Harder to breathe

Close your еуеs and what do you see? Is it a man or masked machine? Is the world I bеlong to or just a shade of light?

Kings Of Leon — Time in Disguise

Лас-Вегас в четыре утра понедельника напоминал дорогую, но изрядно потрепанную театральную декорацию после финального акта — шампанское выпито, фейерверки взорваны, актеры разошлись по своим номерам в отелях. Я вышел из пропитанного ароматом денег и отчаяния зала казино «Белладжио» на улицу с легким чувством эйфории. В кармане лежали пять тысяч — незначительная сумма в масштабах моих годовых бонусов, но ценная своей осязаемостью. Для меня, как старшего аналитика рисков в «Арт Лайф Капитал», покер был не азартом, а симулятором реальности в ее чистейшем виде — за столом с идеальным зеленым сукном, я мог наблюдать всю палитру человеческих решений: жадность, осторожность, страх, блеф. Семь лет назад я променял духоту стамбульских улочек на удушливый кислород небоскребов Манхэттена, уверовав, что только математическая определенность может быть надежным якорем в неспокойном море жизни. Вегас стал моим полигоном, где я оттачивал главный навык: видеть истину за изощренной маскировкой многочисленных игроков. И она была самой сложной и самой прекрасной головоломкой из всех. Впервые я заметил ее почти год назад: она стояла у стола с баккара, одетая в платье цвета бордо, которое не кричало, а лишь шептало о роскоши. Рядом с ней стоял седовласый господин, явно считавший себя хозяином положения, но ее поза, наклон головы, манера держать бокал — все это говорило не о подчинении, а о наблюдении. Ее взгляд, скользнувший по залу, наткнулся на мой. Это длилось не более двух секунд, но за это время между нами произошел безмолвный диалог: — «Я тебя вижу». — «И я тебя». — «Что ты здесь ищешь?» — «То же, что и ты». Она первая отвела глаза, но мышца на ее щеке, обращенной ко мне, едва заметно дрогнула — почти неуловимое движение, которое я, натренированный годами наблюдений за человеческой природой, интерпретировал как признак повышенного внимания, а не женского смущения. С тех пор она появлялась с завидной регулярностью — всегда по выходным, всегда с новым спутником, всегда безупречна. Я начал подсознательно ждать этих встреч и эту странную игру в гляделки. Иногда она задерживала взгляд, позволяя мне заметить едва уловимую искорку любопытства в глубине карих глаз, а иногда отводила их мгновенно, оставляя ощущение легкой недоговоренности. Я изучал ее, как обычно изучал рынок перед крупной сделкой, сидя на тридцатом этаже одного из зданий на Уолл-Стрит. Ее платья никогда не повторялись, прически и украшения тоже менялись, но не стремились затмить других дам в зале, чьи биографии и имена не были для меня тайной — такие экземпляры на прятались, напротив, вываливали всю свою подноготную после пары бокалов шампанского. Ее улыбка для спутников была идеально фальшивой, но, когда она оставалась в одиночестве, ожидая своего сопровождающего у бара, ее лицо становилось другим: сосредоточенным, даже немного суровым. Взгляд медленно полз по залу, фиксируя детали. Именно тогда я понял, что она не была украшением — она была недооцененным игроком в игре, которой я еще не успел дать название. И в то самое воскресенье все пошло не по плану. Она вошла одна. Это было настолько вопиющим отклонением от установленного мной паттерна, что на мгновение я потерял нить игры, позволив своему оппоненту с парой девяток забрать банк в две тысячи. Мой внутренний компьютер завис. Она была в простом, но безукоризненно скроенном костюме-двойке темно-серого цвета, волосы рассыпаны по плечам в свободном беспорядке, на шее никаких привычных украшений — лишь тонкая нить серебряной цепочки. Она выглядела деловой, собранной и абсолютно одинокой. Взяв бокал сангрии у бармена (я отметил про себя этот непривычный для нее выбор), она устроилась за столиком в тени массивной бутафорской колонны и просто сидела, медленно вращая бокал по своей оси. Ее взгляд был направлен куда-то в пространство перед собой, но