят, — начал Лютик, явно не собираясь уступать и проигрывать в этой игре "выведи себя из себя", — что-то вроде… — Лютик коротко поцеловал его подбородок, чтобы привлечь ускользающее внимание. — Ты такой красивый, когда сходишь с ума, у тебя такой больной румянец, у тебя так блестят глаза…       — Мне хоть когда-нибудь хоть кто-нибудь говорил такое!? — задохнулся Свиристель, не в силах отвести взгляд.       —...ты так хорошо звучишь, у тебя такая обжигающая кожа…       — Это просто не честно.       — …тоже не всегда воспринимаешь всерьез, — бард чуть замедлился и оперся коленями устойчивее. — Но это правда. Никто еще не был настолько же отзывчив. Твое тело как целиком создано для любви. Я хочу, чтобы ты кричал.       — Уделал, — Свиристель прикрыл глаза, чувствуя, что жар под кожей становится просто невыносимым, а мышцы снова начинают подрагивать и непроизвольно сокращаться. — Победил, доволен?       Лютик поцеловал его, все еще двигаясь медленно и нежно, а потом прижался к его щеке своей, чтобы прошептать прямо на ухо:       — Ты горишь.       Не то, чтобы у Свиристеля остались хоть какие-то положительные ассоциации с огнем в силу недавних событий — но бард не жаловался. Он взвыл на особенно правильном толчке, всё тело скрутило от ощущений, даже пальцы ног непроизвольно поджались, и было стойкое желание лежать неподвижно и принимать любовь и ласку и дальше. Свиристель никогда не замечал за собой склонности к роли "принцессы на подушках" в постели, но, видимо, всё дело было в партнере. И все же, он решил хоть что-нибудь сделать.       — Давай по-другому?       — Давай, — тут же согласился Лютик. — Хочу посмотреть на твою спину в движении. Переворачивайся.       Свиристель даже не успел высказать свою идею, но не расстроился.       Потому что он подумал о том же самом.       Он перевернулся, уперся локтями в землю и встал на колени.       Лютик тяжело и громко сглотнул, потом довольно и одобрительно промычал. Решил сначала изучить всё руками: погладил узкие бедра, сжал упругую и не очень мягкую задницу, занес руку, чтобы шлепнуть, но передумал и качнул головой. Потом наконец провел рукой по его спине вдоль позвоночника, с нажимом проследил пальцами мышцы между шеей и плечом, на что Свиристель тут же отозвался грудным стоном сквозь сжатые зубы. Лютик положил ладонь на его загривок, сжал шею, потом скользнул вверх и пропустил мокрые каштановые волосы между пальцев. Сжал кулак, но не сильно.       — Я хочу дернуть тебя за волосы и отшлепать.       — А. То есть это — то, что волнует тебя в эти дни. Я как раз был занят тем, что пытался вспомнить.       — Не только это, — легко отозвался Лютик, — но в том числе. Интересы быстро меняются. Кстати, а какие интересы сейчас… у тебя?       — Выжить, — мрачно хохотнул Свиристель.       Лютик шутку не оценил. Свиристель кашлянул, чтобы скрыть неловкость, и повернул голову, чтобы глянуть на него через плечо.       — Ты можешь шлепнуть меня, если хочешь. И волосы… тоже, но аккуратно. А впрочем, ты и сам знаешь.       Лютик медленно кивнул и снова сжал его задницу ладонью. Свиристель поймал себя на желании, чтобы Лютик его отодрал. Не то, чтобы и раньше бард никогда не хотел лечь под кого-то, но в этот раз это было остро, ярко и по-особенному. Он действительно хотел чтобы его брали.       Свиристель чуть устойчивее уперся коленями, дав себе дополнительную опору носками, и выгнулся максимально, чтобы грудь легла на одеяло, а руки положил перед собой.       — Ни… Ни-хе-ра. Се-бе, — задохнулся Лютик.       — Ты также можешь, — не понял Свиристель и нахмурился. — Не помню, чтобы имел проблемы с обычной гибкостью.       — Нет, но… как это выглядит. Ты бы знал, как красиво сейчас играют твои мышцы под кожей, как напряглись твои плечи, как округлилась твоя задница… знал бы ты. Ты бы не забыл это, о, ты бы это… не забыл.       — Я уже это забыл, — не согласился Свиристель.       — Лучшее, что я видел в своей жизни.       — О, я в этом сомневаюсь, но спасибо, — засмеялся старший бард. Он знал эту фразу. Он любил ее использовать. Не то, чтобы он не говорил это искренне, но, правда, с годами приходит осознание, что обычно за разговоры в постели отвечает не тот мозг, что находится в голове. Тут же, резко оборвав смех, он почти капризно попросил: — Продолжай.       Свиристель знал, что поясница потом будет болеть. Грудь и колени наверняка покраснеют от излишнего трения. Да и он только что, вообще-то, согласился, чтобы его отшлепали. Ничто из этого его не волновало в долгосрочной перспективе.       Когда Лютик толкнулся в него опять, сжал волосы в кулак и легко ударил по заднице, Свиристель просто закрыл глаза и позволил этому случиться. Даже несмотря на то, что в свою сторону он никогда раньше такого не разрешал. Ему просто раньше никогда это не нравилось.       Лютик обхватил его плечо под бицепсом, чтобы удобнее подтягивать его тело к себе на каждом толчке, и чуть сильнее потянул за волосы, заставляя голову Свиристеля откинуться назад.       "Отлично, — обреченно подумал бард, — шея тоже будет болеть."       