мы можем быть героями

У Андрея определенно была одна огромная слабость: он совершенно не мог смотреть на Мишу, который в растянутой майке носился с микрофоном по сцене. После очередного концерта, сидя в гримёрке, он не мог оторвать взгляд от панка, в этой самой треклятой вещи с бутылкой пива в одной руке и почти истлевшей сигаретой в другой, сидел на высоком барном стуле и что-то увлеченно заливал Яше про творчество и свободу. Перед глазами Князева стояла совсем другая картинка: они на сцене, и Миша, обняв его за шею, кричит в зал прощальные слова, и его запах, плотный и немного резкий, окутывает коконом. — Андрюха, ты чего залип? — рядом на стул падает Поручик. — На, вот, пивка лучше хлебни. Концерт охуенно отыграли! — А, — Князев смотрит на Сашу немного расфокусированным взглядом, а затем берет бутылку и прикладывается к горлышку. — Спасибо, Саня. Да, дали жару. Нужно будет ещё кассет записать к следующему разу. Саша оборачивается на стену, стоит некоторое время, а потом закуривает и, кивком указав на Яшу с Горшком, говорит: — Миха, по ходу, снова нашел свободные уши, надо спасать бедолагу. Щиголев отрывается от стенки и с громким: — Яша, пошли к бару! — утягивает растерянного Яшу из гримёрки, который на самом деле был складом уборщицы. Рассуждения и мысли о тех вещах, которые читал Горшенёв, нормальному человеку никогда не пришли бы на ум, не то чтобы найти и сознательно вникать в информацию книг. Как только находился человек, который спрашивал о главном в жизни Михи — анархии или музыке — это значит, он был обречён на часы абстрактных и не очень рассуждений, дискуссий и «понимаешь, да?». — Где-то между апатией и анархией находится мыслящее человеческое существо, — провожая взглядом Яшу, говорит вслед Горшок. — Я потом договорю, если интересно. — Миха кидает какой-то грустный взгляд непонятого революционера-фанатика, но тут же вздёргивается, завидев свободного Князя. — Хэй, а у нас сегодня есть планы, друг? Я бы на самом деле куда-нибудь завалился похавать и потрынькать. У меня есть идея на твои новые стихи, че думаешь? — Мих, никаких планов, — откликается Князев из своего угла. — ребята хотели отметить удачный концерт, но кажется, они уже справляются без нас. Можем завалиться ко мне, но там дикий срач и нет еды, только пиво, кажется. — Знаю я твой «срач»… Только стол бумажками засыпал и всё, ё-моё, — Горшок вытягивается в вертикаль так, что хрустят позвонки в спине, а затем снова горбится. — Можно скинуться на колбасу и хлеб, нам вроде какую-то копейку накинуть должны были за сегодня. — Андрей пропускает шпильку в свой адрес, встаёт со своего места, снимает потную тельняшку и роется в сумке в поисках футболки, быстро ее надевает и поворачивается к Мише: — Я вроде готов, нужно только парней ещё предупредить. — Че их предупреждать! Они нас с собой в бар не звали, а мы с ними ещё реверансы крутить будем, так что ли? Не, всё, пошли, — Миха обнимает Андрея за шею и тянет к выходу, не дав возможности сделать что-нибудь ещё. За плечом у него висит гитара, которую Горшок нацепил поверх зеленой куртки. — Погоди ты, дай хоть сумку возьму, — Андрей, не отстраняясь от Миши, вытягивает руку и хватает свою сумку, перехватывает Горшенева за талию и вместе с ним направляется на выход. Родители в отпуске и уже неделю откисают на даче, поэтому Князь наслаждается свободой и возможностью приглашать к себе Мишу чаще. Прямо сейчас он очень доволен сложившейся ситуацией, к тому же Горшок сказал, что у него есть наброски песен, а это значит, зависнут они сегодня надолго. — Мих, пошли пешком, на улице охуенно, — Андрей вдыхает вечерний воздух, отпускает Мишу и хлопает себя по карманам штанов, где-то здесь должна быть пачка сигарет. — Да пошли, хуле нам, панкам. Жига есть? — Горшенев, будучи сейчас не совсем при деньгах, таскал всё, до чего мог дорваться. В частности, у Князя. Будь то штаны, сиги или колбаса из холодильника. — Завтра ещё на стройку ковылять, опять бетон мешать, — хмурится и кривляется, но понимает: по-другому никак. Либо с пацанами пробивать лбом стены, царапаться за концерты в клубах и зарабатывать на аппаратуру, либо идти на завод и удавиться от серой будничной жизни. — Скорей бы рок русский с колен поднимать, е-мое, а не вот это всё. — Мы ещё будем легендами, — Князев все же находит пачку, внутри лежит зажигалка, он закуривает и кидает её Мише. — Лови. — Дым приятно оседает в лёгких и настроение становится ощутимо лучше. Андрея очень забавляет то, что его друг абсолютно уверен в успехе, а потому пытается как будто перемотать время, когда они растут и набивают шишки на музыкальном поприще. — Ты только не торопи события, дай нам время и ты увидишь, что мы впишем себя в историю. Мы работаем как черти, Мих, а это уже половина успеха. — Ты противный, когда рассудительный, — сигарета оказывается резво в зубах, — спасибо. Да знаю я! — Горшок вручает Князю в руки пачку обратно и идёт дальше по бордюру, пытаясь найти равновесие. Он почти эквилибрист под куполом цирка, если бы только не наворот с последнего метра. — Не пизди, я не противный, тебя просто бесит, что я прав, — Андрей весело ухмыляется и смотрит на то, как Миша старается пройти по поребрику. Горшеневу все же не удается удержать равновесие и Князь, как всегда, подхватывает его, не давая запнуться о собственные ноги. Иногда ему кажется, что это очень странно — настолько естественным образом всегда страховать и оказываться рядом в нужный момент, как будто рядом не другой отдельный человек, а часть тебя. — Короче, насчет музыки. Предлагаю добавить тяжеляка на Ели мясо мужики. Я знаю, как это изобразить, ты точно должен заценить. — Если звучание будет тяжелее, то в совокупности с текстом получится лютый мрачняк, — откликается Князев на идею друга. — Бля, Князь, ты даже ещё не слышал, а уже споришь! Природа у тебя противная, сама по себе. Зато представь, как будут орать колонки и сходить с ума толпа? Это тот мрачняк, который нужен, или предлагаешь Прыгнуть со скалы вмазать? Вот увидишь, эта хрень лирическая нам не даст ничего, а тебе потом стыдно будет, понимаешь, да? Короче, я сыграю, ты всё поймешь. — Сам ты противный, бля, — беззлобно бросает Андрей. — Я же не против тяжеляка, но тут он должен быть не мрачным, а в противовес тексту более подвижным и весёлым, что ли. Я уверен, что ты сделал как надо, на самом деле. — Текстовик может представить себе музыку, которую хочет услышать под свои стихи, поэтому всегда легко вступает в спор с Мишей. — Так, а чем тебе Прыгнуть со скалы не угодила? Сам же говорил: «охуенно, Княже, берём в альбом», — не удержавшись, передразнивает Горшка Андрей. — Вот увидишь под эту «хрень лирическую» будет подвывать не одно поколение разбитых сердец, Миха! — Ну, если под нашу музыку, то ладно. Всяко лучше, чем сопли розовые на кулак под хуйню попсовую наматывать, ё-моё. Солнце слепило в правую сторону и Миха щурился немного, то и дело оглядываясь на Андрея, беззубым оскалом светил. Друзья зашли в продуктовый, наскребли мелочь на продукты и весело завалились в квартиру. Дома было хорошо, тихо, но это ненадолго, всё же пришел Горшок, да с гитарой. Скинув кеды, Князев побежал на кухню ставить чайник. Есть хотелось жутко, не пивом же бутерброды запивать. — Мих, закинь гитару в комнату и шуруй на кухню, сначала похаваем, — уже открывая шкафчик и выуживая чай и сахар, кричит в коридор Андрей. Горшенёв кидает сумки и мчит к Князю, как волк в мультике «ну, погоди!», по закону жанра и физики не успевает затормозить на скользких носках по паркету и вшатывается в стол, от чего подгибается, падает на колени. — С-с-ска, да что ж за день такой, — Горшенев смотрит на Андрея снизу вверх, глаза в глаза, и чувствует приятный запах в районе чужого паха. Он сглатывает ком в горле, сдвигает брови к переносице. Друг только успевает закрыть заварник и поставить его на тумбу. — Ёб твою мать, Миха, ты чё творишь опять, а если бы я тебя кипятком окатил, а? — Князев ругается и вдруг смотрит на Мишу сверху вниз, сердце пропускает удар, он сначала неловко отводит взгляд, а потом вовсе отворачивается к кухонному гарнитуру. Пытается занять чем-то руки, насыпает сахар в кружки и достает нож и доску, чтобы настрогать бутеров. Пальцы подрагивают странно. — Э, Князь, ты уже анализы сдавал в реставрационном же? Ну, на определение. Результат пришёл? Мой вот похерили где-то. — Бля, умеешь же ты дурацкие вопросы в нужное время задавать, — Андрей морщится, зная, что скоро все равно все будут об этом спрашивать и обсуждать. — Альфа я. — Получается как-то нервно и совсем не радостно. Ну, а хули радоваться, если даже родители после того как увидели результаты анализов деликатно спросили, нет ли там ошибки и не нужно ли сдавать повторно. — Ничего не дурацкий, все только и базарят об этом, как бы. Да ну, у нас не так много событий сейчас в жизни, чтобы эту тему пропускать. — Горшок потирает ушибленное место и стаскивает корочку с батона, которые он обожает. Миха подпрыгивает на месте от восторга новости и пихает друга в плечо. — Ля, серьёзно, что ли?! Да это ж классно, Андрюх! Считай, все девчонки твои, прыгать со скалы не придётся, — он глупо ржёт, нескладно вскидывает костлявые плечи и немного чавкает. — У нас в роду Горшенёвы — все альфы, поэтому я тоже не парюсь. Даже если не найдут, мне плевать как-то. Балу — бета, я узнал вот. Интересно, какие они, омеги. Ни разу не встречал, как думаешь, правда из задницы течёт что-то? Миха был похож на школьника, который нашёл взрослый журнал, с таким азартом и возбуждением ему нравилось обсуждать данную тему. Князев же морщится, поскольку тема вторичного пола никогда не вызывала у него особой радости. Наверное, потому что у них в роду тоже были в основном альфы, но все были свято уверены в том, что белокурый и голубоглазый Андрей будет, если не омегой, то бетой, и постоянно подтрунивали на этот счёт. — Да ну, Мих, я тебе что, сейчас лекцию по половому воспитанию читать буду? И сам знаешь, что течет, вместе же тогда на лекции угорали, — немного резко отвечает Андрей и ставит на стол перед Горшеневым сначала разделочную доску с бутербродами, а потом и кружки чая. — Прост ума не приложу, как это, — оправдывается Миха и с улыбкой сербает чай. Остальной вечер проходит как обычно. Гитары звучат вместе, друзья борются в шутку на кровати, засыпают «вальтом», спутываясь конечностями, а на утро Горшенёв отправляется на стройку. Голова болит сильнее обычного, а к ней добавляется живот. Пиво не было тухлым, поэтому панк всё списывает на сомнительную рыбу, которой недавно угощал их Яша. В любом случае, бригадир не спрашивает, как он себя чувствует. Работал — деньги получи, а если нет, то катись искать новую шабашку. В самые холодные и неприятные дни Миха посещал обычно лекции. Так, чисто погреться, да у буфетчицы выпросить компота с борщом. Всё равно излишки выливались собакам. Миха отметился в журнале у начальника, а тот, видя поганое состояние парня, послал того за сигаретами остальным, пока старшие готовили смесь цемента. Хоть что-то было хорошим за утро. Горшка вообще глючило, что везде запахи стали резче и неприятней. От цветущих вишен пахло приторным мёдом, от кассирши в табачке — жареной картошкой и морской солью. Даже сигареты сегодня были по-особенному вонючие. До Горшенёва начало запоздало доходить, что в трусах мокро не из-за пота. Для убеждения, он засунул руку в бельё и почувствовал вязкость на пальцах. С отвращением вытерев руку о футболку, он помчался к бригадиру, вручил блок с сигами и отправился обратно к лучшему другу, потому что Князь был разумным. Он ему всё прояснил бы. В этом сомнений не было. Тем временем, сам Андрей просыпался за ночь дважды, сначала от того, что Миша как-то слишком сильно саданул его ногой, потом от того, что тот шипя и матерясь собирался на шабашку. Лекции перед летней практикой посещались Князевым в вольном порядке, поэтому он, проводив Горшка, с чистой совестью пошел досыпать. Но сон не шел и Андрей скатился в какую-то полудрёму. Ему виделись неясные образы, от которых веяло непонятным жаром, они постоянно ускользали, но дарили неясное удовольствие, которое собиралось где-то в районе живота. В итоге, проснулся Князев злой и с утренним стояком. Не в силах как-либо успокоить свое возбуждение, он быстро отдрочил и пошел умываться. Вечером Князь планировал выманить Миху прогуляться. Когда он вернулся в комнату, то понял, что что-то не так. Спустя немного времени до него дошло, что дело в запахе, который исходит от постельного белья. С каким-то остервенением Андрей сдернул покрывало и загрузил его в стиральную машину, которую не так давно приобрели родители. Пока стиралка работала, он открыл окно и начал надевать новое, а за этим занятием Князя и застал звонок в дверь. — Да иду я, иду, — крикнул он неизвестному