я знал — она все видит. Она ждала. Но чего? Или…кого? Адреналин, знакомый мне по моментам перед рискованным выбором, зашумел в ушах. Расчеты стремительно летели в тартарары, ведь вероятность ее появления одной я оценивал не выше 15%, а вероятность того, что она будет сидеть так открыто и без дела — менее 5%. Аномалия. Прекрасная, необъяснимая аномалия, на которую больше нельзя было смотреть со стороны. Я подождал еще несколько минут, доиграв свою бессмысленную и абсолютно проигрышную партию, и поднялся. Мое сердце, вопреки всем правилам дисциплины, что я вырабатывал для себя годами, колотилось где-то в горле. Я подошел к ней не спеша, давая возможность меня заметить и, в самом худшем из раскладов — отвергнуть и уйти. Она заметила. Ее взгляд медленно поднялся от бокала, встретился с моим, и на этот раз в нем не было ни отстраненности, ни профессиональной оценки — в нем было ясное и четкое ожидание. — Простите за навязчивость, — начал я, и мой голос на удивление звучал спокойнее, чем я чувствовал, — Но я не могу больше играть в эту игру. Она смотрела на меня не моргая. — В какую игру? — В игру, где мы делаем вид, что не замечаем друг друга уже одиннадцать месяцев и три дня, — ответил я, внутренне проклиная себя за то, что вообще вел счет этим дням, — Это статистически невероятно даже для Вегаса, — вытащив руку из кармана брюк, я отряхнул ее, будто она была грязной, и только после этого протянул ее незнакомке, — Серкан Болат. Легкая, почти невидимая улыбка тронула ее губы, когда она протянула руку в ответ и легонько ее сжала. — Эда Йылдыз, — я заметил, как ее плечи расслабились, а потом она сделала медленный глоток своего напитка, заставив и меня сглотнуть, — И что вы предлагаете, Серкан? Вместо немой игры — громкую? — Честную, — поправил я, не сводя с нее глаз, — За столом для покера. Один на один. Без зрителей, чтобы наконец-то понять, кто из нас лучше блефует. Эда задумалась, а ее палец нарочито медленно провел по краю бокала. — И на что будем играть? Деньги кажутся слишком…приземленным финалом для столь долгой прелюдии, не находите? Она играла в другую игру, лениво разглядывая меня и посылая сигналы далеко не в мою голову. — На вопросы, — предложил я, поправляя часы на своем запястье, — Каждая ставка — право задать один вопрос. Честный ответ обязателен, но, если не хочешь отвечать — сбрасываешь карты и проигрываешь банк. В ее глазах вспыхнул настолько настоящий и живой азарт, что на миг я потерял нить разговора. — Вы на опасной территории, господин Болат. Вы же не знаете, какие вопросы у меня накопились. —На то и расчет, госпожа Йылдыз. Мы сели в уединенном углу зала за одним из столов, рядом с которым не пролегала магистраль для официантов и других посетителей. Колода легла между нами, как нейтральная территория, которую каждый из нас хотел пересечь. На префлопе у меня оказалась пара десяток, а у Эды, судя по поджатым губам, что-то среднее. Я поставил блайнд, кинув фишку дилеру. — Вопрос: Ваша работа. Кто Вы, Эда Йылдыз? Она уравняла ставку, не глядя на карты повторно. — Консультант по безопасности для частных коллекционеров, — отозвалась она, — Проверяю подлинность покупаемого на аукционах, черном рынке, просто с рук. Дилер сделал флоп и я увидел не самый лучший расклад для меня — Семерка, Двойка, Туз. Ничего особенного. Я сделал ставку, которую Эда уравняла почти мгновенно. — И Вы приходите с разными мужчинами… Это не было вопросом — скорее, моими мыслями вслух, но Эда восприняла это как-то, что стоит прояснить до того, как мы начнем читать лица друг друга в стремлении выйти победителями. Она чуть задержала дыхание, а затем мягко улыбнулась: — Это клиенты или их представители. Моя роль — это быть идеальной и незаметной спутницей, которая на самом деле все видит и всех видит. Терн. Выпала восьмерка, но ставок не последовало — мы оба решили проверить. — Вопрос к вам, Серкан: а почему Вы всегда один? Я посмотрел на ривер — выпал Туз. У меня теперь пара Десяток и пара Тузов — довольно сильная рука, но