Будьте нежны! Роботам тоже может быть больно!

Мёртв Внутри — Электрофорез, Molchat Doma. 

Алкоголь - мой враг — Электрофорез.

Резко майор распахивает голубые очи, щурится от яркого белоснежного света, понимает, что-то не так. А именно его местоположение. В голове отдаёт пульсирующей болью, отчего не может сосредоточиться и понять, где он. В нос бьёт запах медикаментов. Так, он в больничке, всё по классике жанра, дальше. Белоснежный свет — не рай, а опостылевшие за долгие годы реабилитации плиточный потолок и стены палаты больничного крыла Челомея. Повезло. Что повезло? Наверное, что хотя бы в палате находится, а не крошит людей по всей Москве. Чуть трясущейся рукой проводит по лицу, как-то облегчённо выдыхает, но тут же морщится от непонятных судорог в икроножных мышцах. Ф-фух, да что ж за пироги-то такие? Пытается вспомнить, что делать при привычной боли в ногах, особенно по утрам. Тянет на себя носок стопы, как бы выполняя упражнения «Ахиллесова пята». Стало легче, намного. Судороги прекратились. Так, теперь попытаться хотя бы сесть. Опираясь на локти осторожно приподнимается, после выставляет одну руку назад, выпрямляя её, резко отталкивается, стремительно гнётся вперёд. Еле удаётся удержаться, чтобы не плюхнуться обратно на жёсткую подушку. Слабость свинцом разливается по могучему телу, силы вообще на нуле. Но сил подтянуться, чтобы облокотиться и аккуратно приложиться к холодной стене затылком, всё-таки хватает. Интересно, сколько он уже здесь? Как транспортировали? Что случилось потом? Где Слава? Живая она? Что теперь будет с Катей, с модулем? Башка-то до сих пор раскалывается. Вопросы больно давят на мозг, вызывая жуткую мигрень и вздох от бессилия. Нужно отвлечься! Так, в руках капельницы, катетеры, пищалка для пульса, ничего интересного. А вот окно в палату со стороны коридора плотно занавешено жалюзи. Почему? Это тайно, что он здесь? Ну, ебучие пироги! Вдруг, от внутреннего негодования отвлекает скрип двери в комнату. Кто-то входит! Волшебник! Сеченов Дмитрий Сергеевич. Одаривает названного сына ласковым взором, с беспокойством справляясь о его здоровье. — Ох, ты уже проснулся, мальчик мой, — по-отечески улыбается академик, — Уж все извелись, пока ждали, когда ты вернёшься! Как самочувствие, сынок? — Не очень, — морщится от собственной слабости и недомогания майор, — Как инвалид какой-то, честное слово. Хер сядешь, хер встанешь. И что значит «ждали, когда вернёшься»? Сколько я уже тут валяюсь? — Серёжа, не валяешься, а поправляешься, набираешься сил, после пережитого стресса, — тяжело вздыхает названный отец. Конечно, совсем себя сынок не бережёт, да ещё и важный эксперимент провалился, но об этом позже, — У тебя была непродолжительная кома: неделя. — Неделя?! А где Славка? — снова озирается Серый с видимым беспокойством, — Она в порядке? Такой армагеддон пережила! — Не переживай, сынок. В данный момент она под присмотром Штокхаузена в комплексе Павлов. Серёж, мальчик мой, ты помнишь, что произошло? Особенно с момента твоего присутствия в Лимбо. — Ну… — майор потёр шею рукой, хоть это действо далось ему с большим трудом, — Обрывками. Башка раскалывается! Ни черта думать не получается, — головная боль сдавила плотным кольцом, кажется мозги вылезут. Сеченов тревожно оглядывает собственного агента. — Сильно болит? Какая боль? — Будто чугуна в неё влили. Тяжело, — вяло отозвался П-3, но П-3 ли? — Тебе лучше лечь обратно, — нахмурился светило науки, — Полегче станет, а я пока дам тебе обезболивающего. Ты истощён морально, — великий нейрохирург двинулся к белому шкафчику — хранилищу всевозможных препаратов и принялся рыться в поисках определённого. Не оборачиваясь продолжил, — Наше