И даже теперь Лютик не спешил ускоряться, каждое его движение было размеренным, сильным, глубоким, но не спешащим. И угол проникновения был правильным, неизменным, как будто математически точно рассчитанным.       С каждым толчком становилось все лучше, все приятнее; звуки, легко вылетающие как будто из самой груди, минуя голову и связки, становились все длиннее; Свиристель, в конце концов, потерял связь с реальностью. Ему просто хотелось ещё. По возможности он вполголоса комментировал происходящее, но не отслеживал, что бормочет: в любом случае, Лютик бы не осудил, что бы он ни пизданул случайно, поэтому Свиристель и не анализировал.       Лютик выскользнул из него, с хрипом вдохнул, как будто забывал дышать все это время, шлепнул его легко и как будто одобрительно. Свиристель обернулся и сфокусировал мутный пьяный взгляд на нем.       Лютик остался стоять на одном колене, а другую ногу переставил через бедро Свиристеля и упер в землю стопой. Свиристель хотел что-то сказать, но в горле пересохло. Когда Лютик крепко взял его за локоть, потянув на себя, и за волосы на затылке, а потом буквально насадил его на себя, Свиристель задохнулся и издал какой-то задушенный хрип вместо стона. Лютик выскользнул из него для следующего толчка, и Свиристель наконец справился со своим речевым аппаратом.       — Впечатляюще, — прошептал Свиристель и зажмурился.       Это было очень глубоко. Раньше, используя эту позу, он полагался только на реакцию своих партнеров и партнерок; теперь же он ощутил это на себе, и это было намного более шокирующе, чем должно было быть. В конце концов, Свиристелю было уже… достаточно лет. Мало что могло удивить его в делах любовных.       Видимо, кроме него самого. Свиристель не знал, как относиться к этому факту.       — Я не уверен, что слишком — это подходящее слово для описания нынешней ситуации.       Лютик остановился и ослабил хватку. Свиристель протестующе замычал.       — Нет! Продолжай. Я болтаю всякий бред.       — Ты в порядке?       Свиристель каркающе засмеялся.       — Лучше некуда. Кроме того, что ты решил изувечить мой желудок; но принимая во внимание обстоятельства, нужно честно признать: не то, чтобы он уж очень часто мне нужен. Продолжай!       Лютик продолжил. И чем дольше он двигался, тем более громкие звуки издавал. Судя по тому, что слышал Свиристель (а он полагался только на слух, потому что долго держать голову так, чтобы была возможность смотреть на партнера в такой позе, было совершенно невозможно), Лютик откинул голову назад и стонал в свое удовольствие, наполняя каждый звук придыханием, и не забывая бормотать между звуками что-то про "это тело". Ему все тяжелее было держать за локоть, потому что кожа стала скользкой от пота, поэтому в какой-то момент он отпустил его.       Свиристель почувствовал, но не услышал, как щелкнула его поясница, и покраснел до кончиков ушей. С одной стороны, это было забавно, с другой стороны… что ж, свидетельство ушедшей молодости ебало его задорно и сильно. В прямом смысле, в кои-то веки.       — О, как вообще можно так сохраниться. Эта кожа… Ты не видел свою задницу, я подозреваю. Для этого понадобилось бы некоторое количество зеркал и упорство. Но я тебе обещаю: это прекрасно. Со спины у тебя такая тонкая талия над этими узкими бедрами, что мне кажется, я мог бы обхватить ее двумя ладонями. Но когда я пытаюсь, оказывается, что ты шире, чем кажешься — о-о-о, намного шире. Зато, когда я сжимаю тебя руками так сильно и так плотно, я чувствую каждое движение под твоей кожей, каждую мышцу, каждое сухожилие; и жар, жар, идущий изнутри… Мне кажется, я могу подпалить ладони просто прикоснувши…       — Так-так-так, мне не нравится ход твоих мыслей, — запротестовал Свиристель и зажмурился. — Давай в другую сторону думай свои… эти… Ты понял.       Лютик сбился с ритма, но быстро опомнился. Впрочем, он замолчал на несколько долгих минут, что не было проблемой, учитывая, что они оба все еще непроизвольно издавали разные звуки, а также, шлепки тела о тело были особенно звонкими из-за масла.       — Давай…       — Как раз хотел предложить.       Свиристель очень ясно осознал, что любая поза будет лучше, чем предыдущая, несмотря на все ее неоспоримые преимущества. Наблюдать себя было намного приятнее, чем только чувствовать и слышать. Он уже справился с тем, насколько странной, нереальной и абсурдной была ситуация, и теперь разбирался с терминологией.       Разбирался с терминологией, пока двигался на Лютике, оседлав его.       — Абсолютно точно, — вдох, — самоудовлетворение. Но уж точно не, — выдох, — мастурбация.       — Я бы поспорил, — отозвался Лютик, поймал его руки, поцеловал каждую ладонь и приложил к своей груди. — Хотя… ты прав, — сдался он после того, как задумался ненадолго.       — Извращение? Или необычный опыт?       — Первое, — уверенно ответил Лютик. — Необычный опыт — это горячий воск, — бард глубоко вдохнул и облизал пересохшие губы, — или тройничок. А это — больная фантазия. Из тех, о которых даже лучше не рассказывать.       — Будет ложью сказать, что я просто по-человечески передернул с видом на закат?       — Нет, думаю нет. Только, может, небольшим и простительным утаиванием деталей.       