гостю. Родители ещё не должны были вернуться, а парни вряд-ли захотели бы навестить его в похмельном угаре после вчерашнего концерта. Открыв дверь, Андрей обнаружил бледного и запыхавшегося друга. — Мих, ты чё? — Пиздец всему настал, Князь, — глаза Горшенёва, без того огромные и круглые, сейчас были бешеными. — Мне, группе, всему. — Миха метался по комнате, как ужаленный, взял оставшееся пиво и заглотил до дна с горя, а затем крупно задрожал, почувствовал, что ноги подкосились. — Кажись, у меня течка, Андрюх, — в глазах — полно ужаса и непонимания, а ещё неизвестной пока тьмы, с желанием. Горшка колотило. Альфа, который был его другом, сейчас казался именно альфой. Не ебучим Князем, а человеком с охуенным, родным запахом. Безопасным. — Доинтересовался, ё-моё. Только когда Миша договорил последние слова, Андрей заметил и осоловелый взгляд, и запах, почти такой же, как и тогда на сцене, немного резкий и приятный, но намного более плотный и густой. Жадно вдохнув, Князь постарался собрать мысли в кучу. — Так, Миха, спокойно, ничего не пиздец, — Андрея конкретно вело, но голова работать не отказывалась. — Сейчас мы что-нибудь придумаем. Приходится выйти из комнаты, чтобы вдохнуть свежего воздуха, закрыть дверь за Мишей, который не удосужился даже защелкнуть замок. Князю срочно нужно умыться. Холодная вода позволила бы окончательно прийти в себя и придумать план действий. Когда Андрей ретируется из поля зрения, Горшок падает на колени и скулит, потому что его внутренним инстинктам необходимо, блять, видеть альфу перед глазами, иначе в мозг уколами впиваются тревога и одиночество — то, что обычно движет в течке, чтобы искать и дальше пару. Подавителей, естественно, нет, да и без рецепта хуй кто подростку их в аптеке продаст. Миха уходить никуда не хочет, ему так хренохорошо в этой комнате, что он подбирается к не до конца заправленной постели и закапывается внутрь, жадно вдыхая запах. Запах Князя, единственный, что не заставляет тошнить и не пугает. Князев заходит обратно, а Горшок в панике вскакивает, готовый умолять его, чтобы остаться здесь, но друг и так всё решает как нельзя лучше. — Так, слушай сюда, для начала сходи в душ, это поможет немного охладиться и успокоиться, я пока сменю белье и буду ждать тебя тут, — Андрей оглядывает комнату и задерживается взглядом на Мише. — Переждешь течку у меня. Парням скажем, что слег с простудой. А потом уже придумаем, что делать дальше. — Он подходит к своему шкафу достает свежее полотенце и футболку, впихивает Мише и уверенно говорит: — Чего стоишь? Шуруй в ванну! — Спасибо, Андрюх, — Миха внюхивается в каждую ноту аромата Князева. Ему только больше нравится, а затем привычно кладёт руку на чужое плечо, вздрагивая. Руке горячо, приятно, шаг делать трудно. — Да иду, ё-моё. Миха включает душ и остервенело трет каждый сантиметр тела, особенно задницу, потому что просто не способен уже выдерживать столько смазки внутри. Рука, которая была на плече у Князя, сама собой тянется ко входу, касается и только от мысли об альфе Горшенёв кончает. Позорно смывает смесь в канализацию и возвращается назад, стараясь не смотреть в глаза. Он красный и влажный, во всех смыслах, прячет под тяжёлой чёлкой свои зрачки, которые темны, словно бездны, от желания. Находиться в комнате с течным омегой, с его омегой, очень тяжело. Князь чувствует, как в воздухе витает дурманящий запах. Андрей точно знает, что это будет тяжело и ещё страшнее представить что произойдет, когда течка закончится. В одном Князев уверен на сто процентов — он ни за что не позволит себе сделать Мише больно или напугать. В отличии от друга, он все же лучше осведомлен о том, как проходит половое созревание у омег. Первая течка самая тяжёлая, если провести ее с альфой велика вероятность зачатия, поэтому ее проводят, либо с парой, либо под блокаторами дома. Второй вариант для них уже не доступен, значит стоит подготовить кондомы и запастись терпением. Самое тяжёлое — это убедить Миху, что быть омегой нормально и его мужественность, сущность панка не растворятся в воздухе от того, что он подставляет зад и имеет возможность выносить ребенка. К приходу Горшка в тумбочке появляется упаковка презервативов, из кухни тараканится чайник и графин с водой, пачка сигарет рядом. Андрей терпеливо сидит на подоконнике и курит в открытое окно. Мишин монолог вызывает в нем желание спрятать этого несуразного дурака от всех и никуда от себя не отпускать, но он все же старается сохранять рассудок, кто-то из них должен быть в трезвом уме. — Какой я панк после этого, Андрюх? Если кто-то узнает… Если отец, брат узнают… Парни из группы узнают, мне пиздец. Я даже никогда не слушал толком, я хз, что делать! — полегчало немного, верно, но Миха в футболке Князя, в полотенце Князя, в комнате, блять, Князя. Почти сразу у него вновь встаёт. — Миха, мы все разрулим, — как можно спокойнее говорит Андрей. — Сейчас главное пережить эти пару дней. Я буду с тобой все это время, а как тебя отпустит, мы вместе все выясним. Князь мягок, от него веет такой уверенностью, что анархист невольно верит. Слепо, но небезосновательно. Миха закрывает дверь в комнату и тяжело дышит. Его тянет к другу, да он готов ползти по адовому огню к нему. Пускай сейчас в нём говорят гормоны, низшие желания, но он верит альфе. — Андрюх, пометь меня. Пожалуйста, сделай это, пожалуйста, Андрюх, я не сошёл с ума, я хочу этого. Я не хочу иметь ничего общего с другими. Если это будешь не ты — я в окно сигану, понимаешь, да? Твой запах и так всегда со мной, никто ничего не поймёт. Сделай это, сделай своим, умоляю, Князь, — Горшок хватает его запястья, чтобы не допустить побега из квартиры, потому что ему кажется, что если Андрей сейчас куда-то исчезнет, уйдёт — то ему точно конец. Ему страшно просить, но слова сами собой льются в мольбах. Князев дёргается от предложения друга, он так боялся это услышать, что когда мольба срывается с Мишиных губ, испытывает настоящий ужас. Как ему сейчас объяснить, что метка — это слишком серьезно и Горшок сам же его сожрёт с потрохами, когда течка закончится. Он аккуратно, не выпутываясь из хватки, тушит сигарету в пепельнице, а затем четко и с расстановкой говорит: — Миш, Миша, я не буду ставить метку, пока ты не в себе, — Андрей видит, как Горшенев дёргается от его слов, но уйти ему не даёт, хватает его в объятия и крепко прижимает к себе. — Я рано или поздно сделаю тебя своим, но не сейчас, а когда ты попросишь об этом, будучи в состоянии трезво мыслить, слышишь? И в окно сигануть тебе не дам. Горшок дёргается, как от сильной пощёчины, чувствует себя опустошенным и вымотанным одновременно. Ему кажется, это — предательство. Здоровые зубы скрипят эмалью во рту, он пытается скинуть руки Князя, чтобы рвануть в неизвестность, но его крепко и настойчиво держат рядом. — Блять, Андрей, пожалуйста, мы же живём один раз, не важно, что будет завтра, давай сегодня. Сейчас есть только мы, Князь, ё-моё, — не остаётся ничего, как бессильно обмякнуть в объятиях альфы, тяжело дышать, уткнувшись лицом в его шею. — Ты не хочешь меня? От меня воняет, может быть? Блять, не надо жалости, Андрюх, давай только без этого, — он снова предпринимает попытку высвободиться и «улететь» от Князева, но не выходит. Ноги не слушаются, а смазка начинает течь по бёдрам. На душе тошно, Горшенёв уходит в глубокую самоненависть, мутное сознание играет злую шутку: выбирает только то, что хочет. — Миха, чё ты несёшь, ты слышишь себя? — Андрей пресекает любые попытки сбежать. Он жадно вдыхает запах Горшка, утыкается тому в шею и, перемежая поцелуи со словами, пытается донести до него свои мысли: — Я не могу позволить тебе пожалеть об этом. — Андрей поднимается поцелуями к лицу Миши. — Твой запах сводит меня с ума. Ещё вчера, на концерте… Бля, Миха, ты хуже самого забористого пойла, от тебя ведёт так… Слов нет. Князев впивается поцелуем в губы Горшка, и, кажется, не может остановиться даже для того, чтобы вдохнуть. Теперь, когда Андрей касается его так жарко, неподдельно искренне прекрасно, тело совсем не слушается. Горшок еле успевает сесть на подоконник, чтобы не упасть на пол вновь, а затем хрипит жалостливо в поцелуй, ноги сцепляет за спиной у друга и прижимает к себе. Полотенце падает на пол, а на Мише из одежды нет ничего, кроме футболки. Его током прошибает от уверенных слов вслух и ладоней на своём теле. Горшок извивается и подставляется, а затем рычит по-звериному и стягивает с альфы одежду. Обкусанными ногтями царапает кожу на спине, цепляясь за него всеми фибрами души. — Давай трахаться, Князь. Выеби меня, блять, умоляю, если ты мне действительно друг, не надо церемоний. — Бля-я-я, — только протяжно стонет Андрей в ответ. Князев подхватывает Мишу под бёдра и, не прекращая целовать, несёт в сторону дивана. Нога по-дурацки цепляется за скинутое полотенце, и они падают на мягкую поверхность. Омега начинает смеяться прямо в поцелуй, Князь отрывается от губ и хохочет тоже, а затем спускается к шее и прикусывает, показывая, что сейчас немного не до веселья. Руки его не перестают исследовать худое тело. Он гладит и сжимает упругие бедра, задирает футболку и с жадностью оглаживает крепкие бока. Андрей перестает выцеловывать шею, устраивается между разведенных ног, тянется за презервативами и кидает ленту на кровать, чтобы было удобнее. — Ты ебаное совершенство, — томно выдыхает, глядя на раскинувшегося перед ним Мишу. — Пиздец у тебя арсенал здесь, Князь. С запаской и даже больше, — щурит глаза Горшок, завидев дорожку из «резинового изделия №2», улыбается, а затем замолкает восторженно, ощущая в полной мере чужое возбуждение. Ему нравится, до звёзд в башке, нравится чувствовать горячую твёрдую плоть Князя рядом, но ещё лучше было бы — внутри. Хотя и страшно. — Ты просто в зеркало редко смотришься, — тупо отвешивает комплимент Миха и отводит взгляд, но его вход в тело, всецело предоставленный на обозрение альфе, выпускает ещё смазку, сжимаясь и расширяясь, требуя к себе внимания. Горшенёв никогда не думал, что однажды ему придётся валяться снизу, умоляя себя трахнуть и течь только от картинки, как Андрей натягивает резинку и нависает сверху. Миха вообще предпочитал не думать о завтрашнем дне, поэтому он полностью отдавал себя без остатка в руки Князя, забыв о гордости и предубеждениях. Его лихорадочно потряхивало от чужого восхищённого, похотливого взгляда. Сейчас он совсем не стеснялся пользоваться положением и тянул Князя за волосы, кусался и всячески помечал его с жадностью, свойственной разве что альфам. — Пожалуйста… Пожалуйста, ты ведь мой? Только мой, обещай, блять, Князь. Поклянись. От голоса Миши хриплого, грубого по телу пробегают мурашки. В один момент кажется, что его слишком много в запахах, касаниях, картинке, чувствах, звуках и это сводит с ума, заставляет что-то внутри закручиваться и сжиматься. Натянув резинку, Андрей ещё раз смотрит на лежащего перед ним Горшка и не может сдержать тихого стона, ему хочется поскорее войти в него и стать ещё ближе. Он накидывается на губы Миши и трётся эрегированным членом между ягодицами, в награду получает какой-то немного отчаянный полу-всхлип. Князев царапает чужой низ живота, а потом нежно проводит рукой по члену сверху вниз, за что получает ощутимый укус в районе шеи. Сделав ещё пару движений, он опускает руку ниже и аккуратно вводит сперва один, а затем и второй палец. Горшенев говорит то, что обнажает его душу. Безумный, но такой ранимый. — Только твой, с первой встречи был твой, Мих, клянусь, — шепчет Князев в губы и целует жарко и влажно, а затем, подготовив, входит почти сразу на всю длину. По иронии судьбы, Горшенёв никогда не мог представить себя стелющимся перед кем, отчаянно желающим быть оттраханным, но Князь в который раз с ним спорил, даже здесь. Он встряхивал все грани максимализма Михи и возводил в больший абсолют, совсем о том не подозревая. Горшок теперь точно подсел на него, игнорируя всю бродяжью дурь во дворах, нашёл свою. По имени Андрей. От этой дури Горшенёв извивался на простынях, жадно глотал воздух и подставлялся, чтобы тело шло к телу, как можно больше тактильного и зрительного контакта. Горшку нравится, что его партнёр отзывчивый, мимо него не проходит бесследно ни одна выходка, а ещё он, наплевав на предрассудки, не стесняется тоже стонать, а это для Михи оказывается новым фетишем. Глубина голоса, которая была чудесна в звучаниях из усилителей на концертах, топит целиком, в новинку приятно. Чувствуя чужой член внутри, Горшок вскидывается вверх дугой, как одержимый, а затем садится сверху на чужих коленках и, туго сжимаясь, прыгает на эрегированной плоти. Всё тело прошибает молнией, Миха горит внутри и снаружи. — Еби. Еби, Князь, только попробуй остановиться или отпустить, — угроза, которая забавно звучит в их положении, но огрубевшие