счастье, что перед отключением Славяна успела подать сигнал бедствия. Мы были так удивлены, хоть и пытались выйти с вами на связь ранее. Вы не откликались, решили не придавать значения, мол заняты важным. А вы нашли куда залезть! Не хочу тебя тревожить и огорчать, но, к сожалению, и для новейшей модели ТЕР-А1 без последствий не обошлось… — Как? — неожиданно перебил Сергей, — Вы же сказали, что… — Да, сынок, сказал, — с толикой раздражения перебивает уже Дмитрий Сергеевич, захлопывая стеклянную дверку шкафчика и с пластиной нужных таблеток двигается в сторону койки, на которой почивал "сынок". Он злится? Определённо. Злится на себя, потому что не смог уберечь дорогого ему человека от жестокой правды, потом подверг другого в попытке помочь первому. Нужно успокоиться и не заставлять переживать Серёжу, он и так сейчас на взводе. Любое проявление негатива может ему навредить. Сеченов тяжело вздыхает, разламывает пластину, после наполняет стакан водой и кидает препарат, что в считанные секунды растворяется с тихим шипением, — Прими. Имеет успокоительный эффект. Боль пройдёт, но слабость останется, тебе нужно будет ещё отлежаться. Желательно пару недель. Я лично буду наблюдать за твоим состоянием. Серёжа обречённо вздыхает, принимая заранее протянутый стакан с лекарством. Пьёт и морщится от горького привкуса, прямо как маленький ребёнок, что не хочет принимать невкусную микстуру. С уст Дмитрия Сергеевича слетает добрый смешок. Сергей до конца выпивает "нектар богов" и, снова скривившись от вкуса, с лёгким стуком ставит на прикроватную тумбочку. — А Слава? Расскажите, что с ней? Она же сможет прийти? Пожалуйста, — академик был готов поклясться, что никогда не видел более молящего, щенячьего взгляда. Эх, сын, на то и сын. Выдыхает, присаживается на край койки, — И как Вы вообще о Лимбо узнали? Ой, — вдруг спохватился Серёжа, — Дипломат! Мы же его не забрали, вот же ж я пирог ебучий! — хотел было хорошенько треснуть себя по лбу слабой рукой, как её тут аккуратно ухватили и заботливо уложили обратно, всё с тем же охваченным неподдельным беспокойством лицом. — Ничего, мальчик мой! Не беспокойся! Деньги уже возвращены в банк, всё хорошо. Да уж затея с платьем для робота была несколько... придурковатая. Не бери во внимание, сынок. Итак. Сенсоры Славяны, что являются её глазами обладают полимером, что действует как видеозапись. С помощью него нам удалось просмотреть некоторые её воспоминания, но к сожалению, не все. Многие просто напросто стёрлись, скорее всего в ходе боя со Слезой. Ты вряд ли поймёшь, но Слеза оказалась настолько сильным соперником, что смогла поверить генетический код её нейрополимера, что сильно сказалось на её состоянии. Также Блесна смогла вывести многие механизмы из строя, поэтому у неё сработал специальный защитный, дабы не навредить ближнему — Славяна сама отключается. Всё ради безопасности. Увы, но сбой нас многому научил, контроль над роботами усилился, и теперь, только Я могу давать добро на боевой режим, — на этих словах академик злобно рыкнул, но тут же прокашлялся, — Извини, сынок. Столько жертв тогда произошло, до сих пор по ночам в холодном поту просыпаешься, да и ты натерпелся немало. В общем: работа лицевых модулей нарушена, голосовых — не менее серьёзно, реакция на предметы и людей сильно заторможена, включить смогли только недавно. Сейчас мы с Михаэлем пытаемся вас обоих поставить на ноги, в частности с тобой — я, он — с Славяной. — А чё это Шток с роботом крутится? Он же врач, хирург и бла-бла-бла. Да и что-то подозрительно он за неё печётся, особенно на повод платьишка для неё. Да и роботехник из него такой себе, — с долей неприязни задал вопрос Сергей. — Ну почему