О грешный божий мир

Человеческие души слишком нежные, слишком хрупкие, а их жизни такие до жалости короткие, что начинает казаться, словно их и вовсе нет. Душа падает каплей крови на невинные бархатные лепестки лилий, течёт к самому стеблю — стержню всего живого. Но все живое могло бы сохранить свои силы, если бы стержень не был вырван мозолистыми, израненными и грязными руками, которые в белоснежных перчатках подписывают приговор на смертную жизнь. Может быть, там, где земля невинна, а цветы не тронуты, и хранится жизнь в целых, совершенно наивных и детских надеждах, и есть нечто такое умиротворенное и долгое, покрытое слезами непробиваемой вечности. Там, где когда-то сияло солнце, могли остаться лишь осколки времени и, возможно, чьей-то жизни, преодолевшей миллионы световых лет, ища путь к возвышенному, такому божественному и лицеприятному обману. Моракс хотел бы понять, что говорит это невесомое и не ощущаемое существо у него за спиной. Его слова — ветер; они не падают, словно их бросили, они летят, задевают мочку уха, шепотом и горячим дыханием скользят по разуму, врезаются в самые мысли и заставляют бесконтрольно бояться, будто бы и не просто это слова. Тому, что Венти часто говорил, Моракс редко придавал значение, но те вещи, которые были сказаны Барбатосом, являлись грубейшей истиной, хватающей за шею и сдавливающей её до помутнения рассудка, словно змей-искуситель, пытающийся придать греху настолько порочную, что уже кажущуюся невинной, душу. — Моракс, прислушайся к ветру, попробуй дотронуться до его слов, будто бы он материален, — еле слышно Барбатос приближается к Мораксу со спины, опускается на колени и накрывает бархатными ладонями чужие глаза. Легкое дыхание обдаёт еле напрягшуюся шею, а вес тела Барбатоса ощущается на спине. — Что ты слышишь? Моракс тянется к тонким запястьям, которые закрывают взор на возможные источники звука, чтобы аккуратно стянуть их и осмотреть местность и нечто, что кажется слишком легким и неподъемным одновременно, ещё раз. Ему не позволяют. Резко похолодевшие пальцы Барбатоса переползают к его локтям. Моракс перекладывает собственные ладони на плечо Барбатоса и легонько давит. — Представь, что ты слеп, — Барбатос раздраженно приподнимается, все так же, обнимая, удерживая глаза Моракса закрытыми, — что ты напрочь лишён зрения. Пока ты слепнешь от собственных мыслей, ты не оглохнешь, но стоит тебе позволить прошлому мерзко кричать, то глаза тебя уж не спасут. Ты знаешь, что я говорю, но отказываешься воспринимать. Хочется, чтобы переменившийся холодный ветер снес цитадель липкого прошлого, не оставив ни единой его капли. Моракс снова чувствует страх (он уже не боится принять его). Страх не за город, людей, друзей, умиротворённую жизнь, а за себя. Моракс чувствует, как эрозия давит на душу, пуская на ней мелкие, но глубокие трещины. Больно, наверное, но ледяной фарфор бледной кожи не чувствует. Память встаёт поперёк горла, не позволяя вздохнуть. Страшно, беззащитно, но снова тепло. Венти опускается на колени, перебирая руки на шею Моракса и укладываясь головой на его спину. Моракс слышит тяжелое и будто бы болезненное дыхание. Открывать глаза совестно. Лёгкий поцелуй чувствуется на мочке уха, переходит на шею и разбивает миг нежности воспоминаниями. Кровь. — Если кровь смешать с сахаром и людскими мечтами, то оттенок железа увянет и станет походить на солнечную сладость одуванчиков; потом это можно нагреть и добавить невинных детских слез, тогда кровь не свернётся и можно будет пить глинтвейн, который согреет душу в канун рождества,— Венти облокачивается на подоконник, держа в руках бокал. Быть может, и вся вода под взглядом божьим станет вином? По крайней мере, пока вина не доберётся до разума. «Жизнь бывает слишком переменчива и неправдоподобна. Она кишит лицемерием и ложью и является картиной, затягивающей в свою истину выцветшими красками и никому не известными персонажами, глаза которых светятся каким-то очаровательно хитрым огоньком. Люди стремятся создать ценность тому, что давно утратило себя. Их жизни стали настолько плоскими и безрассудными, что ныне они лишь глупо пытаются придать объема и кислорода в бездыханные судьбы» Венти отталкивается от подоконника, вставая на пятки, и уверенной походкой движется к задумавшемуся Чжунли. Обнимает так нежно, так мягко, что Чжунли уходит далеко от своих мыслей, чтобы насладиться легким рождественским вечером. — Боги имеют такую ненасытную любовь к алкоголю, потому что у него такой же терпкий вкус, как и у крови. Алкоголь так же дурманит разум — бьет в самую душу, согревая тело изнутри и восполняя голод. Барбатос тяжело дышит, судорожно ища затуманенными глазами наглые руки на своём теле. Он выгибается с тихим вдохом, когда робкий ручеёк крови окантовывает особенно чувствительную внутреннюю часть бедра. Сухие губы тянут рваную темно-красную линию до колена, грязно обрисовывая фарфоровую кожу бесформенными узорами, пока бархатистые ладони то поглаживают мягкие бёдра, то щекотно пробегаются по талии. Моракс делает глоток из золотого кубка и, оставляя мелкие капли крови на чужом животе, тянется к покрасневшим губам, одаривая их сначала горячим дыханием, а после — привкусом железа и легкой медовой сладостью. Кровь стекает по подбородку к шее, заставляя Венти беспомощно перебирать песок и жмуриться, пока на мочке его уха оставляют красный мажущий поцелуй. Моракс скользит губами по крылу, пачкая перья, и резко отстраняется, чтобы снова отпить из кубка. Возвращается к лицу Барбатоса, не отпуская кубок, и заглядывает в глаза, опыленные пьянящей дымкой. Целует глубоко, отдавая всю кровь и вызывая желание задохнуться от сахара на кончике языка, растягивающего капли крови по клыкам. Металл, к которому прикованы руки Барбатоса, несдержанно звенит от частых подёргиваний напряженного тела, пока лёгкие напрочь отказывают.