от струн пальцы впиваются глубоко в кожу, точно оставляя не безобидные следы. Миха жадный, с чёрными цыганскими глазами и красными от укусов-поцелуев губами. Омега выгибается под ним дугой, а Князь готов кончить только от одного открывшегося ему вида. Футболка задирается почти до шеи и его взгляду предстает член с капелькой смазки на нем, мягкий живот и белая, почти безволосая грудь с затвердевшими сосками. Волосы омеги растрепаны, а взгляд с поволокой направлен куда-то вверх. Это мгновение кажется выжигается в его памяти навсегда, ему никогда не забыть этого. Когда Миша меняет позу и усаживается к нему на колени, когда он начинает двигаться, Андрею кажется, что долго не продержится, теснота чужого тела, запах и горячее дыхание в районе уха сводят с ума. Князь крепче сжимает чужие бёдра, насаживая Мишу на член, прижимает к себе и не позволяет ими двигать. — Какой же у тебя грязный рот, Горшенев, — Андрей оставляет одну руку на пояснице, все так же фиксируя партнёра, а другой сжимает его член и начинает медленно ладонью двигать. Губы сами тянутся к шее, чтобы прикусить, грубо засосать кожу. — Я не позволю тебе так выражаться в постели, милый. Когда его останавливают, Миха недовольно протяжно стонет, срываясь на хрип. Наслаждение наконец так близко, на самом кончике, но всё равно Князь не позволяет ему так быстро его достичь. Заставляет играть по своим правилам, чем злит Горшка, это он скоро ему припомнит. Широкая чужая ладонь движется по крепкому длинному члену, чем сразу вызывает тряску сильнейшего оргазма. Панк пачкает спермой Князя тоже, а ещё тяжело дышит. На мгновение кажется, что двигатель Михи заглох и тот потерял весь запал, сонно озирался теперь по сторонам, но новая волна течки накатила неожиданно, всё ещё напоминая о члене внутри. Плоть Горшка в руке снова начинает твердеть с завидной скоростью. — Не позволишь? — омега явно что-то задумал. Что сказать, Князю попалась пара с характером. — А что ты сделаешь, ремнём по жопе дашь? — Миха задорно смеётся, обнажая остаточные зубы, затем резко меняется в лице и валит на спину Андрея. Смотрит волком глаза в глаза. Восседает на его бёдрах, как король на ебучем троне и сжимает его в себе так крепко, что самого подбрасывает в удовольствии. Голову откинув, Горшенёв стонет гортанно, не щадя связок, и это забавное изменение: с умоляющего омеги на уверенного наездника — анархиста. — Можно попробовать, — ухмыляется Князев, но ему тут же становится не до смеха, когда он оказывается под Мишей. Ощутив, как его сжимают, он почти кончает, лишь чудом балансируя на грани, стонет протяжно в унисон. Андрей, придерживая омегу за бёдра, вскидывает свои в попытках подстроится под ритм, когда все же получается, он больше не сдерживаясь срывается в стон и кончает. Миша злорадно и победно ухмыляется, проводит руками по лицу Князя, целует того в щеки. Он смакует момент, как нечто долгожданное, а затем очень нехотя слезает, чтобы Князь сменил презерватив. Попутно обнимает его за руку и утыкается носом в плечо. У него всё ещё внутри саднит, просит решающего раунда, а он не удерживается и трётся своим длинным твердым членом о бедро Андрея. — Поставь метку, пожалуйста, — тихо. — Я в состоянии принять решение. И я пиздец как хочу этого. — Ты сожрешь меня с потрохами, если я сделаю это с тобой сейчас, чудовище, — лениво бросает альфа, снимая презерватив и связывая его. Он поворачивается к Мише и целует в губы. — Ты же, блин, не можешь без своей свободы, а я не могу, когда тебе плохо, — мягко говорит прямо в губы. Сейчас хочется понежить этого упертого омегу, поэтому он невесомо оглаживает его тело, нежно выцеловывает линию подбородка. Горшок тяжело выдыхает и вновь сдаётся, доверяет Князю даже в этом вопросе, но уверен: решение своё не изменит. Омега сразу растекается топлёным маслом по кровати, подставляется томно, открытым ртом ловит прикосновения к губам, тёмные ресницы его подрагивают от трепета. — Но потом ты обязательно сделаешь это, — шепчет загнанно, но активно обнимая Андрея. Он водит по его спине, сжимает ягодицы, которые мягко ложатся в ладони, переходит на грудь и пересчитывает свои укусы. Гордится собой, гаденыш. — Доволен своей работой? — Князь целует шершавые губы, спускается к шее и проводит языком от основания до мочки, прикусывает призывно алеющее ухо, слышит стон и распаляется, чувствует, что возбуждение накрывает заново. Поцелуи становятся более грубыми, он все же оставляет пару засосов на шее. Дорожкой поцелуев спускается к члену и цедит слюну прямо на него, растирает ее по всей длине и обнажает головку, берет ее в рот и ласкает языком. Солоноватый привкус оседает на языке и Князь заглатывает глубже, чувствует, как собственный член прижимается к животу. Миха мечется и просит ему скорее засадить и он, оторвавшись, с почтением выполняет просьбу. Кто он такой в конце концов, чтобы отказывать этому чудовищу? Нежничать не получается совсем, а нежности Горшенёв не просит. Она ему интересна по природе, как нечто необычное и непонятное, но гораздо больше Миша понимает язык присвоения действиями. Особенно, когда Князь вбивает раз за разом его в матрас, прожигает жарким взглядом душу. Горшок качается в такт, их влажные тела создают пошлые хлюпающие звуки, но это никого не волнует. Важны их мгновения вместе. К вечеру, Миха наконец выбирается в душ, попить, перекурить и стащить завалявшихся хлопьев с полки. Он ходит в футболке Князя, а затем берётся за гитару и перебирает струны в мелодии, от которой разит искренней любовью. Каждая нота будто говорит о их связи с Андреем, в постепенной истории, и это понятно без слов. Князеву кажется, что он вряд-ли когда-то испытывал такое всепоглощающее счастье. Он лениво курит прямо в кровати и прислушивается к шуршанию Миши по квартире. Когда омега вваливается в комнату с крошками от хлопьев на губах, Андрей улыбается очень открыто и искренне. Горшок хватается за гитару и начинает играть. Удивительно, как тому удается передать без слов свое настроение, а Князев мысленно следует за музыкой и перед глазами легко проносятся образы, все они связаны с лохматым панком напротив. Когда мелодия прерывается, Андрей спрашивает: — Как ты себя чувствуешь? — наверное, вопрос глупый, но ему правда важно знать, что Миша сейчас не сожалеет и не злиться. — Заебись, — Горшок откидывает чёлку на бок, облизывается и лезет на кровать к Князю, а затем ложится к нему на грудь и слушает стук сердца. Немного погодя, подтягивается ближе и странно осматривает его лицо. По-новому вглядываясь в черты, до сель казавшиеся изученными наизусть. — Парни что-то говорили о проебанной репетиции? Пиздец, это даже не каламбур. Миха интенсивно трет свой нос, который внезапно чешется, но не собирается с Князя слезать. Какие-то шестерёнки у него в голове крутятся, здравый смысл наконец является. — А что они могли сказать? Пожелали, чтоб хуй стоял и деньги были, чтоб поскорее оклемался. — Говоришь, таблетки есть? Мне нужно как можно больше. Не хочу, чтобы эта хуйня настигла меня на концерте перед толпой, — для панка позорно быть размазанным инстинктами, угашенным — почему бы и нет, но не сучьей омегой. — Думаешь, они поймут? — Горшок кусает ногти, вскидывает беспокойный взгляд на Андрея. Без уточнения ясно, что он о группе и семье. Самое страшное — если поймёт отец. — Как часто это будет? Должен быть способ как-то всё контролировать, ё-моё. — Мих, давай по порядку. Таблетки глотать тоннами не выход, они только облегчают симптомы, типа течь меньше будешь, и немного снижают риск беременности, но не на сто процентов. Течка раз в полгода, в первые пару лет не очень стабильно дата в дату, хотя говорят, что, если есть альфа, то она в норму приходит раньше. Князев думает как сказать о том, что альфы старше точно почувствуют запах незадолго до часа икс. Перехватывает руку, на которой Миша грызет ногти, и сжимает ее в своих руках. Решает, что лучше сказать как есть. — Смотри, перед течкой твой запах в любом случае будет ощущаться, особенно взрослыми альфами, может пацаны не сразу просекут, но с батей без вариантов. Горшок внимательно слушает друга (хотя, сейчас, наверное, уже неуместен этот статус, но ему сложно перенастроиться). Так вот, слушает _лучшего_ друга и тревога его понемногу отпускает, хотя даже раз в полгода оставаться в бешеной зависимости от альфы не хотелось. Свободолюбивый и приебистый был Горшенёв, что поделать, но как только Князь заговаривает о старших, Миха отстраняется и закуривает, грубо кидая зажигалку на стол, будто она в чём-то виновата. Затем ударяет подушку, бесится явно, рычит агрессивно и снова затягивается. — Блять, ну что за хуйня, ё-моё, — от едкого дыма слезятся глаза и он смотрит опустошённо в окно. Ему скорее нужны деньги. На оборудование, на пиво, на презики и таблетки, а ещё важнее — на жильё. — Как скоро твои вернутся? Кочевать из квартиры друзей в другую не вариант, остаться у Князя — не вариант. Желание спиться вдрызг — вариант, но не сейчас. — Укатили до конца августа, у матери же все лето отпуск, а батя с дачи ездит на свой завод, но он иногда приезжает проверить и денег дать, чтоб от голода не сдох, — Князев спокойно воспринимает выходки Миши, он может понять, что тот чувствует. — Ты можешь остаться у меня на время, как раз успеешь накопить каких-нибудь денег, я может чем подсоблю. Андрей не обнимает Миху, хотя очень хочется, вместо этого садится на край дивана и принюхивается со спины и довольный отмечает, что его запах ощущается сильно даже без метки, хочется заурчать, подобно зверю. — От одного до десяти насколько я пахну тобой и как долго это продержится? Надо деньги думать, где достать. Рано или поздно отец узнает, но… Пусть поздно, ё-моё. — По шкале от одного до десяти это стопудово десятка, но это только сейчас, — прикидывает что-то в уме Князь. — Если мы с тобой будем спать и дальше, то он будет почти постоянно на тебе ощущаться, если не будем, то запах слетит через недели может две, а если помечу — сам знаешь, — заканчивает Андрей свой монолог очень тихо. — Время есть, значит, — бычок медленно тлеет в пепельнице. — Не хочу пользоваться гостеприимством, но, Князь, сам знаешь, мне сейчас некуда. Горшенёв думает, что быстро надоест Андрею, ведь дольше суток он старался здесь не задерживаться. Сам знал, что не сахар характером вышел, да ещё привычек вредных вдоволь имеет, но паранойю анархиста сейчас немного успокаивали обещания и клятвы, хотя сам Миха дал себе слово: не верить ничьим словам в порыве страсти. Сейчас верить хотелось, хотя бы в часть. Миха вскидывает нервно плечами, затем тяжело вздыхает и чешет голову, от чего становится ещё более лохматым. — Спасибо, — благодарит Горшок тихо и хрипло, одновременно за всё и вся, а затем обнимает со спины, невесомо целует в выступающие шейные позвонки Князя, место для ответной метки. — А если у меня есть дикое желание тебе сейчас отсосать, это тоже дело в течке? Он итак знает, что нет. Андрей всегда был больше, чем другом. Шальные мысли всегда валялись в подсознании, ждали своего времени, чтобы прорасти и дать плоды этого притяжения. — Мих, до конца августа можешь закантоваться тут, единственное, что спать все равно будем вместе, чтобы не засрать всю квартиру, — Андрей знает, что Горшок не отличается любовью к порядку и представляет, во что может превратиться квартира, если не подпинывать этого засранца. Жить с Мишей в одном доме и делить с ним быт немного пугает, но ещё страшнее думать о том, что тот будет жить на студии или шароебится по подворотням. Он сидит и думает о том, что к разговору о метке нужно обязательно вернуться и убедить Миху в серьезности своих обещаний, если он захочет ее убрать, то сможет это сделать. От одной мысли от этого становится невыносимо, но за спиной слышится хриплое «спасибо», а губы касаются шеи, по спине Андрея пробегает табун мурашек. — Твое дикое желание мне отсосать, вряд ли является следствием течки, — Князев делает паузу, будто размышляя. — причиной скорее является моя невероятная сексуальность, — с глупым хихиканием Андрей падает в объятия и, задрав голову, целует того в подбородок. — Придурок, — беззлобно отзывается Миха и сопит, — но отрицать не буду: твой голос — это секс. Множественный оргазм ушей, — Горшенёв смеётся от сказанной чуши и чувствует себя достаточно легко и счастливо, чтобы наконец вообразить настоящий, осознанный поцелуй. Губы в губы, кончики языков соприкасаются, глаза закрыты для запоминания неповторимого мгновения. — Скажу сейчас и больше никогда не повторю, — омега набирает воздух в лёгкие и признается в откровении. — У тебя так горячо получается командовать, когда необходимо. Это пиздец. Уши и шея у Горшка красные, а сам он тянется к новенькому тексту и выдаёт мелодию, которая в кооперации со стихами Князя вскоре произведёт «бам». Хит.