же "такой себе". Он также неплохо в них разбирается, даже как-то помогал в сборке и переустановке определённых деталей. Проявляет инициативы и неподдельный интерес. Частенько "колдуем" над чертежами. По ночам. Прямо как с Харитоном когда-то, — по-доброму усмехнулся, но после заметно помрачнел, — А насчёт Славяны. Боюсь, я не смогу тебе рассказать. Это личное… Михаэля. — Очередная балерина для траханья в закулисье? — скривился уже от отвращения к театру, с "пикантным" названием в простонародье. На такое резкое высказывание Волшебник потирает длинными тонкими пальцами переносицу от усталости. — Нет, сынок. Робо-проституция в театре Майи Плисецкой, — сам Дмитрий Сергеевич бросил эти слова небрежно, выказывая согласное отношение к закулисью, — Давно прекратилась, сам товарищ Штокхаузен проявил подобную инициативу, и вообще-то это была идея для создания социального проекта, но тот увы себя не оправдал. Ну как сказать? С очень не хорошей стороны, развивая коррупцию, взяточничество — всё то, от чего мы стараемся оградиться. А Славяна... Я пока не могу сообщить об этом, Серёжа. — Ну всё ясно! — вдруг вспыхнул Сергей. — Сколько уже можно? Живу в неведении! Не знаю, кто я, как, зачем и почему? А любая попытка "помочь" идёт через одно место. Ну почему?! — Серёжа мученически закатил глаза, горько улыбаясь и выдыхая. В этот момент и самому Сеченову стало неимоверно тяжело и больно. А главное, обидно. Обидно, что ничем не может помочь родному для него человеку. — Хотя может быть он бы и стал успешным если бы не одна нам обоим знакомая личность, — Академик всё же решился немного приоткрыть завесу Михаэлевой тайны, однако его голос налился сталью, — Ведь это была одна из причин твоей неприязни к товарищу Штокхаузену, верно? Или как он продал сведения о клевете Петрова на меня за весьма внушительную моральную компенсацию? Сколько грязи ещё тогда успел развести, зная какую должность он занимает. Кем был на самом деле когда-то. Я знал об этом... — Дмитрий помедлил над продолжением, глядя на несколько поражённого агента и обдумывая стоит ли говорить драгоценному сыночку не очень удобную правду о себе, дабы окончательно не подорвать доверия своего мальчика. Сбой был слишком страшным что в физическом, что в моральном плане, и пусть за короткое время Союз удалось вернуть в привычное состояние, то его народ начал роптать сначала громко, но после публичного выступления академика и обещанных компенсаций, ропот несколько поутих. Воспоминания нахлынули нескончаемым потоком, но именно это заставило внутри Сеченова что-то странно качнуться. Было отвратно наблюдать толпы людей возле столов, выдающих денежную поддержку, с криками «У меня умерло больше, дайте мне столько!», «Нет! У меня! Он врёт!», «Моя мать была заслуженным пенсионером-тружеником и работала на Предприятии! Дайте бонус!». И эти твари пытались переорать других. От подобного зрелища в желудке завязывалось тугим узлом и удушающей шёлковой верёвочкой на элегантной мужской шее. Внутри чёрной, жуткой жижей кипела и булькала большими натянутыми пузырями, которые лопались, даже чуть взрывались, испуская ядовитые пары и отравляя щедрую доброту и невиданный альтруизм, как казалось многим, самого академика Сеченова, злоба. Нет. Это была ненависть. К этим бездушным... людям. Слова некогда близкого друга — Захарова, о человечестве, что должно вымереть, как вид, снова стянули удавкой горло, только не от очередной жалости к роду людскому, а от осознания правоты слов, однако признание этого факта даётся с трудом. Дмитрий уже почти готов опустить руки и смириться, пока его внимание не привлекла небольшая группка, что стояла поодаль безмозглого стада, которое интересовали