плавно текущий разговор, которого я ждал почти год, был важнее стратегии, временно отодвинутой на задний план. — Потому что я устал от людей, которые видят не меня, а мою должность, счет или происхождение. Покер честнее, — сказав это, я покрутил одну из фишек между пальцев, а после сгреб все, что у меня было, на середину стола, — Олл-ин. Эда долго смотрела на свои карты, прежде чем взглянуть на меня. Ее лицо было непроницаемым, но я поймал легкое движение зрачков, расширившихся на долю секунды — признак волнения и принятия решения. — Колл, — сказала она, открывая карты. Пара семерок. У нее было всего две пары семерок и двоек — мои две пары были старше. — Вы выиграли, — констатировала она, — И, видимо, право на дальнейшие вопросы, тоже. Я собрал фишки, но чувствовал, что выиграл не просто банк, а нечто более важное. Раздачи следовали одна за другой. Мы говорили о Стамбуле, выяснив, что оба родом оттуда, о запахе бубликов-симитов по утрам, о том, как тяжело бывает дышать тогда, когда ты так далеко от дома. Каждый ответ приоткрывал завесу, но за ней оказывалась новая. Я узнал, что Эда потеряла родителей рано, что ее воспитала тетя, занимавшаяся антиквариатом и привившая любовь к красоте и недоверие к людям. Эда узнала, что я сбежал от хаотичной, душной любви своей семьи в строгий мир цифр, но так и не нашел там покоя. Фишки перетекали от одного к другому. Мы читали друг друга с поразительной точностью: Эда поймала мой блеф на слабой руке, когда я слишком старался казаться уверенным, а я раскусил ее попытку изобразить разочарование при сильной комбинации. Банк был уже довольно внушительным. Мы вновь получили по две карты в закрытую. Я заглянул в свои: Король и Валет червей — хорошее начало для возможного флеша или сильной пары. Эда посмотрела на свои карты, и ее лицо ничего не выдало — истинный профессионал за работой. — Блайнд, — сказал я, кладя фишки в центр, а после сразу же возвращая взгляд к кареглазому партнеру по картам, — И мой вопрос: что Вы здесь ищете, кроме очевидного? Не только ведь сбытчиков товара, который нужен Вашим клиентам? Эда, не моргнув, кинула на стол ответный блайнд. — Истории. Мне нравится смотреть на людей и представлять кем бы они могли быть, откуда у них деньги, ждут ли их дома и не проигрывают ли они сейчас этот дом в однорукого бандита, — ее щеки немного зарделись, и я сделал вывод, что Эда еще никому не рассказывала о своей маленькой любимой игре в зале казино, — А Вы? — Исключения из правил, — ответил я, пока дилер выкладывал три общие карты: Дама червей, девятка бубен, двойка пик. У меня теперь был флеш-дро — четыре червы из пяти, не хватало одной до сильной масти. И шанс на стрит, если выпадет Десятка. Я сделал небольшую ставку — Эда поддержала, а после ее губы изогнулись в соблазнительной улыбке, от которой я на миг завис, забывая о вероятностях, статистике и комбинациях. — Почему Вы смотрели на меня все эти месяцы? — спросила она, пригвоздив меня острым, как лезвие, взглядом, но я чувствовал, что она не хочет убить меня им — скорее, поцарапать, чтобы увидеть, одной ли мы природы. — Потому что Вы были единственным человеком за всем этим блестящим мусором, кто тоже просто…наблюдал. Вы не играли в их игру — Вы изучали правила, как и я. Вам было интереснее читать людей, а не карты. Легкая тень улыбки скользнула по ее губам. Она кивнула, как будто получила подтверждение. На терне появилась новая карта — Туз червей. В моей груди что-то вспыхнуло. Теперь у меня был флеш — пять червей. Очень сильная рука, но на столе уже три червы. Если у Эды на руках была даже одна черва, особенно старше моих, она могла побить меня. Теперь мне нужно было читать ее, а не утопать в карих глазах напротив, разрушая систему, которая давно работала на автомате. Я сделал осторожную ставку, проверяя. Госпожа Йылдыз не просто уравняла — она подняла, увеличив ставку вдвое. Ее глаза блестели в полумраке нашего укромного уголка, и я готов был поклясться, что она забавлялась, двигая фишки в центр стола. — Вопрос, — сказала