***

Жить с Князем комфортно, несмотря на все прежние страхи, если не брать в расчёт сожжение двух сковородок ради яичницы. Горшок слушает чужой архив виниловой музыки, читает Достоевского, бегает по шабашкам, а группа наконец приобретает оборудование и экспериментирует со своим звучанием, но больше всего панк обожает после угара пьянки завалиться Князю на плечо. Парни не спрашивают ни о чем. Это счастливое время не долго, потому что с осенью приходят повестки. Ему и Князю. Только Горшок никуда не едет, у него «отвод» из-за сколиоза, но очевидное не скроешь: он рассказал отцу и был принят обратно. Ему помогли откосить от армии, взамен на обещание устроиться работать на заводе. На проводы Князя он не приходит. Да и навещать в казармы тоже. Только спиваться страшно начинает, уже не различает, где реальность, где сон. А отец ведь музыку его поддерживает в кои-то веки, в киоски разные на кассетах распространяет. Только мать вразумляет и вдалбливает в своего несчастного, непутевого сына к Князю съездить. Больно это бьёт самомнение Горшка, но он собирается и едет. Крадётся, узнав, что тот на карауле, а затем врывается вихрем, ураганом, захватывая его в свои объятия. Князю, наверное, кажется, что уже не связывает их ничего, трактует немного неправильно отстранённое поведение Михи, но тот все мысли служивого разом в мусорку выбрасывает. Всего двумя словами: — Я скучал, — и опускается на колени, расстегивая чужую ширинку. Сосёт с таким остервенением, что время, когда они не виделись, уже не кажется таким большим промежутком, оно мигом сжигается в лужах бензина. Горшок старается передать в этом желании, прикосновениях все недосказанное. Князь ведь всегда его понимал без слов. Когда Андрей слышит признание Миши, думает о том, что ему не нужны никакие клятвы, достаточно того, что этот вспыльчивый и свободолюбивый дурак только перед ним готов на откровения.