только деньги. Точнее, сначала идеально выкрашенная скамейка, на которой сидела старушка в длинном пестром платке и с идеально собранными седыми волосами, с проблесками когда-то русого цвета. Ее остекленевшие глаза смотрели в пустоту. Недавно все знали ее как добродушную и веселую женщину, которая безумно любила готовить разные вкусности, добротная и выглядела довольно молодо и свежо для своих лет. Шарлотки, пирожки на любой вкус, леденцы, карамель, все виды каш. Аромат кулинарных шедевров разносился по улицам и кварталам, если не по всему городу. Сколько людей забредало под окно этой чудесной хозяйки, которая не могла нарадоваться и с широченной щедростью кормила всех желающих, будь то старик или ребенок. Тогда столы тянулись на несколько улиц, все хотели попробовать знаменитую стряпню Любови Ефимовны. Ходили слухи, что сам академик Сеченов предлагал ей работать в столовой Комплекса Челомей, но она отказалась, ссылаясь на внуков (сорванца Кольку и мечтательницу Иришку), за которыми нужно присматривать. Дмитрий лишь весело рассмеялся, соглашаясь, что дети порой бывают такими занозами. Он прекрасно знал, что она мать одного из вавиловских лаборантов и свекровь лаборантки из Челомея. Одна из счастливых семей, казалось, во всем СССР! Но произошла трагедия... Самая страшная трагедия не только для большинства народа всего Союза, но и для самой Любы. В тот день сын и невестка уехали на работу в разные комплексы, а маленькие непоседы с нетерпением ждали парада настоящих роботов! Они наскоро позавтракали, поцеловали бабушку и убежали делиться впечатлениями о предстоящем празднике с другими. Но вдруг... Страшная смерть в виде роботов исказила всю их семью. Для нее все оборвалось, когда она не смогла дозвониться ни до одного комплекса. Ей сообщили о телах найденных родителей крох. В ту ночь было пролито столько слез, что глаза болели. Внуков, безусловно, взяла под свою опеку, к роботам не подпускала, однако в противовес животному страху к "убийственным" достижениям науки, на удивление многих приняла раннее предложение Дмитрия Сергеевича устроится в столовой Челомея поваром, в обмен на полную безопасность детей, самого академика не винила. Народ думал да гадал, что сподвигло Любаню на этот отчаянный шаг: одни гадали, что в память о родненьких её, при жизни работавших на Предприятии, другие — мол, с катушек слетела (слухи, есть слухи, да где толк?), третьи — чтобы ей самой деньжат побольше отстёгивали, внучки-то "сиротки", знаете ли, однако догадки остались догадками, а Люба ни с кем не делилась планами. Обычно вечно цветущая, от которой всегда веяло здоровьем и силой ( "Коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт", — так говорят, про этаких женщин), ну матушка-кормилица, право слово! А тут... От гордой женщины мало, что осталось. Вся вмиг постарела, сгорбилась, замерла. Непоколебимая, как утёс, стала прогибаться от сильного вихря событий, но знала кровиночек оставшихся в обиду не даст, дома оставила, нечего им видеть жадность людскую. Вот она сидит, сердешная... А народу-то стало совестно, они молодые глотки рвать друг другу готовы за деньги эти, смертью кичиться начали да "гробами меряться". Разве дело это? Спустя некоторое время окружили бедную люди. Не звери какие, люди. И всё будто бы изменилось. Кто помощи предложит, аль чем подсобить, кто пригласит вспомнить счастье, лихо, что друг за друга держаться должны, кто обещает, что из-за границы Коле с Ирой штукенцию заморскую привезёт. Толпы, что отчаянно выли, как голодные злющие псы, сгруппировались вокруг человека, что нуждался в помощи, доброте душевой. Злосчастные столы мгновенно опустели, но душа Великого Академика всея СССР Дмитрия