она тихо, но четко, — Вы боитесь хаоса, господин Болат? Непредсказуемости? Я посмотрел на ее руки. Пальцы лежали спокойно, но указательный палец правой руки едва заметно постукивал по фишке. — Я научился его рассчитывать, — ответил я, стараясь думать о картах Эды, а не о том, как она громко вздохнула и почему этот звук отозвался в моей груди приятной мелодией, — Но контролировать…пока еще нет. Колл, — я принял ее повышение, откидываясь на спинку стула. На ривере пятая общая карта легла на стол: пятерка треф — она не дала мне ничего нового. У меня все тот же флеш — сильно, но не идеально. Наступила тишина. Банк, представлявший из себя груду разноцветных фишек, лежал между нами будущим трофеем, вот только кто доберется до него первым? И какой ценой? Эда смотрела на меня, и я видел, как в ее глазах идет расчет. Она медленно, почти театрально, положила руку на свою стопку фишек, а потом одним решительным движением пошла ва-банк, сгребая все свои фишки в центр. — Олл-ин, — громко возвестила она, а после добавила шепотом, — Все или ничего, господин Болат. Вы в игре? Мое сердце заколотилось. Ва-банк с такой картой на столе? Либо у нее старший флеш и она уверена в победе, либо…чистейший блеф, чтобы вынудить меня спасовать. Я ведь изучил ее лицо — непроницаемая маска из флирта и азарта, не дававшая мне никаких подробностей о ее картах на руках, но тут я понял, что искал не там. Ее плечи были чуть приподняты, как у человека, затаившего дыхание. А главное — ее левая рука, лежавшая на колене под столом, была сжата в кулак. Я видел это по напряжению в предплечье — признак страха, а не силы. Она блефовала! У нее не могло быть старшего флеша. Скорее всего, у нее была одна черва, и она надеялась на удачу, либо просто слабая пара — итог был один. Я мог ее раскусить, уравняв ставки, открыв карты и забрав банк, унизить ее блеф, но когда я посмотрел в ее глаза, я увидел там не вызов игрока, а вопрос женщины: «Ты такой? Тот, кто побеждает любой ценой?» Я откинулся на спинку стула, сделав вид, что смотрю на свои карты, оценивая варианты, а потом медленно поднял на нее взгляд. Эда была в ожидании, словно мой следующий шаг мог решить то, как пройдет дальнейший вечер — напьюсь ли я в баре в одиночестве или, возможно, с ней? Я взял свои карты — мой сильный флеш — и, не отрывая от нее взгляда, перевернул их рубашкой вверх, швырнув в сторону дилера — жест сдачи. — Пас. Ее глаза расширились. Каменная маска рухнула, обнажив шок, растерянность и вспышку невероятного облегчения. — Но…почему? — выдохнула она ошеломленно, будто уже нарисовав мой психологический портрет, который я только что собственноручно разорвал, — У тебя же был флеш. Я…я видела по твоим глазам, что у тебя сильная рука! — Потому что иногда проиграть раздачу — значит выиграть нечто большее, — сказал я, даже не скривившись от пафоса своей фразы, потому что это было чистой правдой. Дрожащей рукой Эда перевернула свои карты — семерка и восьмерка треф, и ни одной червы. У нее была лишь призрачная надежда на стрит, которая не сошлась — чистейшая пустышка. Она смотрела то на свои карты, то на меня, и губы ее предательски задрожали. Я был готов поклясться, что этот жест стал для госпожи Йылдыз почти равноценным признанию в любви. — Ты знал, — прошептала она, и эти слова прозвучали не как обвинение, а как сокровенное признание, — Ты все время знал, и ты… — Я не хотел разрушать то, что строилось между нами за этим столом, — ответил я, вставая — фишки больше не имели значения, — Карты — это просто карты, но наш разговор был настоящим. Я протянул ей руку через стол, поверх разбросанных фишек и карт. Она посмотрела на мою ладонь, потом медленно, будто преодолевая последний барьер, вложила в нее свою. Ее пальцы были холодными, но хватка — твердой и цепкой. Свободной рукой я кинул в сторону дилера фишку со стола в качестве благодарности, а после, попросив его проследить, чтобы выигрыш был доставлен в номер на имя госпожи Йылдыз не раньше утра, увлек Эду в сторону лифтов.