Лютик сел, согнул колени и обнял Свиристеля под ребрами, уткнулся носом между его ключиц и провел языком по коже в том месте, где не было волос. Свиристель немного изменил угол и оперся на его плечи, чтобы было удобнее двигаться.       — Я бы написал про это, — мелодично проговорил Свиристель. — Не стихи, нет. Не музыку. Подробный, детальный пересказ.       Судя по тому, как руки, лежавшие на спине Свиристеля, переместились на бедра и сильно их сжали, идея второму барду понравилась. Он громко и мокро поцеловал его шею.       — Ты не против, если я…       — Не против.       Свиристель сдержал странный смех от осознания, что ему собирается поставить засос на шее… он сам.       — Скажем, это подпись, отправленная из прошлого в будущее. Красиво…       Лютик перехватил его крепче, мешая двигаться, оторвался от его шеи, лизнув напоследок, и опрокинул Свиристеля на спину.       Не сговариваясь, прекрасно понимая, чего хотят, они ускорились. Свиристель широко расставил ноги и подложил одну руку под поясницу, а другую лениво уронил на землю. Лютик завороженно наблюдал, как член его копии покачивается на движениях, пачкая смазкой живот.       Легкие грудные стоны Свиристеля и его тихое рычание на особенно сильных толчках постепенно стали почти удивленными охами. Он почувствовал, как мышцы его бедер и спины напрягаются, а голова непроизвольно откидывается назад от натяжения.       — Я… ох, я… Лютик, продолж… блять, ох. Блять!       Свиристель зажмурился, не совсем уверенный, что подступающая судорога — именно оргазм, потому что раньше он никогда не испытывал его, совсем не прикасаясь к себе.       — Это… странно, — выдавил он, чувствуя, как затылок упирается в твердую землю до боли. — Блять, это… ох, это странно!       Лютик потянулся к его члену рукой, но Свиристель не глядя поймал ее жестко и быстро. Он хотел посмотреть, что получится, если продолжить. Непроизвольно он поднял правую ногу — от странного желания то ли оттолкнуть, то ли выгнуться с более твердой опорой, и упер пятку в плечо Лютика. Лютик схватил его щиколотку свободной рукой, и ему потребовалось приложить усилие, чтобы удержаться на месте.       Свиристель тянул его руку на себя, но отталкивал ногой, и через еще несколько размашистых движений замер на мгновение. Лютик вырвал свою руку из его хватки, краем глаза заметил, что на его запястье остались красные больные полосы, и притянул его к себе за бедро, продолжая вколачиваться вовнутрь.       С громким ругательством и ненормальной дрожью Свиристель кончил, его пятка соскользнула с плеча, но Лютик поймал ее и не остановился.       И со странным булькающим звуком, совсем не красивым и скорее задыхающимся-удивленным, он тут же кончил во второй раз. Он упал обратно на землю, пытаясь вдохнуть, но перед глазами плыло, а легкие, кажется, отказались принимать воздух. Лютик упал на него, чем — разумеется — не помог, но Свиристель не возражал. Он едва ли соображал хоть что-то в эту секунду.       — Мне казалось, мое тело так не умеет, — задыхаясь пролепетал Лютик, уткнувшись лицом в его шею, и продолжил вколачиваться уже совсем быстро и безжалостно. Свиристель инстинктивно обхватил его слабыми руками, пока Лютик оставлял на его шее второй засос, и, наконец, смог вдохнуть.       — Пожалуйста, — прохрипел он, не совсем понимая, просит ли остановиться или продолжать, потому что он вдруг стал слишком чувствительным, как оголенный нерв. Ему, кажется, даже было больно, но он не мог поймать хоть одну мысль. Единственное, что он уловил из происходящего, так это громкий и высокий стон Лютика, и его бедра, отстраняющиеся от его. Свиристель обхватил его талию коленями, неизвестно где найдя столько силы, и заставил вернуться обратно с мокрым масляным шлепком.       — Я не…       — Ты да, — рыкнул Свиристель, сильнее обнимая его еще и руками, — если я и готов переживать последствия анального проникновения с соответствующим окончанием, то, при всем уважении, только ради себя.       Лютик укусил его туда, где шея переходит в плечо, толкнулся вовнутрь последний раз и позволил судороге пройти по его телу. Три небольших и бесцельных толчка во время оргазма он совершил уже бездумно, будучи глубоко внутри, когда глубже было уже некуда. Со свистом вздохнув, почти всхлипнув, он обмяк в руках Свиристеля и затих.       У Свиристеля достаточно шумело и громыхало в ушах, чтобы он не мог слышать ничего вокруг. А тело было ватным и будто чужим, онемевшим слишком сильно, чтобы чувствовать партнера. Поэтому он поинтересовался вслух.       — Живой?       — Нет.       Свиристель вымученно хохотнул, провел руками по спине Лютика и вплел пальцы в его жесткие волосы на затылке. Потерся щекой о его макушку и начал аккуратно расплетать их ноги.       Хруст коленей на этот раз было слышно.       — Да ёбаный же ты, а… — прошептал он и скривился. — Не все так плохо, как кажется на звук, я обещаю.       Лютик тихо засмеялся и снисходительно похлопал его по боку.       — Выебал старика. Не более жутко, чем выебать самого себя, так что я не против.       — Ну какая же ты сволота, а, — простонал Свиристель и смог, наконец, лечь нормально, насколько позволяло горячее тело, лежащее прямо на нем. — А соловьем заливался, пока мы были в процессе: какой ты молодой, Свиристель, какой ты красивый… Тю, я даже поверил. Правильно говорят: не доверяй Лютику, пока его член стоит.       — Так никто не говорит! — возмутился Лютик.       — Я так говорю, — парировал Свиристель. — А я, вообще-то, эксперт.       — Да я шучу, — теперь Лютик хлопнул его по боку обиженно, а не легко. — Ты обидчивым стал. Сказал бы, что от старческой импотенции, но я сам видел, что с этим у тебя всё в порядке.       — Да прекрати, — уже тише ответил Свиристель. — Я знаю, что мне не восемнадцать, как тебе. Я в процессе принятия, если ты не понял.       — Мне двадцать один, кстати, — пауза. — Я же несерьезно, ну чего ты притих? Всё, что я говорил — правда. Обещаю.       — Да обещания твои…       — Эй!       — Ладно. Я не нежный цветочек, успокойся. Я в порядке.       Мыться пришлось еще раз. Перебивая друг друга, заканчивая друг за другом мысли и смеясь, переговариваясь на далекие, отвлеченные темы, они брызгали друг в друга водой, пока оттирали от волосатой кожи беспорядок.       Солнце все еще не двигалось. И в какой-то момент им пришлось вернуться в реальность, где беседа про эль и сидр не была приоритетной.       — И все же…       —...что происходит? Если бы я знал.       — Как ты и сказал, всё будто… остановилось, да? Это из-за того, что мы встретились?       — Или, может, мы встретились, потому что время остановилось? — Свиристель кинул ему обмылок, который они только что использовали.       — Я надеюсь, оно остановилось только тут, — пауза. Лютик поймал обмылок и кинул обратно. — Я имею в виду, не остановился же весь мир?       — Я не ученый, чтобы предполагать, — грустный вздох. — Я обычный бард. Но я надеюсь, что мир не остановился.       — Представляешь, если он всё-таки остановился? Я передумал, это было бы забавно. Мы вернемся в деревню и набьем карманы всем ценным, что найдем!       — Смотря, в какое время мы вернемся, — мрачно заметил Свиристель, и на его лице отразилась обреченная задумчивость. — Мир изменился.       — Каким бы он ни стал, — легкомысленно ответил Лютик, — я был бы рад составить тебе компанию. Я бы хотел услышать твои истории.       — Знаешь, я уверен, что намного больше мне хотелось бы сейчас, — он сглотнул и грустно улыбнулся, — услышать твои истории. Расскажи, каким я был?       — О, это всегда пожалуйста, — Лютик ответил яркой улыбкой, щелкнул по воде, чтобы в сторону Свиристеля полетели веселые брызги, и получил целый водопад брызг в ответ.       Лютик очень любил рассказывать про себя.       Свиристель ловил каждое слово. Его воспоминания обо всем, произошедшем пару десятов лет назад, покрытые налетом времени и слоем пыли, были не такими яркими и подробными.       Он хотел спросить у Лютика про свой родной дом — но вопрос застрял в глотке. Он не стал этого делать.       Вылезая из воды, они наделали столько шуму, что разбудили бы весь мир. Но мир замер и ничего не слышал. И сам был пугающе тих.       — Ты уверен, что нам ничего не будет?       — В смысле?       — Не знаю, — Лютик поморщился и принялся жестикулировать. — Не то, чтобы у нас был выбор, но пить воду из ручья, который не застыл, когда на небе буквально… знаешь… застыло солнце как-то не звучит как хорошая идея. Геральт бы сказал…       — Ой, — резко перебил Свиристель. — Уж что бы этот кусок дуба только не сказал, — он осадил себя и продолжил уже мягче: — Я уже пил из него, когда только пришел сюда, и все еще жив. А у тебя в бурдюке чистая водка вместо воды.       Лютик захлопнул рот и медленно опустил руки.       — Ты совсем не хочешь мне ничего рассказать?       — Не-а, — твердо ответил старший бард и громко хлебнул водки.       — Хотя бы в общих чертах?       — Лютик, — бард повернулся к нему лицом и серьезно заглянул в глаза, — зачем я буду тебя пугать? Расстраивать? Нагружать? Ты забудешь это — мы уже выяснили. Тебе не нужно это знание.       — Может быть, оно мне и правда не нужно, — огибая острые углы, ответил Лютик, и примирительно отвел глаза. — Но, может, это нужно тебе. Выговориться, знаешь. Выговориться кому-то, кто тебя поймёт. Разве много людей на континенте, которые тебя поймут?       Свиристель отвернулся и снова прихлебнул. В бурдюке уже осталась едва ли треть, но Лютик никак не возражал, так что старший бард продолжал надираться, глядя на красное неподвижное солнце исподлобья.       — Я скажу, — тихо начал Свиристель после долгого молчания, — два слова. Потому что они не выходят у меня из головы. Кроме этого — я ничего не скажу.       — Давай, — быстро согласился юный бард и мягко увел водку из его рук, чтобы глотнуть самому.       Свиристель глубоко вдохнул; и рвущиеся из головы, из груди, и как будто из самого нутра слова наконец обрели вес на кончике языка.       — Мы трое.       Свиристель хотел ударить сам себя по лицу за то, что его голос предательски дрогнул, а глазам стало горячо и сухо. Но он не позволил себе моргнуть, продолжая сверлить взглядом красное солнце до черных пятен перед глазами.       — И что это вообще должно значить? — прошептал Лютик недоуменно.       