***

Андрей не боится службы, он боится выпасть из жизни. Выпасть из жизни группы, друзей, Миши. Он не знает как все повернется и верит только в то, что его творчество останется при нем. Встречи с Горшком незадолго до отъезда становятся редкими, у него много дел, с которыми он должен разобраться, но Князев отчаянно надеется хотя бы на то, что тот придет на проводы. Миша не приходит, Андрей до последнего всматривается в лица провожающих, так и не отыскав среди них нужного. Распределение, первые месяцы в части за много километров от дома кажутся самыми тяжёлыми. Наваливается все сразу: новый распорядок, тоска по дому, адаптация к непривычной армейской среде. Среди таких же зелёных пацанов, конечно, легче, но иногда накатывает. Андрей пишет письма домой маме, Мише, парням из группы, сочиняет стихи и рисует в тетради, много думает. Оказывается, что армейские будни способствуют рефлексии. Весной становится легче, Князев вливается и быстро зарабатывает славу местного массовика-затейника. Его определяют в состав группы художников-оформителей и актива для показательных выступлений. Все было бы отлично, если бы не Горшок сидящий занозой в сердце. Андрей не получал ответов на свои письма, звонков, ничего, от этого хотелось выть волком, но он держался, держался с мыслью, что вернувшись начистит Михе ебало и выебет. В тот вечер ничего не предвещало. Князь, как обычно, заступил в караул и готовился провести утомительно долгую ночь в размышлениях о вечном. Но, появившийся, казалось бы из ниоткуда Миша перевернул все с ног на голову только своим присутствием. Одна фраза о том, что он скучал перечёркивает все обиды. А когда омега опускается на колени и дарит крышесносный минет, Андрей улетает совсем и кончает, задушив стон укусом собственной руки. — Бля, Миха, я, либо уснул, либо сошел с ума, — бормочет он в посторгазменной неге. Сердце обливается кровью, Горшок чувствует теперь крылатое выражение всей сутью, поскольку только рядом с Князем он вновь ощущает себя живым. Нет, музыка тоже дарит крылья, да и помощь, микроклимат в семье, но всё это не то, особенно когда есть с чем сравнивать. Горе в алкоголе уже не топится, а всплывает вздувшимся утопленником и Миха мысленно благодарит свою мудрую мать. Все-таки она гораздо глубже всё понимает. Князь — родной, тёплый, такой пиздец крепкий и похудевший, но всё такой же безопасный и понимающий. Горшок смотрит снизу вверх щенячьими большими глазами, а у самого с макушки до пяток радость. Его место рядом с Андреем — аксиома. Он сглатывает сперму без остатка, немного кашляет, но не оставляет никаких следов, хотя почти на сто процентов ему это стоит усилий, но ради удовольствия Князя — мелочь. Миха глупо мнётся и достаёт из потрепанной сумки передачу из дома: соленья, колбасу, батин самогон. Затем снова срывается, прижимает к стене Андрея, по бокам руками держа, и горячо в губы дышит. Пытается забрать в себя вновь запах Князева, пусть изменившийся, но в основе — все равно его. — Я с ума без тебя схожу. Если правда крыша поехала, то мы в одной больничке, поздравляю, — он трётся и требует ласки, изголодавшийся одинокий волк без намека на чужие запахи. Дрожит от близости, боится рассвета, потому что тогда придётся отпустить и уходить. Князев будто просыпается, когда Горшок прижимает его к стене. Он понимает в каком коматозном состоянии был все это время, кажется, что только ощутив тепло Мишиного тела, услышав его голос, увидев такое родное до боли лицо, он может дышать полной грудью. Андрей обнимает и пытается огладить своего омегу полностью, шарит руками по бокам, спине, заднице, вдыхает родной запах и не может поверить своему счастью. Вот он, стоит прямо здесь, рядом, тяжело дышит и говорит невероятные вещи. Князь впивается в губы требовательным поцелуем, кажется, что ещё чуть-чуть и он взорвется от переполняющих его эмоций. — Как же я блядски скучал! — шепчет в губы, зацеловывает лицо. Он вжимается в Мишу, и отмечает, что тот стал ещё более тощим, закрадывается беспокойная мысль о том, что же пережил этот упрямец за эти полгода. Омега пахнет только собой, а это значит, что у него долгое время никого не было, а эта мысль срывает крышу. Князев запускает руки под одежду и жадно мнет податливое тело, целует и кусает шею, оставляет алые пятна засосов. — Мих, я не отпущу тебя отсюда без метки, просто не смогу… Горшенёв стонет в плечо загнанно, потому что если их услышат и застукают — по башке прилетит Князю, а никто этого не хочет, но быть тихим совсем не получается, особенно после длительного воздержания, течки без Андрея, блять, худшего состояния для Михи за весь год. — Князь, пиздец, я думал, так будет лучше и легче, но что-то нихуя, я уже видеть тебя в комнате начал. Белку ловить жёсткую, — панк не сопротивляется от слова совсем, а ещё испытывает палящий внутренности жар, а затем начинает течь. Смазка обильно выделяется при действиях альфы, делает запах Горшка ещё интенсивней. — Блять, да. Давай, я готов, ты же знаешь, — тяжёлые вздохи действуют почти гипнотически. Возможно, Миша ждал этого момента всё время. Возможно, поэтому боялся ехать на проводы, оставаясь бы брошенным на перроне совсем один. Андрей расстёгивает ремень и стягивает джинсы с Горшка, проводит рукой между ягодиц, смазывая пальцы и вставляет сразу два, ощущая тугость мышц, растягивает партнёра. Миша, опаляя горячим дыханием, просит его присвоить, цепляется за плечи, трётся членом о жёсткую ткань формы, пачкая ее смазкой. У Князя в голове ни одной приличной мысли, но он продолжает растягивать омегу, а когда три пальца свободно проникают, альфа хватает его за подбородок, влажно целует и командует: — Обопрись о стенку, — Горшок осоловело моргает на эту реплику, но поворачивается, призывно выставляя зад. От этого вида у Князя темнеют глаза, он жадно осматривает белые ягодицы и бедра, по которым стекает смазка. Путаясь в собственных руках, он расстёгивает бляху ремня и приспускает штаны, собственный член уже давно стоит так, что причиняет дискомфорт. — Резинки с собой? — наваливается со спины, потирается своим членом о мягкие ягодицы. Одной рукой оглаживает живот, другой надрачивает Мишин член. Он не любит подчиняться кому-либо, но Князю получается как-то слишком правильно. Андрей ведёт, приказывает и даже мысли не возникает воспротивиться, да и куда там: Миха и так жаждет всего на тысячу процентов. Горшок опирается на стену, прогибаясь так надломлено и глубоко, чтобы сразу, контрольным — в голову. — В джинсах… Грхх… Где-то должны быть, — с опозданием-паузой наводит Горшенёв и изнемогает от нетерпения, трётся о Андрея в полной темноте. Настоящее жертвоприношение под ликом белой полной Луны, только в этом случае — нечейности. Они станут друг другу так близки, о чем мечтали давно. — Я скоро скончаюсь, если… Блять, ты так продолжишь. И это правда, потому что он был на грани спустить в трусы ещё на коленях, а тут — восхитительные руки на плоти доводят до безумной границы. Андрей убирает руку и лихорадочно шарит по карманам джинс, искомое находится быстро. Он рвет бумажную упаковку и быстро раскатывает резинку по стволу. Где-то на краю сознания маячит беспокойная мысль о том, что тут совсем близко казармы с кучей народа, а из караулки стопудово несёт сексом и омегой. Похуй, он решит все проблемы потом, у них и так слишком мало времени. Князев хватает омегу одной рукой за бок, нелепо тыкается куда-то в шею коротким поцелуем и входит. С губ альфы срывается судорожный вздох больше похожий на стон, теснота чужого тела ощущается невероятно остро. — Миш-ш-ша, какой же ты горячий, — Андрею так хочется большего, чтобы кожа к коже, чтобы глаза в глаза, с громкими стонами, но времени на это нет. Первый толчок получается каким-то очень резким, Князь определяет это по тому, как омега под ним вздрагивает. Сдерживаться не выходит и Андрей почти сразу срывается в бешеный ритм, с жадностью впиваясь в основание шеи. Помечает. У Миши пластика не такая, чтобы выгибаться под разными углами, как змей, оттого судорога сводит то бедро, то ноги, но до чего ему насрать на это с высокой колокольни. Сквозь боль, к высшему наслаждению. Таким жадным он Князя никогда ещё не видел и не чувствовал, Михи приятно до хруста костей, потому что, правда боялся, что затянет армия Андрея глубоко в реалии обычной жизни, а Горшенёв останется снова ни с чем. Точнее, без огромного пласта своей жизни. Миха урчит довольно, затем откидывается на стенку спиной, закидывает ноги на бёдра Князя, чтобы лицо к лицу было, мысли его читает, целует глубоко и страстно: дрожит от плотной стимуляции и подпрыгивает в угоду хорошего угла проникновения. Горшенёв не беспокоится, что тяжёлый, потому что руки окрепшего в отрядах Андрея его уверенно держат, не дают упасть на землю. В последний момент, ноги у того не выдерживают и он клонится к полу, но не отпускает Горшка, а затем они кончают. Омегу пронизывает ток, с самого основания. От головокружительного, неописуемого чувства закатываются глаза. Гул в ушах заполняет всё пространство, словно подорвалась рядом шумовая граната, но даже при этой дезориентации Горшок находит в себе силу (читать: одержимость) перегнуться и закрепить результат своим укусом, который, как и хозяин, отличается своей необыкновенностью, чёткими вампирскими следами клыков. Едва разъединившись, Миха соприкасается с Андреем лбами, дышит загнанно. — Пиздец, я в тебя влюблён, — а затем усмехается, ржёт громче и шарит по карманам, доставая сигареты. — Бля, Мих, это самое лучшее признание в моей жизни, — бросает Князь и тоже весело хохочет, натягивая штаны. Он дожидается, пока Горшок вдохнет горький дым, приближается к его лицу и затягивается его же сигаретой, которую он всё ещё держит в руках. Что может быть честнее, чем курить одну на двоих? — Ты бы хоть штаны натянул, а то я за себя не отвечаю, полгода дрочу на твой светлый образ, — выдыхает Князев вместе с дымом. Он смотрит на Мишу и впитывает каждый кусочек образа. Кажется, круги под глазами омеги стали темнее, губы искусаны, взгляд немного с поволокой. Андрей не верит в то, что перед ним реальный человек, а не фантом, поэтому обнимает и прижимается всем телом, уложив подбородок на плечо. Жадно вдыхает Мишин запах, который причудливым образом смешивается с его собственным. Горшку нравится то, что они тут устроили — такой прекрасный хаос. Ему не кажутся неуместными передачки в сумке, которая благополучно валяется на полу, не стыдно за белые пятна то здесь, то там, а ещё эта сигарета, разделённая ими на двоих — знак совместности гораздо лучший, чем какие-то кольца в ЗАГСе. — Ты так говоришь, будто часто слышал признания в свой адрес, ё-моё, — Миха смущается, потому что говорить об этом ему тоже не по себе. Одно дело трахаться летом, группу вместе мутить, другое — вынести наконец за скобки действительно значимое, что до этого момента являлось лишь витающей в атмосфере догадкой. Затем, довольно растягивает губы в улыбке и подтягивает одежду на себя, зашумев молнией. — Я бы на твоём месте, жена декабриста, наоборот, смотрел и запоминал на случай, если следующая встреча будет не скорой. Когда Андрей прижимается рядом, сердце шумно бьёт по ушам, в полутьме глаза закрываются, потому что самое главное мы не видим, а чувствуем душой. Главное для Горшка — Андрей, он ломку без него ловит. Не надышится воздухом рядом. — Слышь, Андрюх, — тихо смеётся Миха, начиная рассказывать картинку, возникшую в голове, — командир взвода точняк удивится. Вот увидишь, полчасти потом на патрули проситься будут, чтобы хоть немного запах секса нюхнуть. Бля, страшно представить, как мы сейчас воняем друг другом. И это комплимент, на самом деле, потому что улыбка у Горшка искренняя, счастливая. Князев тихо хихикает над словами Миши, представляет как его сослуживцы, в надежде словить залетного омегу будут напрашиваться в патрули. Да только им ничего не светит, потому что только его любимое чудовище могло потратить целый день на то, чтобы добраться до этой дыры и провести буквально пару мгновений рядом, а потом снова уехать. Становится печально, но Андрей отгоняет эту мысль, потому что намного более важным ощущается Миха в объятиях и его путанные попытки рассказать о том как там все без Князя, рассуждения на тему будущего группы и много идей для музыки к стихам, которые ему приходили в письмах из части. Князев отмечает, что это значит. Миша читал каждое письмо и нежность пронзает его. Они болтают потом до зарева, а Миха с тяжёлым грузом на душе покидает часть, растворяется вместе с рассветом. Горшенев уходит с рассветом, а нежность к нему остаётся. Он возвращается домой другим человеком. Родители ни о чем не спрашивают, итак без слов всё понятно. У него появляется запал ещё жить, воплощать свои планы наполеоновские, да даже на репетициях с группой расходится так, что ребята в шоке переглядываются между собой, еле успевая заметки делать. Он ждёт Князя с армии, как Хатико, только внешне виду не подаёт, и корявым почерком с тысячей ошибок внутри письма в почтовый ящик носит. У группы появляются улучшенные инструменты и аудитория, которая приносит Горшку огромный успех — он наконец уезжает от родителей. Уходит с выматывающих шабашек, а ещё взгляд его становится стальным и уверенным. У него есть альфа. У них есть альбом. Есть сцена. Анархия, ё-моё. Миха выжидает время, чтобы ворваться в мир, стать легендой, но разъебывать готов только с Князем. Он ждёт его с безгрешной верностью.