The Honest Shadow — Dust and Sunlight

Металлические двери отрезали нас от казино с тихим шипением. В зеркальных стенах множились отражения: десятки молчаливых пар, стоящих в жалких сантиметрах друг от друга, где Эда кусала губу, глядя в пол, а я наблюдал за ней и пытался не сказать какую-нибудь романтическую глупость. Лифт дернулся, начиная движение вверх. Эда слегка качнулась, и я поймал ее за локоть, удерживая и наслаждаясь прикосновением к ее нежной коже. — Не надо, — выдохнула она, но не отодвинулась. — О чем ты? — искренне не понял я. — Не надо смотреть так. Как будто ты уже знаешь, что будет дальше. Как будто ты видишь меня насквозь, и это… это слишком, Серкан. Я медленно повел указательным пальцем по внутренней стороне ее запястья, чувствуя, как ускоряется пульс, но Эда не выдернула свою руку из моей мягкой хватки — она лишь смотрела на происходящее в зеркале, и в ее взгляде было что-то испуганное и жадное одновременно. — Я не вижу тебя насквозь, — наконец ответил я, — Я вижу только то, что ты позволяешь мне увидеть, но я совру, если скажу, что не хочу большего. — Зачем? — ее голос дрогнул, — Мы не знаем друг друга. Завтра я улечу в Стамбул, а ты улетишь в Нью-Йорк. Зачем усложнять то, что не будет работать при любых раскладах? — А кто сказал, что я ищу простоты? — я шагнул ближе, почти вплотную, чувствуя ее прерывистое дыхание на своей шее, — Ты думаешь, я каждый вечер подхожу к незнакомкам и предлагаю сыграть на желание в покер? — А разве нет? — она прищурилась, но в глазах мелькнула искра любопытства и вызова. — Нет, — я покачал головой, — Я подошел к тебе, потому что ты единственная в этом зале смотрела не на фишки — ты смотрела сквозь них, и я узнал этот взгляд, потому что сам так смотрю каждый день. Она глядела на меня, и я видел, что она борется с собой — маска холода треснула и под ней оказалась живая, ранимая женщина, которая боялась поверить в то, что кто-то может хотеть не ее навыки и профессионализм, а ее настоящую. — Ты слишком уверен в себе, Серкан, — произнесла она, и в голосе зазвучала многолетняя усталость, — Ты ведешь себя так, будто уже все решил за нас двоих. — Я решил только за себя, — поправил я, беря за вторую руку. Расстояние между нами можно было измерить парой ничего не значащих сантиметров, — Я решил, что хочу узнать, каково это — проснуться рядом с тобой. Узнать, какой ты бываешь без масок, что ты ешь на завтрак, какие песни напеваешь в душе, о чем молчишь, и о чем думаешь слишком громко. — Это опасно, — предупредила она, глядя мне в глаза, — Аллах, мы встретились четыре часа назад, разве это не абсурд? — Время — это просто количество секунд, — я поднес ее руку к губам и поцеловал костяшки, не сводя с нее глаз, — Главное — что я чувствую, когда ты рядом. А я чувствую, что наконец приехал домой. Эда выдохнула — судорожно, прерывисто, будто я ударил ее под дых и не подставил плечо, позволив рухнуть с высоты крепости, которую она строила годами. — Ты невыносим, — прошептала она. — Я знаю, — шепнул я в ответ с улыбкой, видя, что она уже приняла решение. Казалось, время остановилось. Лифт давно приехал, двери открывались и закрывались снова, пока мы стояли, смотря друг на друга в маленькой зеркальной коробке. Потом Эда шагнула ко мне сама, сократив расстояние до абсолютного нуля. Она поднялась на цыпочки, ее лоб коснулся моего, и я с упоением почувствовал ее дыхание на своих губах. — Если ты разобьешь мне сердце, — сказала она очень тихо, но с явной угрозой, — я найду тебя, даже если ты уедешь на край света. — А если твое сердце не будет разбито? — мой голос сел до хрипоты от предвкушения. — Тогда, может быть, я останусь, и у тебя будет возможность рассчитать статистическую вероятность успеха. Мои губы накрыли ее, еще движущиеся от последних слов, мягко и осторожно, будто она была хрупкой, хотя я точно знал, что она сильнее меня. Эда ответила мгновенно, и ее руки скользнули мне на плечи, а после пальцы зарылись в волосы на затылке. Мы целовались, лифт стоял на месте, а Вегас ждал, как и весь мир, который мог провалиться в тартарары — нам было все равно. — Пойдем уже, — выдохнула она, когда лифт противно зазвенел от того, что не может ни закрыть двери, ни поехать, — Иначе я передумаю. — Не передумаешь, — улыбнулся