Сергеевича Сеченова тотчас наполнилась неизъяснимой благодатью, радостию, что, казалось, могла затмить солнце ярчайшим, мощным, непобедимым светом надежды и веры. Нет, Харитон не прав. Они оба были не правы. Да, люди остервенели, несколько омертвели душами, но где-то в задворках теплится крохотным огоньком та самая надежда, что скоро разгорится неистовым пламенем и согреет погрязшие в холодный непроглядный мрак людские души и сердца. — Шеф? — робкое обращение вернуло задумавшегося в "сейчас". Сергей с лёгким подозрением и пёсьей преданностью скользнул по лицу названного отца взглядом, — Вы в порядке? Уже пять минут грузитесь. Сказать что-то хотели и раз — замолчали. — Да-да, сынок, — отмахнулся директор Предприятия, сминая собственные губы в бледную тонкую линию, — Я порядке, просто не уверен, что стоит тебе знать об этом. Не хочу, чтобы мы с тобой отдалились друг от друга в плане доверия, мой мальчик. — Да говорите уже, — устало опустил очи Серый, — После того, что я видел, вряд ли буду удивлён. — Я хотел убрать Штокхаузена... — в палате повисла неловкая пауза. Нечаев был в лёгком шоке, ибо не думал, что ДимСергееич, всё таки, способен на подобные действа, он сам тем не менее продолжал, — Ещё тогда, когда отправил его за головой Петрова. Думаешь, Близняшки — мои личные телохранительницы, те, кого я своими же руками, ради своей же безопасности собирал, не заметили какую-то Филатову с гранатой? Нет. Напротив, мне даже было это на руку, — Сеченов принялся расхаживать по комнате, заложив руки за спину. Шествовал, как истинные злодей, собирающийся вскрыть все карты перед пленённой жертвой, только этот "злодей" внутренне сгорал от стыда. В голос вернулась былая сталь и холодность, но на душе кошки просто впивались своими острющими тоненькими когтями в покрытое рубцами сердце Волшебника, — Однако, (как бы это для нас смешно не звучало), Бог милостлив. Михаэль остался жив, благодаря одному небольшому обстоятельству, но об этом я тебе, увы, не расскажу. Признаться ещё честно... — маска холодности снова дала трещину, — Я сам причастен к закулисью, — по мере рассказа из уст Дмитрия Сергеевича глаза майора расширялись от ещё большего шока. Он просто поверить не мог, что такой безупречный, непорочный человек, который ему считай отца заменил, мог быть причастен ко всем этим интригам. Но нужно дослушать и уж потом, когда полегче станет, всё хорошенько обмозговать, ибо слабость в теле осталась, хоть головная боль поутихла. Тем временем академик продолжал, разведя руки, — Пойми, Серёж! Закулисье должно было стать не только социальным экспериментом, но и отдельным местом заработка. Партия особо на нас не раскошеливалась, что там говорить о Молотове и его чёртовой комиссии, что рыскала по всем углам, что спала и видела, когда Предприятие перейдёт в их паршивые руки! Они бы просто развалили всё, что я построил, Харитон и другие мои люди. А Ласточкин единственная "личность", которая могла раскрутить эту бесовщину, как нам было нужно. Штокхаузен отвечал за секретность наших намерений. Он должен был защищать их любой ценой, но, увы, сбой помешал, но это не отменяет его вины, а виновные должны быть наказаны... — миндальные глаза Сеченова не по-доброму потемнели, — Мальчик мой, я пойму если ты после некоторых новостей отвернёшься от меня, но только прошу. Дай тебе помочь! Хотя бы в последний раз. Алексеевич старательно переваривал полученную информацию, изо всех сил стараясь не впасть в истерику. Но ведь "папа" хотел как лучше. Всем свойственно оступаться даже великим умам. Разве можно ненавидеть Шефа, когда он Серёженьку буквально собрал. Уставшее сознание уже не хотело напрягаться и что-либо воспринимать всерьёз. Всё