***

После той ночи Андрею прилетает пять нарядов вне очереди, потому что «нехуй тут смуту среди населения организовывать и омег своих таскать», ну и теперь он рисует и ездит на показательные выступления раз в десять больше. Вроде бы все остаётся таким же: армейские будни, желание поскорее вернуться домой и Миха занозой в сердце, но в то же время все меняется. Князев сообщает родителям о том, что теперь у него есть омега, мама очень ждёт, что Горшенев заглянет к ним в новом статусе, потому что любит его ещё с первого знакомства. Письма от Горшка приходят с завидной регулярностью и каждый раз заставляют по-дурацки улыбаться и бежать писать ответ. В итоге, к концу службы, среди «духов» Князь слывет глубоко замужним человеком и почти каждый хочет посмотреть, как же выглядит человек, похитивший сердце их местного поэта. А альфе не до шуток, потому что кажется, что сердце реально похищено кареглазым панком. Все внутри клокочет и выкипает, в сухом остатке получаются стихи, которые заполняют собой тетради в клетку. Последняя неделя перед дембелем тянулась целую вечность, Андрей представил все возможные варианты того, как пройдет долгожданное возвращение домой и ощущал предвкушение, напополам со страхом. Когда поезд подъехал к перрону, он с жадностью всматривался в толпу встречающих, как при отъезде, выискивая родное до боли лицо.

***

В толпе из встречающих девушек, матерей да отцов с братьями, Горшенёв чувствует себя странно. Будто не вписывается в эти реалии всеобщего обычного счастья, но он здесь не ради них. Он здесь ради него. И так ведь пропустил проводы, но тогда можно было хотя бы оправдаться перед собой, сейчас это не прокатит. Миха топчется около синих потрескавшихся лавочек и курит, ходя из стороны в сторону. Даже не понимает сначала, что его окликают. Оказывается, мать Князя узнала лучшего друга сына, решила заговорить. Горшок мнётся, сразу сигарету тушит и выкидывает, чтобы ветер дымом на женщину не гонял. Уважение к родителям Князя у него было таким же естественным чувством, как голод или жажда. В конце концов, они действительно были хорошими людьми. — Здрас’те, простите, как вы? — Миха в глаза почти не смотрит, теребит бесячий заусенец на пальце и лишь изредка кидает взгляды на чету Князевых. Интересно, Андрей уже говорил, что связывает теперь их не только дружба и группа? Горшенёв не представляет, насколько их связь очевидна, а когда мать кладёт нежную руку на плечо панка и приобнимает, вздрагивает испуганной псиной, а видит лишь любовь и космическое принятие. Они уже давно приняли его в свою семью, для этого не нужно много слов. На перроне с остановившегося поезда высыпается толпа парней в форме, сразу сумки бросают, к родным бегут. Горшенёв глубоко вдыхает воздуха побольше и натягивается, словно настраиваемая струна. Князь сначала видит родителей, мать бросается обнимать и целовать сына в щеки, хлопочет что-то по-женски, а когда все приветствия соблюдены, Миха из тени толпы выходит вперёд. Бросает вызов с усмешкой, руками в карманах кожанки: ну, смотри, ты, придурошный, вот, я пришёл. Ждал? А затем сокращает расстояние резво, поддаётся вперед и жадно целует того под чьей-то свист. Как выясняется, сослуживцев Князя. — Ну, ма, ты чего? — Андрей обнимает маму, которая кажется особенно хрупкой в его объятиях, и улыбается. Он жмёт руку папе, сообщает, что хорошо доехал и даже вроде бы ничего не потерял. И наконец-то в толпе он взглядом цепляется за такое любимое лицо. Миха смотрит как всегда с вызовом, потому что на самом то деле чувствует себя не на своем месте, в этом Князь уверен на все сто. Поэтому ещё более удивительным становится страстный поцелуй на виду у всех, почти как в кино, кто-то даже свистит. Андрей немного теряется. — Че, с приездом домой, ё-моё, — кидает небрежно Горшок, отстраняясь и прячется за отросшей чёлкой: смущён жутко. Впервые так открыто перед всеми свои слабости демонстрирует, уязвимость рядом с Андреем. — Мих, наконец-то я дома, — Князев делает что-то совсем по-девчачьи сопливое, прижимает панка назад к себе и целует того в покрасневшую от смущения щеку. — Княже, теперь я понял, что ты имел в виду, когда говорил, что такого счастья, как у тебя, нам не светит, мол, все зубы себе переломаем, — весело комментирует Кореец, бывший сослуживец. Его перевели к ним в часть уже ближе к концу службы и они вроде даже сдружились. — Кореец, то есть Гоша, с мужем твоим служили! — парень протягивает руку Михе. Андрей весело хохочет и ждёт, что тот скажет на это приветствие. — Миха, — лаконично представляется панк и крепко жмёт руку. Затем с прищуром смотрит, что-то в словах Корейца ему ухо режет, а потом резко оборачивается к Андрею. — Охуел? Извините, — все-таки родители рядом. — У него глаза бешеные, словно у героев их песни, когда они узнали, что съели жену конюха. На минуту кажется, что сейчас Горшок психанет и сбежит с перрона куда подальше. — Где кольцо, Муж? С бриллиантами давай, вынь да положь, ё-моё, раз такая пляска, — он смотрит серьёзно в лицо Князя, а затем не выдерживает и сгибается вдвое от хриплого смеха. Всем вокруг итак ясно, что все эти обычные социальные ярлыки явно не про Горшенёва, оттого образ Михи с огромным драгоценным камнем на безымянном пальце кажется диким. Князев безумно рад всему, что происходит. Когда Миша требует кольцо с бриллиантами, он думает о том, что готов достать ему хоть луну с неба, только бы и дальше видеть его рядом, но ничего на эту реплику не отвечает, лишь хохочет вместе с пацанами. — Ты это, Гош, заходи к нам на концерты, если че. Музыку нашу послушаешь, друзей приводи. Мы сейчас обороты начнём набирать, успей застать восход звёзд настоящего рок-н-ролла. Понимаешь, да? Горшок мастерски приседает на уши сослуживцу Князя, этот талант у него с рождения в одном месте играет, вместе с неповторимой харизмой. Прощание с солдатами растягивается в итоге на полчаса или час, родители смотрят на все с пониманием и ждут Андрея и Мишу. Горшенев вынужденно крутится рядом с альфой и неосознанно привлекает всё новых желающих поболтать с Андреем, и заодно посмотреть на его музу, приглашает всех познакомится с будущими легендами русского рока, на их концерты. Князев откровенно залипает на свою пару и кажется немного невпопад отвечает на вопросы парней, потом скомкано прощается и жарко шепчет по дороге до машины родителей Михе на ухо: — Давай сразу к тебе, я очень соскучился.