я. — Откуда такая уверенность? Я что, настолько открытая книга? — с притворным возмущением ахнула Эда. — Просто ты смотришь на меня так, будто я — единственный живой человек в этом городе мертвых душ. Может быть, я просто твоя судьба, а, госпожа Йылдыз? Она засмеялась, а мое сердце забилось быстрее. — Ты слишком много читаешь в моих глазах. — Только правду. Спустя минуту я приложил карточку к замку на двери своего номера — щелчок прозвучал неестественно громко в тишине пустого коридора. — Заходи, — я толкнул дверь, пропуская ее вперед, и с удовлетворением наблюдая, как ее плечи заметно расслабились, — Эда? — М? — она едва обернулась, уже будучи поглощенной полумраком комнаты. — Я не собираюсь тебя отпускать. Ты должна это знать, прежде чем я закрою эту дверь. — Посмотрим, получится ли у тебя, Серкан Болат, — усмехнулась она, словно это не было решенным делом, которое мы обсудили с помощью наших губ в лифте пару мгновений назад. Когда я закрыл дверь и повернул замок, комната утонула в разноцветных вывесках Вегаса. Неон струился по стенам, потолку, по ее лицу, когда она повернулась ко мне — расстояние между нами бешено трещало, тишина вопила о предстоящем взрыве. — Иди сюда, — шепотом попросила Эда. Когда я приблизился к ней, она тут же схватила меня за ворот рубашки и притянула к себе. Следующие поцелуи отличались от тех, что были в лифте: они трансформировались в требования, провозглашение голода и пульсирующего желания, которое мы оба сдерживали весь вечер. Ее зубы скользнули по моей нижней губе, и я сдавленно застонал в ее рот. — Тише, — прошептала Эда, отрываясь от моих губ на секунду, показавшуюся вечностью, — Соседи могут услышать. — К черту соседей, — прорычал я, нетерпеливо проводя руками по изящной спине вниз, сжимая ягодицы и притягивая к себе так плотно, что Эда Йылдыз ахнула. — Грубо, — мурлыкнула она, прижимаясь ближе. — Ты хочешь грубо? — удивился я, но мысленно уже был готов ей дать все, что она попросит. — Я хочу, чтобы ты перестал думать, — ее пальцы пробежались по моей груди, останавливаясь на верхней пуговице рубашки, — Ты слишком много анализируешь, просчитываешь и взвешиваешь, Серкан, а я хочу, чтобы ты просто чувствовал. Эда посмотрела на меня долгим взглядом, и в нем впервые мелькнула уязвимость, которую она наверняка предпочитала прятать под своей профессиональной броней. Это стало идеальным спусковым крючком для меня. Руки подхватили ее под бедра, и Йылдыз мгновенно обхватила ногами мою талию, вновь прижимаясь пылающим телом. Мы целовались, пока я нес ее к кровати, и она смеялась, когда я натыкался то на край стола, то на пуфик, стараясь как можно скорее оказаться в горизонтальной плоскости. Наконец опустив ее на прохладный шелк огромной кровати, я навис над ней сверху, замечая, как длинные темные волосы разметались по подушке, а глаза задорно блеснули в полумраке спальни. — Ты дрожишь, — заметил я, чувствуя ее подрагивающие пальцы на моем бицепсе. — Скорее, горю, — поправила она тихо и удивительно мягко. Я мгновенно наклонился и провел жаждущими губами по ее шее, чувствуя, как пульс бешено бьется под кожей. Эда выгнулась мне навстречу, беззвучно ахнув и цепляясь изящными пальцами в мои напряженные плечи. Я медленно расстегнул пуговицы на ее жилете — одну за другой, не сводя с нее глаз, позволяя ей представить то, что будет дальше, когда на ней не останется и клочка ткани. Эда же смотрела на меня с вызовом, но в глубине ее сосредоточенных глаз плескалось что-то хрупкое и доверчивое, что она пыталась спрятать за напускной смелостью, когда играла со мной в покер. Когда последняя пуговица поддалась, я провел ладонями по ее плечам, позволяя ткани соскользнуть и явить моему взору обнаженную грудь и острые ключицы Эды — прекрасной, уязвимой и дрожащей от нетерпения. — Аллах, ты просто невероятно прекрасна, — шепнул я с благоговением, нервно сглатывая. Она ничего не ответила — взамен словам Эда потянулась ко мне и начала расстегивать мою рубашку — медленно, сосредоточенно, словно боялась, что если поторопится, магия разрушится. Когда рубашка упала на пол, она провела ладонями по моей груди, опускаясь ниже, к животу, изучая меня так, будто пыталась запомнить наощупь каждый шрам и впадинку. — Ты напряжен, — заметила она с улыбкой, останавливаясь