вокруг либо мутный сон, либо непонятная игра с тысячами разных исходов. Вот и всё... Некогда тыкать пальцами с судорожными криками "Виновен!". Волшебник прав, нужно дать помочь. И лучше не последний раз. Рассказать. Пусть не всё, но что позволяет вспомнить нестабильная память. — Т-там… в Лимбо. Была Катя! Моя Катя! Ж-живая! А потом он-на… — Серёжа задрожал крупной дрожью, а в потухших голубых омутах заплескалась тоска, сильная, затягивающая в смертельное болото, — С-сказала, ч-что н-настоящая Катюша сдохла в огне… — вдруг Сергей взвыл, как раненный зверь, трясущимися ладонями пытаясь утереть мокрое от слёз лицо и прикрыть дрожащие губы, дабы скрыть боль захлестнувшую беднягу с головой, — Ч-чуть не убила Славу. А ведь она просто хотела помочь. Мне помочь! Я-я, виноват. Я должен был заткнуться и жить д-дальше. В-вы ведь помогли мне чем смогли. А я… я просто х-хотел узнать правду, — прерывистые, рваные всхлипы больно вырывались из ладоней, трясло, как в лихорадке, истерика становилась мощнее. От недавних воспоминаний, что скорее напоминали обрывки кошмарного сна, ужасно болела голова раскалывалась на два полушария, прямо как у Катеньки, что погибла в Болгарии, после того страшного взрыва. Что? Болгария? Он там был и она тоже? На секунду майор застыл, как парализованный. Руки всё ещё дрожали, зрачки в глазах уменьшились. Нечаев вздрогнул всем телом, резко вскинул голову на всё это время стоящего в шоке академика, что сам готов был завыть от безысходности, от того, что его сыночку плохо, что он не смог уберечь его от страшной правды. — В-вы же вернёте Катюшу? П-правда? – лицо озарила нервная улыбка, а точнее психопатический оскал, — Вы же Волшебник! Теперь по всему телу пульсировала агрессия, хотела разорвать всем глотки, отомстить за смерть родимого человека. Сеченов понял. Похоже последствия их путешествия с Славяной в серёжино Лимбо оказались более глобальными. Воспоминания, как оказалось, не стёрлись бесследно, а осталась в Восходе в виде Слезы, и та смогла пробить защиту. А нахождение в голове П-3 постороннего сыграло ей на руку. Один неверный шаг и Серёжа перейдет в эксперимент П-2, что с звериным рёвом и ранимым воем кидался на персонал с одним именем на устах: «Катюша». Нельзя показывать Нечаеву, что его бояться, нужно быть решительней, иначе всё может закончиться плачевно. — Сынок, мальчик мой, — голос академика звучал твёрдо, уверенно, майор застыл ожидая продолжения. — Понимаешь, чтобы вернуть Катюшу… — Дмитрий дал слабину, а именно сморгнуть подступившие слёзы, — Нужно чуть больше времени. А иногда волшебство бывает… бессильно. Нечаев смотрел, всё также ,не отрывая взора от миндальных глаз научного светила. Испытывающе, страшно. — Тебе для начала нужно восстановиться. Понимаешь? — в ответ, кажется медленно кивают, — Вот так. Тебе лучше побыть здесь, пока я займусь разработкой нового модуля, чтобы вернуть тебе все, что пришлось забрать. Сделаю, проведу операцию и всё вернётся на круги своя. Хорошо? — И Катя? — заулыбался от тихой радости Серёжка. — И Катя, — с болью выдавил из себя Дмитрий Сергеевич. — Спасибо, Вы — настоящий Волшебник! — восторженно принялся хлопать в ладоши забывшийся от восторга бывший Плутоний, — Я люблю тебя, папа! Сеченов, что отвернулся, дабы не показывать слёзы и невозможность вернуть любимую мальчику, вздрогнул. Его назвали папой… Он прекрасно понимал, что сейчас работа мозга сынка нарушена, но это было сказано явно не от балды. — И я тебя, с-сынок. Я верну Блесну. Обещаю... — прошептал дрожащими губами академик, буквально вылетая из палаты, оставляя недоумевающего Серёжу, что после только хмыкнул, найдя себе забаву в разглядывании собственных пальцев.