***

Они просыпаются где-то к обеду, заезжают к родителям Князя ненадолго. Андрею нравится наблюдать за тем, как Горшка обхаживают у него дома, смотреть, как тот немного теряется и его щеки периодически заливает румянец из-за того, что мама называет его Мишенька или треплет по голове. Во-первых, это очень смешно, из панка-анархиста в «Мишеньку», во-вторых, это кажется до жути правильным. Когда они едут к чете Горшеневых становится не до смеха, потому что ему кажется, что Юрий Михайлович уничтожит его одним взглядом. Но все проходит даже лучше, чем он представлял: получается не облажаться перед старшими Горшеневыми и вместе посмеяться с подколов Лехи. В конечном счёте, они заявляются к парням на репетицию, где Горшок полностью сбрасывает с себя амплуа домашнего Михи, на его место приходит разъебывающий голосом и энергетикой анархист. Резкость чёрных глаз, без намека на нежность, полный драйв настроения и безумства. Горшенёв заполняет собой всё пространство, жадный до внимания зрителей на сцене, временами душит остальных музыкантов, но выкладывается на полную. Завалившись на репу, Андрей понимает, как дико скучал по их миру, их музыке. Он чувствует себя более, чем на своем месте. Огнем, который горит в Михе, можно сжигать города, и Князев знает, что должен сделать все, чтобы тот светил ярче и обжигал сильнее. Наконец перейдя в клуб побольше, КиШу есть, где оторваться. Их популярность набирает обороты, а треки попадают на радио. Первый клип, небольшой тур — наконец то, к чему они стремились. О чем мечтали. От долгожданной славы и рок-н-ролла у Горшка начинает ехать крыша, он бесится в двое больше обычного, потребляет спирт чаще, чем воду, крушит мебель, за что платит из собственного кармана. Миха избавляется от денег так принципиально мастерски быстро, что парни разводят руками. Первая популярность кружит голову. Андрей и сам в какой-то момент поддается этому чувству полета, принимает успех как должное, но потом остывает, в нем снова просыпается безумие поэта-демирурга. Хочется взять новые вершины. А вот Михе срывает голову, он в полной мере пытается реализовать девиз «живи быстро, умри молодым». Все чаще он Горшок, а не Миша. Пусть это звучит странно, но для Князева есть очень четкая грань между двумя этими сторонами одного человека, и он старается сдерживать ту, которая безумнее. Иногда Андрею хочется, как бабочку поймать Миху и засунуть под стекло, чтобы он не мельтешил, но понимает, что статичность потушит его искру.

***

Один из первых крупных туров проходит без сучка и задоринки. Все идёт плюс-минус по плану и Андрей расслабляется. Когда во время концерта он чувствует резкий запах, воздух вышибается из лёгких. Миха уходит со сцены, а Князь поет ещё одну песню и объявляет внеплановый антракт с охуительными соло и импровизациями от группы, благо парни, переглянувшись, быстро подхватывают его идею. Князев костерит себя, на чем свет стоит, пока бежит до гримёрки, как он мог проморгать Мишину течку? — Тише, тише, я тут, — Андрей хватает ослабевшее тело и прижимает к себе, знает, что партнеру сейчас необходимо одно его присутствие. — Мих, отменяем нахуй концерт. Наверное, секс — это единственное, где Горшенёву важно, чтобы Андрей был на первом плане, чтобы его Альфы было много. Иначе эту клокочущую жадную чёрную дыру внутри просто не заткнуть, засосет внутрь всё беспощадно. — Шоу должно продолжаться, блять, ты понимаешь, Князь? — даже в этой безумной ситуации Горшок ведёт себя куда страннее. Его всего трясёт изнутри, однако таблетки делают своё дело — смазки меньше и живот не скручивает до жалких хрипов. — Мы с тобой сейчас ебёмся, выходим на сцену, ё-моё, отыгрываем всё как надо, — омега льнет к Андрею и прижимается так, что между ними почти никакого расстояния, — а дальше делай, что хочешь, ё-моё. Панк не опозорю, — уверенно и уперто стоит на своём Горшок, хрен переубедишь твёрдолобого барана такого. — Времени мало, — торопит этот хриплый из-за желания голос. — Пожалуйста. Горшку всегда с треском эга даются просьбы, что уж говорить о мольбе, но Андрей всё ещё является тем прекрасным исключением, который способен их слышать. А ещё видеть все уязвимости внешне сурового, пугающего и непробиваемого анархиста. Глаза напротив затягивают, уязвимость партнёра подкупает и распаляет. Князев, не долго думая, выполняет просьбу Михи и вдалбливается в тело омеги. Они не целуются, Андрей действует более жёстко, чем обычно, отчасти из-за злости на самого себя, но не забывает об удовольствии Горшка и доводит того до разрядки. Миша кончает, сжимаясь, и Андрей тут же следует за ним. Злость не проходит, клокочет внутри, легко выдаётся дерганными жестами и нахмуренными бровями. Он подаёт Мише штаны, ждёт, когда тот оденется. — Пошли, панк, там парни за нас отдуваются, — берет едва успевшего натянуть штаны омегу за руку и тащит на выход из гримёрки. Перед сценой, в кулисах, целует жадно и жарко. Собственнические инстинкты вопят о том, что _его_ омегу сейчас могут видеть сотни глаз, ему кажется, что Мишу пожирают глазами. Князь не в силах совладать с собой — бесится на сцене больше, чем обычно, привлекает все внимание на себя. На чистой злости и ревности делает странные вещи, ведёт себя так, будто на сцене он один. В какой-то момент даже ловит на себе очумевший взгляд Горшка и ошалело ему подмигивает. Омега возвращается в состояние встречающего на перроне, смущённо улыбается, то ли извиняясь, то ли наоборот, пиздец как гордясь Князем от всей души. Вступать в соревнование за зрительское внимание с ревнующим альфой — себе дороже, но Горшенёв и не собирается. Наматывает провод от микрофона себе на руку, наблюдая заворожено за этим представлением, а животные инстинкты только сильнее распаляются. Приходится отойти в тень, чтобы не застонать в микрофон на сцене. Князь — охуенный альфа, его альфа. Горшок не видит ничего, кроме Него. После выступления, возвратившись в отель, с готовностью принимает коленно-локтевую, а затем, как и обещал, полностью подчиняется каждому ебаному слову Князя. Внутри счастливо стонет и хрипит довольная оказанной чести омега. — О. Мой. Бог. Князь, бля, — с каждым толчком вырывается вслух по слову. Миха совсем не скупится на грязные ругательства во время секса, но Князя он готов назвать Богом, уверовать, несмотря на непрошибаемый атеизм. Кажется, что ночь пролетает в одно мгновение, засыпают они лишь под утро, уставшие и, кажется, бесконечно влюбленные. Днём они заказывают целую тележку всякого вредного и вкусного. Мишку тянет на клубнику жёстко, он почти готов за неё драться, к вечеру уезжают в следующий город. Откатав тур, панки возвращаются домой совершенно без сил. Слишком много энергообмена совершили, да в пьянках поучавствовали. Миха вообще в последний день отравился, весь бледный сидел в автобусе, тошнило его как никогда. Балу тихо шутит, когда Горшок в очередной раз проблеваться выскакивает: поздравляю, мол, Князь. Скоро отцом станешь. Конечно, это только шутки. Только Андрею от них нихуя не спокойно. В Питере омега совсем пропадает. Не выходит на связь, на репетициях не появляется. Мать и брат тоже в тревогах о близком: в первый день только дома заявился, обнял всех и исчез. На съёмной квартире его тоже нет, сколько не стучи и не звони. Зная Горшка, всё эти звоночки были явно не к добру. Он либо загнался в очередной раз и готовится умереть как-нибудь постраннее или обзавёлся огромными проблемами, решил, что справится сам, но на деле не выгребает. Андрей дико бесится, но в первое время к омеге не лезет, мало ли, что творится в его буйной головушке. Вообще гложет немного детская обида, почему это Миха просто берет и исчезает, когда ему удобно? Неужели так сложно предупредить о том, что ты хочешь выгулять своих чертей и побыть в одиночестве? Тревожится он начинает тогда, когда Татьяна Ивановна звонит ему спросить о том как там Миша. Горшок мог пропускать репы и раньше, но вот заставить матушку волноваться никогда. Князев подключает к мозговому штурму группу, так как все возможные методы поиска пропажи, которые пришли к нему в голову, уже исчерпали себя. Яшка подкидывает дельную мысль. Сам Андрей со своей деятельной натурой даже не подумал о том, что можно просто тупо сидеть у подъезда пока что-то не произойдет. Протирать штаны целые сутки под окнами не самое веселое занятие и отойти толком некуда, не получается и заняться особо нечем. Однако, упорство альфы было вознаграждено, в окне горит свет, а это значит, что теперь Михе никуда не деться. Быстро он поднимается на нужный этаж и начинает трезвонить в двери, на звонок ожидаемо никто не откликается. Тогда Князь начинает тупо тарабанить в двери, с нервозностью Миши это должно сработать. И правда, происходит чудо. Сначала слышатся шаги, которые замирают у двери, возможно в надежде, что посетитель все же уйдет, а потом приоткрывается дверь и выглядывает лохматая голова. Осунувшееся лицо и сероватый цвет кожи, нахмуренные брови говорят о не самом лучшем состоянии панка. — Нашлась пропажа, — с облегчением и раздражением выдает Андрей. — Миш, может впустишь? Я тебя тут целый день караулю. — Это, прости, что не появлялся долго, ё-моё. Обмозговать кое-что надо было… Важное. Ну, на самом деле, это…

***

По приезде домой Горшок своё отравление ни с чем сверхъестественным не связывает, но когда тошнота не проходит уже несколько дней, это немного расшатывает без того впечатлительную психику. Он решает, что во всём виновата алкогольная кодировка, поскольку из трёх одна, наверное, должна была сработать и чтобы проверить это, пьёт сутки напролет. Тошно, грустно, но не то. Миха тщательно старался избегать больниц, поскольку медики в белых халатах всегда навевали на него нервозность и паранойю, но в этом случае сбежать не удалось. Ужасно то, что взвинченного Горшенёва без объяснения ведут в кабинет УЗИ, а затем показывают снимок. Груз моральной диллемы ложится на плечи омеги ебучей скалой. На одной чаше весов анархия, безумство, секс, алкоголь, рок-н-ролл, свобода, а на другой — крохотная жизнь внутри, семейный очаг, уютные брынчания гитары около камина на их даче, мамины закатки, детские игрушки, а самое главное — Князь. Альфа, которого он держал сейчас от себя на расстоянии, в неведении, ему был необходим при этом судьбоносном решении, как никогда. Встретиться с ним — страшно, не встретиться — ещё страшнее, но проблема решается сама по себе. Андрей стучится, рвётся внутрь. Сбегать от него теперь точно не вариант, да Миха и не хочет.