у пряжки ремня. — Я хочу тебя, — сказал я, едва сдерживаясь от того, чтобы не кончить в штаны, — Ожидание напрягает, но не беспокойся — твоя добродетель в надежных руках. Эда заливисто рассмеялась, снижая градус напряжения и заставляя мое сердце зайтись в неизвестной ему ранее мелодии. Суеты и спешки не было: мы продолжали раздевать друг друга медленно, ведя безмолвный диалог — каждый новый сантиметр обнаженной кожи был предложением, каждое прикосновение — ответом. Когда наши тела наконец встретились без преград, Эда выдохнула с заметным облегчением, а я не сдержался от улыбки и нежного поцелуя в уголок ее губ. Кожа Эды была неимоверно горячей, и я хотел покрыть поцелуями каждый сантиметр, который видел: я начал с плеча, медленно и благоговейно спускаясь к ключице, к ложбинке между грудями, к животу, который подрагивал от моего дыхания. — Ты слишком нежный, — выдохнула она прерывисто, смотря в потолок. — Это что, так плохо? — удивился я, не переставая целовать ее наготу. — Просто непривычно. Обычно это быстро и эффективно…ну, знаешь, без романтической мишуры и часовой прелюдии, — она едва уловимо хмыкнула, но ахнула от очередного прикосновения моих губ к чувствительным местам ее тела. — Ты привыкнешь, — пообещал я с самодовольной улыбкой, целуя ее бедро с особым рвением. Эда застонала сквозь сжатые зубы, впиваясь пальцами в ткань простыни. Я целовал ее внутреннюю сторону бедра, поднимаясь все выше, дразня, оттягивая момент, и она выгибалась подо мной, шепча ругательства на двух языках, чем невероятно подстегивала меня растянуть прелюдию до неприличия. — Пожалуйста, — выдохнула она наконец, когда я истязал ее губами и языком, глубоко зарывшись между женских бедер на протяжении пары минут. — О чем ты просишь? — пробормотал я, проведя языком по чувствительному местечку. — Черт! — вскрикнула Эда, сжимая мою голову между своих стройных ног, — Ты. Мне нужен ты! — Ты уже меня получила, — поддразнил я, вновь впиваясь влажным поцелуем в ее жаждущий клитор. — Я хочу чувствовать тебя внутри, — ее голос стал почти неузнаваемым от желания, — Я хочу, чтобы между нами не было расстояния. Ни миллиметра. Услышав то, что мне было нужно, я медленно поднялся, нависая над Эдой, и встретился с ней взглядом. Ее глаза были влажными, зрачки расширены, дыхание сбито — она выглядела потрясающе в своей открытости и безграничном доверии, которое предназначалось исключительно мне. — Смотри на меня, — попросил я, осторожно беря ее лицо в ладони, поглаживая большими пальцами раскрасневшиеся щеки, — Я хочу видеть тебя. Она кивнула, не отводя взгляда, когда я потянулся вниз, чтобы убедиться, что эта ночь пройдет безопасно для нас обоих. Пара мгновений, и я вошел в нее медленно, давая Эде время привыкнуть и почувствовать силу и глубину моего желания. Она выдохнула шумно и прерывисто, дрожащие от предвкушения руки скользнули по моей спине, притягивая ближе. На мгновение мы замерли — соединенные, смотрящие друг другу в глаза, и в этом молчании было больше слов, чем мы могли бы произнести за всю ночь. — Двигайся, — наконец попросила она настолько мягко, будто извинялась за то, что нам обоим пришлось так долго ждать этой простой команды. Я подчинился: сначала медленно, чувствуя, как ее тело откликается на каждый толчок, потом увереннее, когда пальцы Эды начали нетерпеливо впиваться в мою спину. Она обхватила ногами мою талию, задавая глубину, и мы одновременно застонали, когда всегда собранная Йылдыз содрогнулась от точного попадания, которое удивило даже ее саму. Я чувствовал, как Эда неумолимо приближается к краю — по тому, как учащалось ее дыхание, опалявшее мое ухо, как напрягались мышцы под моими ладонями, как она сжималась вокруг меня. Я замедлился, тут же получив от обладательницы карих глаз прожигающий насквозь взгляд: — Не смей, — выдохнула она, впиваясь ногтями в мои плечи еще глубже. — Не смей останавливаться! — Я не останавливаюсь, — ухмыльнулся я, наблюдая за тем, как она едва сдерживается, чтобы самой не начать двигаться на мне, — Я просто хочу, чтобы ты запомнила этот момент. — Я запомню, — пообещала она почти зло, — А теперь не мучай меня, Болат! Я впился в ее губы требовательным поцелуем и ускорился, чувствуя, как Эда рассыпается подо мной — ее тело выгнулось