Свиристель подумал, что это значит слишком многое. Семья, которую обрел Геральт всего пару лет назад, была причиной, по которой он вызверился на него, как на врага. Всю вину за собственные поступки скинул на него — тогда еще наивного и светлого Лютика. В тот момент ведьмак не хотел не иметь ничего общего с последствиями — пусть и косвенными — знакомства с бардом. Но потом, когда Геральт разглядел в чародейке и принцессе свою семью, и, кажется, стал благодарен за ее появление в каком-то своем и наверняка странном понятии благодарности, причину ее появления он резко выкинул из головы. Свиристелю представлялось, что если человек виновен в каком-то проклятии, то когда это проклятие обращается благословением, человек должен получить благодарность. Или что-то в этом роде. Но нет. Геральт готов был хаять его, стоя по уши в дерьме, но стоило дерьму превратиться в золото…       Свиристель не столько был обижен на это "мы трое". Видит небо, он не хотел быть замешан в этих опасных кровавых играх судьбы. И четвертым он себя в этой приобретенной семье не видел — он уже, как ни крути, не был молодым поэтом, гиперболизирующим свою значимость. Но ему было больно, что он столько лет был слепым, наивным придурком, о котором забыли едва получив желаемое. Раз за разом он вспоминал, как лежал под руинами старого дубового стола, с обожженными, а потом ободранными из-за перемещения на четвереньках по каменному полу руками, в которых он судорожно сжимал бесполезный красный камень. От глупой жалости к себе тоже было больно. Ему представлялось, что свое сердце он точно также сжимал всю жизнь в больных ладонях, а потом кидал под ноги ведьмаку, который даже не поворачивал голову на его крики.       Никакого, мать его, самоуважения.       — Это ничего не значит, — наконец ответил Свиристель, отнял водку и прикончил ее тремя глотками. — Мне жаль, что я не могу просто вложить тебе в голову свои мозги. Вместо твоих, наверняка состоящих из, — он взмахнул рукой, — бабочек, цветов, женских бедер, нотных страниц и солнца. Оставить бы тебя здесь и пойти прожить за тебя твою жизнь правильно. Да вот только колени хрустят и поясница болит.       — Знаешь, — Лютик скептически оглядел его лицо, на котором застыло выражение злости, обреченности и боли, — я не очень-то хочу твои мозги. При всем уважении, моим коленям и пояснице больше подходит мозг, полный белиберды.       Свиристель громко рассмеялся.       — Всё правильно говоришь, — весело крякнул он. — Всё так!       — Это сарказм? — Лютик выгнул бровь.       — Это чистейшая правда. Чище, чем водка. Кстати, кончилась. Я всё выпил.       — Это Я отложил ее на очень черный день, — весело парировал Лютик. ***       — О, не льсти мне, — Лютик закатил глаза.       Свиристель перестал мять свои скулы на секунду и глянул на него иронично.       — Ты тут вообще ни при чем. Я пытаюсь не льстить себе. Мы уже выяснили, что мне не восемнадцать.       — Ты драматизируешь, — он поморщился.       — Разумеется, я драматизирую, — гордо признался Свиристель и вернулся к своему занятию. После того, как результат его удовлетворил, он заставил Лютика встать. Потому что он честно не мог выдумать, как расположиться на земле обоим так, чтобы ни один не извалялся в траве. — Итак, по поводу трюка… ***       Их руки и ноги были так крепко переплетены, что Свиристель уже не очень понимал, где граница, но ему не было до этого никакого дела. Пока он зарылся лицом в шею Лютика, тот медленно ласкал его рукой с последними каплями масла. Свиристель размеренно покачивался, не очень даже понимая, на что опирается и за что держится — только чувствовал взмокшее тело под собой и острый пряный запах возбуждения.       — Нам придется лезть в воду опять, — резюмировал он хрипло.       — Какой кошмар, — отозвался Лютик. У него затекло запястье и он ловко поменял руку, даже не изменив положения. Свиристель даже не заметил, только почувствовал, что давление немного изменилось.       — Еще немного… да-а. Вот так.       Лютик откинул голову на землю и зажмурился.       — Я тоже хочу, чтобы ты меня взял.       — Кулака мало?       — Спрашиваешь.       — Давай… в следующий раз. Лет через двадцать. Поверь мне, тебе понравится.       — О, я видел! — хохотнул Лютик и еще немного замедлился. Свиристель завыл сквозь зубы и закивал одобрительно. Лютик выплюнул его волосы, которые тут же полезли ему в рот. — Жаль, что у меня не получилось, как у тебя.       — Не все сразу. Требует практики. К тому же… это ничуть не хуже. Всю жизнь я… кхм, знаешь, экспериментировал, чтобы под конец узнать, что никого лучше меня всё равно нет. Льстит мне это или огорчает меня, я не знаю.       — Поцелуй?       Свиристель поднял голову и нашел его губы. Поцелуй вышел таким же тягучим, как и их движения.       Свиристель для самого себя неожиданно всхлипнул, отстранился и застонал прямо ему на ухо, прижавшись еще теснее. Лютик крепче переплел их ноги и снова поменял руку. ***       Красное солнце не двигалось. Не двигалось. И не двигалось.       Зато вода продолжала плескаться, встречаясь с корнями деревьев на берегу, и блестела рыжим на поверхности.       Свиристель очень жалел, что водка кончилась.       