***

«Я в положении» как-то звучит глупо. В положении идиота, скорее подошло бы. «У нас ребёнок будет» — да ни-ху-я, может не будет никого. Или нет уже, если сильно значения физическим процессам внутри не придавать. Миха не находит ничего лучше, чем просто снимок с УЗИ показать. Края тела еле проглядываются. — Вот, короче. Думаю, что делать с этим. Кусает свои губы, а затем нервно складывает руки на груди и выразительно смотрит на Князя. Его бьёт крупная дрожь, но на этот раз от страха. Картина мира Михи опять под угрозой, глаза такие же испуганные и безумные, как в самую первую течку. Князев тупо пялится на снимок перед ним, на нем виднеются контуры чего-то не очень понятного, но очень маленького. В голове со скрипом крутятся шестерёнки и, когда до него доходит суть происходящего, его как будто окатывает жаром. Он не знает куда себя девать от навалившихся на него нежности и любви. Возможно, сейчас он выглядит как настоящий идиот, но контролировать мимику не получается совсем. Он кидается к Мише и крепко его обнимает. — Бля, Миха! Я же это. А ты вот оно как! Мы же теперь совсем!!! — он стискивает ничего не понимающего омегу в объятиях. В голове какой-то непонятный гул, слишком много мыслей. Он напридумывал себе кучу всякой ереси за эти дни от того, что Горшку надоел до того, что Миха при смерти валяется где-то на точке с питерскими панками. И сейчас все эти догадки и домыслы разбиваются о мысль, что у них появилось что-то бОльшее, чем они сами. Князев улавливает, что Миха не выглядит счастливым, возможно он не хочет этого ребенка или не хочет его от Андрея. Становится страшно, альфа правда готов на уговоры, лишь бы получить возможность увидеть этого малыша рядом, увидеть их продолжение. Он не может перестать обнимать Горшка, не размыкая рук, немного отстраняется: — Я не знаю, что происходит в твоей буйной голове, но, знаешь, это, блять, ебаное чудо и я готов голову дать на отсечение, лишь бы ты позволил этому чуду случится! От чего-то Миху пробивает на слезы, он тихо всхлипывает и жмётся к Князю, чтоб его, папаши нерадивого. Сильный, надёжный голос и запах успокаивают. Не колоссально, конечно, просто на время. Внутренний конфликт Горшка никуда не девается, он дёргается от Андрея в сторону, затем смотрит смешанно, зрачками в зрачки. — Голову не надо, она ещё пригодится, но, сука, Князь! Ты хоть понимаешь, насколько это смешно и неправильно? В нашем образе жизни не место чему-то… Чему-то… Настолько хрупкому, ё-моё! Я буду хуевым отцом, на самом деле. Может, нажрусь и с дуру арматурой начну махать, ты ж знаешь, на самом деле, иногда я не в адеквате полном бываю. Блять, а группа, музыка? Куда это всё? Как парням объяснить-то всё. «Горшок не едет в тур, потому что он теперь домохозяйка около плиты?» Что дальше, Андрюх? Вязание крючком и вечера около телика на пару с «Кармелитой»? Пиздец, на самом деле. Мрачный силуэт с тяжёлыми думами вырывается кое-как и начинает ходить по квартире туда-сюда, а в голове уже мысли, где взять бы коляску да кроватку нормальные. Гормоны, мать их. На самом деле, может, если постараться… Анархию, панк и семью всё же можно как-то попробовать совмещать… Конечно, без Князя это не выйдет, дохлый номер. Только он и не против так-то. Вон как обеспокоенно смотрит, от новости даже дар речи потерял. — Миха, что смешного и неправильного в том, что ты станешь папой? Это пусть другие думают, что панк и анархист не может быть любящим отцом и мужем. А ты, как настоящий панк должен понимать, что сама суть этого движения ломать шаблоны и устои! — Андрей замолкает, возводит взгляд к потолку и продолжает: — Ты будешь не один, понимаешь? Я никогда не ждал и не буду ждать от тебя смирного сидения дома у плиты, чё за хуйня вообще? Твоя суть в том, чтобы гореть и разъебывать. Я не могу представить лучшего отца для своего ребёнка. Я знаю, что ты будешь зажигать в нем любопытство, научишь его гореть ярче любой, блять, звёзды, быть сильным и смелым, не бояться быть собой, в конце концов! Наша с тобой жизнь — это музыка и группа, но кто сказал, что в эту жизнь не может ворваться что-то новое? Кажется, Миша замирает и начинает его слушать, поэтому Князев продолжает свой спич: — Мы всегда можем взять перерыв для того, чтобы сделать новый альбом. С ребёнком ездить по турам будет сложнее, ты будешь продолжать творить всякие безумные вещи, я буду психовать и боятся в два раза больше, но мы вывезем, слышишь меня? Потому что у нас будет то, что намного больше, чем ты или я по отдельности. В конце концов всегда можно найти няню или попросить помощи у предков. Наш с тобой сын будет окружён самыми любящими и самыми необыкновенными людьми и событиями. Просто доверься мне, ладно? Я не оставлю тебя, какой бы пиздец не случился. При каждом весомом и тщательно пережеванном аргументе сердце омеги проваливается куда-то ближе к животу, делает тревожное сальто и возвращается на место. Горшок смотрит на Князя через плечо, затем медленно поворачивается всем телом. В самую первую течку он молил его себя пометить, но Андрей ценил свободу, его взгляды, поэтому дал время… Дал выбор, что же делать дальше. Тогда мыслей было много и одновременно почти ничего, поскольку Князев был один единственный человек, с которым Миха представлял как-то будущее. Оба импульсивные, но в разных местах, оба безумные, но в разных вещах, оба влюблённые друг в друга, но это… В одних плоскостях. Альфа так красиво и искренне верил в их будущее, вклад в искусство, что Горшенёв тоже также захотел. Его переживания стали просеиваться сквозь призму реализма и любви Князя, а это смягчало любые условия и вбитые загоны. Миха кивает задумчиво Андрею головой и смотрит в одну точку. — Мы самые ненормальные неформалы из всех, но знаешь, на самом деле… Я хочу попробовать. Попробовать вложиться всей душой в это дело. Ты, я, Леха, мама, твои предки. Да, если подумать, всё можно пережить и обыграть. Показать всем ебанатам, как правильно детей растить, в свободе и любви, ё-моё. Будем самыми безумными родителями, да? Порвём жопы всем шаблонам, которые пиздят что-то за углами. На собственном примере покажем, кто такие панки и что значит жить в анархии, ё-моё. Миха подхватывает данные Князем искры, распаляется весь в этой идее и уверенности, а потом загорается ясным жарким племенем решимости и кажется, что даже тёмная коммунарка озаряется его аурой. — Я доверяю тебе, — правда. — Всегда так было, — факт. — Я люблю тебя, — истина. Любые проблемы кажутся несущественными, потому что у Андрея есть сто и один универсальный ответ и решение. Они вдвоём — неведомая дополняющая сила, а значит, всё точно будет хорошо. Самое время скрепить это осознание поцелуем. Миха хоть и прятался от всего мира, но по своему альфе неимоверно скучал. — Бляяя, Князь, это что, теперь в ЗАГС переться оформляться? — Горшок резко хлопает ладонью по своему лбу с досады. Сколько сразу мороки представляется, с документами этими, с оформлением отпуска творческого. С поиском нового жилья и обдумыванием чп разного рода. Короче, всего этого бесячего. — Иногда мне кажется, любить сильнее уже нельзя, блять! Но ты каждый, сука, раз открываешь для меня новые грани, — когда они разрывают поцелуй, и Горшок хлопает себя по лбу, говоря о ЗАГСе, Андрей невольно заливается смехом. — Мих, поверь мне, единственная проблема здесь — это вопрос смены фамилии, — хихикая отвечает Князев. — Князев Михаил Юрьевич, ну звучит же, а! Когда Князь говорит о смене фамилии, Горшок выпучивает свои глаза, словно такое простое явление открывается ему впервые. Два Князя на сцене, ну уж нет, бред какой-то. Миха очень эмоционально реагирует, но так как слов не подобрать, то получается пока только жестами. Он вертится пару раз вокруг своей оси, потом опять ладонью накрывает свой лоб и глаза, опускает ниже, на приоткрытый рот и начинает даже немного заикаться. — Вот, блин, ни-ху-я подобного! Оставь мне мою фамилию, говнюк! Где хваленое панковское равноправие? Требую двойные! Да, длинно, зато честно! — Омега так возмущается, будто кто-то очень нехороший покусился на святое, честь и достоинство, на взгляды. Со стороны, конечно, выглядит всё пиздец как комично. — Обещаю, если сменишь мне фамилию на свою в тихую, я ночью найду топор и вскрою твою черепушку, съем мозги десертной ложечкой, а из черепа соображу кружку. Он пыхтит, возмущаясь, но, конечно, не всерьёз. — Князевы-Горшеневы, получается? — он прикидывает что-то. — Назови меня дураком и фетишистом, но мысль о том, что ты будешь носить мою фамилию дико заводит, — ухмыляется Андрей и пару раз двигает бровями. Видит, что глаза Михи ещё больше округляются и громко хохочет. Вообще смущающийся и возмущенный Горшок не вызывает в голове ни одной приличной мысли, потому что выглядит так классно и кажется невероятно родным. — Абсолютный дурак, жуткий фетишист, — ворчит Мишка, скрещивая руки на груди. Мастерски делает вид, что злится и вообще глубоко оскорблён. — Но мой, — добавляет тише, и с мягкой улыбкой. — У тебя лицо счастливого телепузика, — наконец подходит ближе омега и садится на его колени. Устало склоняется, чтобы лоб ко лбу. Тяжело закрываются веки, поскольку за последние дни Горшок чего только, нахрен, не пережил. — Твой, — сказанные слова бальзамом разливаются по сердцу. Так приятно и тепло от этого «мой». Если он сейчас не перестанет так глупо лыбиться, Горшок точно решит, что Княже повредился головой. Наконец наступает какая-то уютная тишина, омега закрывает глаза и вырубается, должно быть, от колоссального напряжения. Князь обязательно вытащит его позже на прогулку, к солнышку в объятья, чтобы выгулять нерадивого недо-вампира. Миха виснет на нем, как обезьянка, и совсем не чувствует, когда его укрывают и ложатся рядом. Потом они пойдут в магазин за бутербродами, поиграют на гитарах и обязательно займутся придумыванием плана по поиску жилья, но это всё потом.