дугой, голос сорвался на крик, потонувший в моем рту, и она сжалась вокруг меня с такой силой, что я последовал за ней почти сразу же, падая в ту же пропасть и явственно ощущая, как мир схлопывается до одной точки, где есть только мы. Сплетенные в тугой узел, мы лежали, наслаждаясь отголосками оргазма и теплом тел друг друга. Я не был сторонником разговоров после секса, и, судя по тому, что Эда не спешила нарушать молчание, ей было комфортно в тишине, которую нарушало лишь наше дыхание. Вскоре ее голова устроилась на моей обнаженной груди, длинные ресницы щекотали кожу, но я не просил ее прекратить — мурашки расползлись по моему телу, а на губах поселилась удовлетворенная улыбка. Я провел рукой по волосам Эды, приглаживая их по всей длине, отчего она прильнула ближе. — Знаешь, — сказала Эда тихо, водя пальцем по моему животу. К этому времени мы успели полежать в тишине довольно долго для того, чтобы голова вновь наполнилась будничными мыслями, — Обычно я не позволяю себе остаться в постели незнакомца до утра. — Но? — тут же нашелся я. — Но сейчас, — она помолчала, и я чувствовал, как она сомневается, стоит ли признаваться мне, — Я уже представляю, как мы делаем это снова. Я поцеловал ее в макушку, шепча в густые волосы: — Могу воплотить эту картину в жизнь — нужно только твое слово. Эда приподнялась на локте, задумчиво глядя на меня сверху вниз: — Ты правда веришь, что это может сработать? Мы живем в разных мирах, — она начала загибать пальцы, — Разные континенты. Разные игры. — Игры — это как раз то, что я знаю лучше всего, — я провел рукой по ее щеке, убирая прилипшую к влажной коже прядь волос, — И я знаю, что в этой игре я готов идти ва-банк. — А если я уеду завтра и не оставлю номера? — она прищурилась, прощупывая почву. — Ты оставишь, — кивнул я, расслабленно закидывая руки за голову. — И откуда такая уверенность? — Потому что ты все еще здесь, — я пожал плечами, смотря на Эду, что пыталась предугадать что я скажу дальше, — Потому что ты смотришь на меня так, будто я — единственный, кто видит тебя настоящую. И мне кажется, что ты не хочешь терять этот взгляд — уж точно не после того, как мы наконец узнали друг друга, почти год играя в гляделки. Йылдыз посмотрела на меня с вызовом, но в ее глазах уже маячило согласие. — Ты знал с самого начала, — сказала она, прищуриваясь, — Еще там, у бара. Ты все просчитал! — Я считаю вероятности, — ответил я, смотря в потолок и мысленно выводя формулы, которые вертелись в моей голове, — Твой блеф в последней раздаче я прочитал с вероятностью почти 70%. Вероятность того, что мы окажемся здесь… — я замялся, прикидывая число, — Примерно 94%. Она вопросительно изогнула бровь: — А остальные шесть? — Это ты, — я протянул руку и легко щелкнул ее по носу, заставив улыбнуться, — Непредсказуемая, иррациональная переменная, которая делает все мои модели бессмысленными. — Значит, я — твоя погрешность? — предположила она, все еще улыбаясь. — Ты — катастрофический сбой во всей моей системе, и я буду молиться, чтобы он был необратимым. Было около четырех часов утра, когда Эда Йылдыз заснула у меня на груди — уставшая и удовлетворенная.

***

Утро пришло с беспощадно ослепительным солнцем Невады, что светил мне прямиком в глаз, недвусмысленно намекая на то, что пора вставать. Открыв один глаз, я обнаружил, что проснулся в одиночестве: простыни рядом были холодными, а на подушке лежало меню отеля, на котором были нацарапаны несколько слов. «Ты был прав — я не хочу терять этот взгляд, но ты должен найти меня сам. Докажи, что твоя игра — это не просто красивые слова». За окном просыпался Вегас, но мои мысли уже были в Стамбуле: имя и фамилия мне известны, подкупить портье отеля и узнать детали ее бронирования не составит труда, а там уже и номер страховки, телефон, адрес…все сложится в идеальную карту к Эде Йылдыз, которая наверняка уже улетала на частном джете с одним из своих клиентов обратно домой. Я знал, что точно поеду, потому что за многочисленные уик-энды, проведенные здесь, разбирая тысячи раздач и блефов, я понял одну простую вещь: единственная непрочитанная переменная, единственный неизвестный фактор в моем уравнении — это она, и я был готов на все, чтобы решить это уравнение. Стамбул ждал. И я знал: это только начало.