If this was meant for me, why does it hurt so much?

      Каждый открытый участок кожи болел из-за пронизывающего ветра, который резко поднялся совсем недавно. Он еще выше поднял воротник своего пальто, упорно продолжая идти вдоль морского берега. Губы совсем иссохли и потрескались, в уголках глаз скопились небольшие слезинки, которые щепали чувствительную кожу, волосы совсем спутались, казалось, если присмотреться поближе, то можно даже было бы увидеть в них пару крупинок песка, которые легко поднимались с пляжа.       Погода совсем не располагала к ночным прогулкам, особенно у берега, но это не мешало ему уже который час здесь блуждать. Проходя только ему известный маршрут, он наотрез отказывался возвращаться домой. Подняв голову, он встретился взглядом со слабым светом ночного города, расположенного на вершине холма. К нему вела небольшая тропинка, покрытая каменными плитками. Сквозь них прорастала трава, кое-где камни совсем были поглощены мхом. Чем ближе к городу, тем тропинка становилась все шире и аккуратнее. Кое-где на пути можно было даже встретить небольшие статуи, изображающие священных животных, которые тоже обросли зеленью и цветами. У него не было никакого желания сейчас снова встречаться с мордами животных, направляясь в город. Более того, сама мысль о дороги обратно заставляла его скривиться. Хотя, возможно, это было из-за морского ветра, который все не унимался. Отведя взгляд и тяжело вздохнув, он устремил свой взор в море. Воды совсем разбушевались, и волны практически доставали до его ботинков, хоть он и стоял на приличном расстоянии от берега. Несмотря на все это безобразие (или ужас, как сказали бы многие) он наконец-то чувствовал покой. Смотря в пустоту, в бескрайность, он понимал, что то, что находится на вершине холма, назвать домом он не может. А больше у него пристанища и не было. Там, вдалеке, мог где-то находиться укромный уголок, то место, где он смог бы зажить свободно − начать все с чистого листа, без сожалений. И тогда бы знакомые улицы не приносили боли, знакомые люди не смущали и не пугали.       Но смотря в то место, где соприкасалось серое небо и еще более серое море, в его голове бессчётное раз проносилось стихотворение из «Манъёсю»: Грустна моя дорога на земле, В слезах и горе я бреду по свету. Что делать? Ведь нельзя мне улететь: Не птица я, и крыльев нету!       Глаза защипало еще больше, то ли из-за злого ветра, который все не успокаивался, то ли из-за своих же мыслей. Прижав ладони к глазам, он со всей силы начал их тереть, будто хотел всю тревогу, грусть и одиночество впихнуть куда-то обратно, глубоко внутрь себя, не позволяя им вырваться наружу и окончательно разодрать и его тело, и его душу. Он осознавал, что своими же мыслями убивает себя. Но не думать значит не жить, а этот процесс, к сожалению, остановить он не мог. Каждый его шаг, каждый его вздох и взгляд сопровождался с тяжелой рукой печали на его плече. Она шла за ним по пятам, словно верный пес, только лишь не виляя хвостом.       И что же делать? Смотреть на вершину холма противно, а в море – больно. Он стоит не нужный ни тут, ни там; без места и тут, и там.       «Войти бы в море, да закончить бы все это. Хочу отдаться на волю моря, чтобы оно сделало со мной, что угодно: хоть утопило, хоть швыряло о скалы, хоть выкинуло на чужой берег – неважно. Хотя бы раз я хочу не нести ответственность за себя.» Да вот только на нем пальто друга, которое он одолжил неделю назад, а дома книга, которую стоило бы вернуть в библиотеку. Казалось бы, если хочешь умереть, то ступай, навстречу шторму и волнам. Но эти мелочи в виде пальто и книги, в виде бытовых обязанностей и долга, что лежат грузом на душе, не дают ступить и шагу более. Смотря вдаль, он и впрямь понимает, что смотрит на недостижимое. По крайней мере не сейчас. По крайней мере не тогда, когда море кажется недовольным. Возможно, стоит сюда прийти позже, когда воды будут более гостеприимны и примут его, как давнего друга, с теплыми и мягкими объятиями.