***

«Диагностика системы завершена.» — вещает сквозь звенящую тишину женский роботизированный голос, очень похожий на тот, что говорит о сохранении данных в комнате отдыха. На железном столе с разномастными чертежами, раскинувшимися на весь его простор, как скатерть, уложив голову на руки, мирно посапывает мужчина. Одна из прядей, выбившаяся из идеально зачёсанных назад вьющихся волос, неприятно щекочет нос, что заставляет спящего тихо чихнуть. Звук оповещения также является раздражителем прекрасного сна. Заместитель директора Предприятия 3826, не хотя разлепляет сонные очи, затем лениво привстаёт и потягивается, хорошо прохрустев каждым позвонком, издавая довольный стон. Для себя невольно подмечает, что в помещении прохладно, что заставляет снять со спинки стула свой излюбленный синий пиджак, поспешно натягивая на себя. Протирает глаза и спешит уже к голограммному экрану, сосредотачиваясь на данных, полученных в ходе проверки состояния новейшей модели ТЕР-А1. — М-да уж, р‘езультаты не впечатляют, — с грустью подмечает Штокхаузен, сохраняя полученные плоды двухнедельной борьбы с повреждённым механизмом. Это ж какая сила должна быть у столь враждебного полимера, как Слеза, чтобы повредить настолько внутренне, чем внешне. — Д-доброе утро, г-гер Штокхаузен, — за спиной слышится роботизированный голос только уже не оповещателя, а очнувшейся от "целительного сна" Славяны. Заикающаяся речь и хрипотца присущая стандартным Терешковым из встроенных динамиков больно резанула слух и душу немца, что заставило с трудом подавить в себе болезненный вздох. — Добр‘ое утр‘о, Славяна, — сердце ещё больнее ёкнуло, гулко ухая в пятки. Счастливая улыбка освещала светлое личико роботессы. В горле образовался ком, что мешал набрать в лёгкие больше воздуха. Почему его прорывает на слёзы сейчас? Почему не неделю назад, когда её только с сотой попытки удалось включить? Или когда лицевой модель полетел настолько, что её будто било в конвульсиях? Когда безвольно плюхнулась на стул с безжизненно свисающей головой и конечностями, прямо как брошенная ребёнком кукла. Как никому не нужная кукла... А теперь эта улыбка, от которой яркими лучами, неугасимым светом горит, нет полыхает желание жить и дарить его другим. — Виктор‘ия… — сдавленно выдавливает шёпотом это имя. Человека, который хотел быть полезным обществу, который наплевал на свое «я», который погиб от проклятых фанатиков, которого он не смог спасти, а должен был. — П-простите, — От былой улыбки не осталось ничего, белёсые брови резко заломились в домике, а лицо приобрело мученический вид, вместо милого, чуть виноватого девичьего. Очередной сбой. Да, мимика для роботов когда-то была непостижимой, но для советской науки нет ничего невозможного (ну, почти)! Сначала, множество разработок были скорее забавой, просто чтобы доказать, что наши ученые могут еще лучше. Но потом люди стали жаловаться, что ужасно общаться с неживыми железными существами. Дайте им более живых, дайте им лица! Сеченов лишь добродушно посмеивался над этим, Харитон злобно ворчал в своей банке, проклиная род людской, а сам Михаэль смеялся уже над обеими, до определенного момента... Потом он уже стал одержим этой идеей, часто обсуждал ее с самим Дмитрием Сергеевичем, всерьез погружаясь во все тонкости кибернетики и робототехники, помимо своей ежедневной рутины, даже всерьёз увлекся этим. Многие замечали, что немец часто посещает библиотеку Челомея, где можно было увидеть только книги Сеченова, поскольку некоторые ее материалы контролировались самим академиком, а в остальном за всем следила библиотекарь Терешкова. Именно там начал пропадать второй человек на предприятии и кое-что в нем изменилось. У невыспавшегося Штокхаузена появился бледный или "сероватый" цвет лица, без румянца, глаза стали меньше в размере и под ними залегли темные круги. Также у него стали более заторможенные движения и речь, иногда бывают головокружения, слабость, вялость, отсутствие аппетита, неприятные столкновения и врезания в непонятно откуда взявшегося майора. Все это раздражало. Были только усталость и подавленное физическое и эмоциональное состояние, недомогание