Когда в траве что-то щелкнуло и застрекотало, бард резко повернул голову в сторону звука, но перед глазами стояли темные пятна из-за непрерывного наблюдения за ярким закатным небом. Он зажмурился и нажал пальцами на глазные яблоки, потом как следует проморгался и снова посмотрел в сторону звука.       Звук повторился. Свиристель шокированно вдохнул и приподнялся на руке, чтобы встать.       Задница саднила, он поморщился, но не стал ругаться вслух.       За его спиной спал Лютик, укрытый красным плащом — Свиристель настоял, чтобы тот попробовал отдохнуть.       Порыв ветра растрепал его свежевымытые волосы, мимо пролетел мотылек, где-то ближе к противоположному берегу в воде плеснулась рыба и была поймана чайкой.       — Черт возьми, — прошептал Свиристель. Ужас смешался с облегчением. Время пошло.       Свиристель радовался ровно до того момента, как солнце, закатившись за горизонт полностью, не начало вставать.       Не на востоке, как должно было. А за озером. Там же, где и село — в обратную сторону. ***       Лютик сопротивлялся пробуждению, сколько мог. Он отворачивался от горячих белых лучей до того момента, пока это стало невозможно. Предприняв последнюю попытку, он натянул — что это, кожаное одеяло? — до лба и перекатился на бок. Но как только он это сделал, он проснулся окончательно.       — Л-тик? То есть… Св-р-стель? Вот кстати, а почему не жа-аворонок… — сонно пробормотал Лютик сквозь зевок. — Кхм. Юлиан? Как еще позвать? Я так и не определился, как я должен тебя звать.       — Я здесь, — отозвался Свиристель и потрепал его по плечу. — Еще даже не отлил после сна, а уже балаболишь. Кто бы знал, как это на самом деле смешно со стороны. Я вот не знал.       Лютик стер с щеки засохшую слюну, медленно и со стоном сел, потянулся важно, как будто спал не на земле, прикрытой тонким одеялом, а в царских покоях, и тут же поднял глаза к небу.       — Все вернулось на круги своя? Солнце…       — Не совсем, — уклончиво ответил Свиристель. — Но в целом, насколько я могу судить, предположительно, с наибольшей вероятностью — скоро ты вернешься к себе.       — А ты? — тут же ухватился Лютик за нарочито расплывчатое высказывание.       — Надеюсь, я тоже. С другой стороны, а есть причины, указывающие на обратное?       Лютик медленно сонно моргал, явно еще испытывая трудности с ощущением бодрствующей реальности, и обдумывал слова Свиристеля. На ум ничего не шло. Кроме желания умыться, поесть и отлить, там ничего не было.       Он поднялся, отряхнулся, еще раз как следует потянулся и глянул на свою старшую копию.       Свиристель сидел на земле, уперев в колени вытянутые руки, и с вниманием безумца смотрел на палку, воткнутую в землю вертикально.       — Кхм… Я хотел бы задать вопрос, — протянул Лютик, невнятно покрутив кистями в воздухе, — но я даже не могу вообразить, с чего бы начать.       — Не утруждай себя, — бард даже не обернулся и махнул рукой в его сторону.       — Что ж… как скажешь. Меня учили слушаться старших.       Лютик со смехом уклонился от полетевшего в него камешка и убежал в сторону прибрежных кустов.       — Да если бы ты хоть раз в жизни послушался! — крикнул ему Свиристель вслед, а потом задумчиво пощупал пальцами круги под глазами. И вздохнул. ***       — Ведь если принять все обстоятельства к сведению, становится абсолютно очевидно, что…       — А-га! — Свиристель так резко вскочил, что Лютик дернулся и выронил изо рта травинку, кончик которой задумчиво жевал, пока бесцельно рассуждал вслух обо всем, что происходило.       — Ты чего? — не понял Лютик и приподнялся, жмурясь от яркости полуденного солнца.       Свиристель ничего не ответил, замахнулся от бедра и пнул воткнутую в землю палку — она тут же полетела в воду.       — Я стану безумен, — резюмировал Лютик вполголоса и потянулся к чехлу от инструмента. ***       — Так что это была за песня?       Свиристель просто пожал плечами. Лютик бездумно перебирал струны лютни, оперевшись спиной о его плечо. Театрально откинув голову, он глянул на свою старшую копию, а потом согнул одну ногу и в одно красивое движение поднялся с земли, чтобы крутануться на месте и сыграть несколько вступительных аккордов в си миноре.       — Подберем, может, аккомпанемент?       Лютик вообще ни на секунду не затыкался, а вот Свиристель по большей части молчал. Ему было приятнее слушать, чем говорить что-то.       — Ну же, — подбодрил юный бард.       Свиристель помотал головой и наконец ответил:       — Я не знаю, она еще не готова — даже у меня в голове еще не готова. Сыграй свое лучше?       — Что ты хочешь услышать? — Лютик задумчиво постучал носком сапога по земле и тут же сменил перебор на типичную веселую мелодию.       — Мое любимое, конечно. Хочу матерные частушки.       Лютик кивнул, тряхнул челкой, прикусил губу, смеясь, и стал легко подтанцовывать в ритм игре.       Свиристель осмотрелся, когда Лютик отвернулся, и проверил, собраны ли все его вещи. Кивнул. Позволил себе расслабиться — подпер кулаком подбородок и сосредоточился на выступлении. ***       — Стоит ли говорить, что победа была у меня в кармане. Я не знаю, помнишь ли ты — но мне кажется, я никогда не забуду — разбитое окно мне даже не пришлось оплачивать из гонорара.       — М-хм, — кивнул старший бард. — Это я помню. Не помню только, это были ленты или крашеные веревки?       — Крашеные веревки! — заверил юный бард и замолчал, резко глянув за спину. — Ты слышал?       Свиристель грустно усмехнулся и отрицательно покачал головой.       Он слышал.       Он услышал уже давно, просто оттягивал момент.       — Мне кажется, или…? — Лютик начал подниматься с земли.       Свиристель сунул ему в руки чехол от лютни, и юный бард даже не сообразил, что схватил его.       — Бард, блять! Бард!       Лютик инстинктивно закинул чехол за спину. В его руках каким-то образом оказалась сумка, но он даже не понял, как.       — Ну наконец! — Лютик резко изменился в лице и махнул рукой в сторону леса, глянул на свою старшую копию. — Не прошло и года!       Свиристель участливо кивнул, как бы поддерживая его возмущение.       — Сиди здесь, — юный бард ткнул пальцем в сторону Свиристеля. — Сейчас я его приведу, а то он же не найдет меня. Тоже мне, ведьмачьи инстинкты, тоже мне, нюх! Сколько он меня искал?       — Ровно сутки, — тут же ответил Свиристель.       — Это ж надо так долго? Сиди здесь, я хочу показать ему тебя. О! И… Ну, можешь снять рубашку? У него челюсть отвалится и станет овальной, как у нормальных людей, я тебе обещаю! Сейчас, только никуда не уходи. Ох, как же у него повытягивается морда…       Посмеиваясь, Лютик двинулся в сторону леса, на ходу перекидывая походную сумку через шею.       Свиристель спокойно глядел ему вслед.       Лютик еще раз обернулся и выставил вперед два указательных пальца, кивнул и подмигнул.       — Сиди здесь.       — Да куда я? — невинно спросил Свиристель.       — Я сейчас вернусь, минуту, — Лютик отвернулся и прибавил шагу. — Геральт! Я здесь!       Свиристель наблюдал, как высокая ладная фигура теряется среди деревьев.       Он точно знал, что Лютик не вернется. ***       — Си-си-си-до-диез-ре… Тьфу, два слога не ложатся. Так! Я обозначил знаки сразу после скрипичного ключа. Си минор — до диез и фа диез. Всё! Си-си-си-до-ре-до-си…       Мелодия сложилась полностью. Свиристель крутил в руках белый шнурок — вот вроде проверил как следует, чтобы Лютик ничего не забыл, а всё равно! Успокаивал только тот факт, что бард помнил — у него тогда был запасной.       Ноты шли друг за другом легко. Очередной скачок на октаву вверх вышел таким хорошим и точным, что у барда пошли мурашки по коже от чистейшей вибрации в горле.       Костяк песни, наконец, оформился. ***       — Геральт! Геральт!       Ведьмак отступил на шаг, чтобы Лютик не налетел на него после бега.       — Ты не поверишь! — задыхаясь, крикнул бард.       Ведьмак сверлил его недобрым взглядом исподлобья. На нижних веках явно угадывалась чернота бессонной ночи.       — Ты… — бард нахмурился и упер руки в боки. Он восстанавливал дыхание после бега. — Ладно, я забыл. Сейчас вспомню.       Геральт молчал.       — Ну, сейчас вспомню… Сейчас, — бард покачал указательным пальцем и вытянул губы трубочкой. — Кхм, да. Секунду. Сейчас вспомню… Во-первых, привет!       Геральт медленно агрессивно моргнул.       — Рад тебя видеть почему-то. Не то чтобы я обычно не рад тебя видеть, мой дорогой друг, но я совершенно точно рад тебя видеть и сейчас тоже. В особенности. Но не потому, что я в любой другой ситуации не по-особенному рад тебя видеть, ты не так понял. Просто — привет, рад тебя видеть, но не пойми неправильно.       Наконец ведьмак открыл рот и глухо рыкнул.       — Где тебя черти носили, блять?       — Меня? — удивился бард и округлил глаза. — Никто меня нигде не носил. Я сам везде ходил. Честно.       Геральт глубоко медленно выдохнул и зажмурился. ***       — “My soul”, — громко пел Свиристель, прихлопывая ладонями, чтобы считать такты, — “is earning”… Банально, ну и что? Зато красиво. Пусть будет хоть одна банальная мелодия, да, Лютик?       Бард грустно покачал головой сам себе. ***       — Что за хуйня…       — Что-то я должен был тебе сказать… — Лютик почесал лоб и постучал носком сапога по земле. — Что-то я забыл…       — Ты забыл ответить мне, куда ты пропал, сука, на целые ебаные сутки! — не выдержал Геральт.       — На сутки? — искренне удивился Лютик и совсем позабыл даже про то, что позабыл. — Что ты имеешь в виду?       Геральт приблизился к нему и повел носом — бард недоуменно отшатнулся.       От Лютика несло похотью — как и всегда, в общем-то. Но Геральт не учуял чужого запаха — чужого запаха хтонического происхождения тоже. И еще от Лютика пахло водкой — как и всегда, потому что этот малолетний дебил постоянно прибухивал. И не было ничего необычного, кроме того, что Лютик вел себя, как…       Ладно, это тоже было “как всегда”. Но сейчас он вел себя как дебил — по-особенному.       Разбивая лагерь в лесной глуши, Геральт был уверен, что вокруг безопасно. Но то, что случилось с бардом, подталкивало его к мрачным выводам. Он сразу начал мысленно листать бестиарий, пытаясь хотя бы прикинуть, какой лесной монстр мог вызвать помутнение разума, но отпустить свою жертву? А главное, нахера? В памяти ничего не всплывало. ***       Свиристель поднялся с земли, морщась и ругаясь вполголоса, и отряхнул плащ.       — Красивый, всё-таки, закат, — выдохнул он, любовно вглядываясь в пейзаж. — Не река, правда, ну и что?       Над ухом зажужжал комар — бард отмахнулся от него и запахнул рубашку на груди. ***       — Что ты помнишь последнее?       — Я ушел ополоснуться. Тебе бы тоже не мешало, кстати, — Лютик покрутил кистью в сторону ведьмака и поморщился. — Я предлагал тебе мыло. Если бы ты хоть на секунду перестал быть невежливым ворчащим чурбаном, то оценил бы мою заботу! Да ты хотя бы просто ощути эту цветочную композицию. Я тебе говорил, что в составе морская соль?       Лютик полез в сумку, чтобы подтвердить свои слова, и вытащил завернутый в кусок мокрой ткани… жалкий обмылок.       Геральт потер глаз, чтобы тот перестал дергаться, и молча повел Плотву в сторону озера. ***       "He watches the morning light       Catch on her raven hair”       Свиристель давно уже не ощущал такого — когда вдохновение настолько овладевает разумом, что слова песни льются сами, как будто уже выученные. И на строчке о волосах цвета вороньего крыла его сердце приятно-больно пропустило удар.       Он никогда не мог себе представить, что однажды отдаст кусок своей души этой злой вонючей ведьме — и вот он, ловит себя на приятном волнении от одной ассоциации. Даже несмотря на то, что он четко ощущал — песня явно не про него, не про нее и даже не про их общего знакомого — перед глазами возник образ копны темных волос.       “Two lovers… intertwined”       — Как тебе, озеро? — грустно усмехнулся он. — Пою для тебя одного. Красиво? Ты… довольно? Доволь… ное? Спасибо за этот пейзаж, но мне пора идти. ***       — Ох, какой закат! — восхищенно вдохнул Лютик и остановился.       Геральт даже не глянул на небо. Он подошел к самой границе воды, хмурясь так, что барду стало не по себе.       — И что ты помнишь здесь? — тихо спросил ведьмак, медленно осматривая местность.       — Э… ничего? — виновато отозвался Лютик.       — Что еще пропало?       Лютик откашлялся в кулак и перекатился с носка на пятку.       — Мое масло для ухода за кожей и…       — И?       — Водка.       — Это всё?       — Ещё, кажется, шнурок.       — И всё?       — Несколько монет, — буркнул Лютик еле слышно.       — Ну охуеть теперь, — прорычал ведьмак и закрыл лицо ладонью. ***       Шагая по лесной тропинке, Свиристель напевал готовую песню на октаву ниже, чтобы не напрягать голосовые связки.       Он думал о себе. О себе — таком молодом. О том, каким он был ярким и комичным, сексуальным и неловким, наглым и бесцеремонным, но по-странному мудрым.       И думал о том, что Лютик так и не вернулся. Это было больно даже несмотря на то, что Свиристель этого и ожидал. Это было логично. ***       Геральт злобно всмотрелся в красное солнце, резко повернулся и зашагал прочь. Он прочесал весь берег этого гребанного озера еще на рассвете — и никого здесь не было. Впрочем, Лютик искренне верил в то, что пошел сюда, а не куда-то еще.       “Вылакал литр водки и заснул где-то в лесу — вот самое логичное объяснение. Еще раз он выкинет подобную дичь — я своими руками его закопаю, идиота. Обещаю”, — успокоил себя ведьмак. Получилось скверно.       — Уходим отсюда.       — Почему? — Лютик засеменил за ним, придерживая ремешок от лютни.       — Нехорошее место, — выдавил ведьмак.       Он терпеть не мог такие расплывчатые определения, но все инстинкты кричали ему о том, что оставаться здесь нельзя ни в коем случае. Что-то будто хватало его за пятки и требовало обернуться, чтобы еще раз глянуть на небо. Геральт поймал себя на иррациональном страхе и четком ощущении, что этого делать нельзя.       Ведьмак еще прибавил шагу. ***       Еще раз обернувшись, Свиристель поймал последние малиновые лучи заката.       Лютик не вернется — во всех смыслах. Это было больно.       Но закат был красивым, бард был в кой-то веки чистым, немного до сих пор пьяным. В груди в кой-то веки болело не от горя, а от сладкой тоски и громкого смеха.       Он сунул руки в пустые карманы штанов и поднял голову вверх, не боясь, что оступится. Черные кроны деревьев были изящно очерчены на фоне темно-фиолетового неба. ***       — А я все же считаю…       — Бард, заткнись хоть на секунду! — гаркнул Геральт. — Тебе невдомек? Я прочесал весь гребанный лес! И даже озеро!       — Давай посмотрим на это с другой стороны, — подхватил Лютик, нисколько не обратив внимание на явную агрессию, — ты волновался обо мне и искал меня. Это очень мило. Давай лучше порассуждаем об этом в такой плоскости: твоя психологическая защита от всякого проявления дружбы наконец пошла трещиной…       “Закопаю. В следующий раз — точно закопаю. Точно”, — в который раз пообещал себе ведьмак. ***       Под хорошими походными сапогами хрустели ветки. Приятная вечерняя прохлада после дня под палящим солнцем остужала кожу.       Мысли крутились, крутились и крутились в голове великолепным цветным хороводом, пока, наконец, не сложились в слова.       — Лютик не вернется, — проговорил Свиристель и замедлился. — Потому что… ему не нужно возвращаться?       Бард приложил руку к груди и ярко улыбнулся.       — Потому что он никуда и не уходил, так ведь?       Свиристель весело рассмеялся.       За деревьями заблестели огни эльфских костров.