и заторможенность. Сам Дмитрий Сергеевич Сеченов очень переживал за своего заместителя, за резко возросший интерес и маниакальное стремление именно к этой части работы, связанной с такой недоступной, но такой близкой мимикой роботов. Даже провальные эксперименты и опыты не становились помехой для Михаэля фон Штокхаузена, обычного заместителя главы предприятия 3826, привыкшего бегать по комплексам с бумажной работой и прочей канцелярской деятельностью. Что же заставило его так усердно трудиться над всем этим? Тогда Штокхаузен вымолил у Сеченова разрешение и допуск в архив Академии Последствий, хотя зная, как он провинился перед академиком, понимал, что возможно ему не дадут такой возможности. Однако Волшебник, видя вечно крутящегося вокруг зама, которого он же сам не хило припугнул, видя его резко сменившуюся из крысиной в верную щенячью (не хуже Нечаева) натуру, а как он теперь заглядывал своими перепуганными глазками в его очи. Чувствует вину. Как ему повезло однако, ну ладно значит пригодится. Такое рвение загладить все свои ошибки, лишь раззадоривало академика, поэтому бедолага сохранил свою должность, пусть и с некоторыми ограничениями... Ну что ж посмотрим. Обыкновенным "принеси-подай" никто быть не хотел, а значит будет только лучше, маниакально идеально... Откопал нужные заброшенные чертежи, связанные с интересующей темой. И утонул в науке, изучая даже то, что его ранее не интересовало или не относилось к его работе. Смог вернуть доверие академика Сеченова былой доступ к секретной информации и снова мог передвигаться свободно, не волнуясь о следке, однако, что точило беспокойное сердце немца. Он не оступиться и не будет бояться. Хватит. Потеряно достаточно. Пора что-то менять. Из тяжких мыслей вытягивает знакомый деформированный голосок с оттенками печали. Нет, даже вины: — Простите меня, — блестящее серебром при свете платформ каре колыхнулось вместе с головкой роботессы, — Я должна была стать для Серёжи другом, помочь ему, но я не справилась, — послышалось из-за закрытых волос, которые, словно шторками прятали заломленные белёсые бровки на вмиг ставшем безразличном, неживом личике. — О, mein Sonnenschein, что ты? — чуть бодрее произнёс зам директора, — В этом нет твоей вины! Ты хотела подружиться с П-3 по-настоящему, а не для выполнения задания. Вот, что ценно. Ты не машина, что пр‘осто выполняет приказы, ты живой человек, Слава. Михаэль осторожно спускает девушку, как обычно галантно подавая руку, которую с видимым удовольствием, пусть уже не так отображаемом, на "травмированном" личике, со светящейся платформы, а после заключает в крепкие объятия, утыкаясь носом в холодное металлическое плечо. Минуту назад более приободрённое с примесью грусти настроение резко меняет оттенок. Отчаяние в глазах и зубы скрипят. Пальцы моментально впиваются в Терешковскую униформу, а горячие дорожки слёзы сквозь стандартное платьице, кажется обжигают сталь. Изнутри трясет, но сейчас крупная дрожь разливается по всему мужскому телу. Судорожные всхлипы, некогда никогда не свойственные Штокхаузену Михаэлю Генриховичу, вулканом вырвались наружу. Он полюбил. Он понял, что это такое. Настоящая, жгучая, больная, смешанная с потерей дорого человека. От воспоминаний приятная до удушия, но сейчас терзающая и убивающая внутреннего Йозефа, что сбросил с себя шкуру известного всем интригана, Крысы, Фрица, Штока, Михаэля... Его обнимают в ответ, даже гладя по спине, будто не он сейчас пытается успокоить Славу. Чёрт побери, он себя не простит. — Плачь, Йозеф. Плачь. Сколько сможешь. Отдай мне всю свою боль, — вдруг послышалось ровный, человеческий голос, будто бы принадлежащий милой сердцу девушке. Но бывший Гольденцвайг уже не знал — его больное сознание это сказало, или его Виктория в теле железной куклы. Вот теперь Штокхаузен отлично понимает майора. Даже слишком. В уставшем мозгу весёлым ручейком разливается переливчатый девичий смех, сверкают карие восторженные глазёнки и до тошноты и ненависти позитивный характер. — Я... Я должен тебе кое-что р‘ассказать, точнее напомнить тебе об этом, — вздрагивая между всхлипами прошелестел в плечо Михаэль...