мероприятие

***

Сеченов был не в настроении и каждым своим движением стремился это показать. То брови нахмурит сильнее обычного, то губу закусит так, что кожу немного с неё сдирает, то пальцами щелкнет. Не сказать бы, что его так легко было вывести на эмоции, но слишком много всего скопилось, что приходилось по чуть-чуть всё выплёскивать. Чтобы нервную систему не перенапрягать. Приглашение от товарища Ласточкина встало, как кость в горле. Он давно собирался посетить Театр и, естественно, не в одиночку. Но вот именно сейчас хотелось пойти против правил приличия и послать к чёрту весь этот помпезный балаган. Роботы, балерины, роботы-балерины. Секс-роботы-балерины. И, что главное, раздражало академика, Захаров слишком уж легко и быстро согласился. Не отмахнулся от сладкоголосых речей напомаженного театрала, а внимательно выслушал его прыгающий от взволнованности голос. Покивал от явной заинтересованности и тут же дал положительный ответ. Ещё и по непонятным причинам улыбнулся так, будто умудрился перегладить всех котов в округе. Обида ползёт по венам, как зараза. Сжигает изнутри, заставляя пачкать идеально составленный документ чернилами из треснутой ручки. А нечего было сжимать ни в чем не повинный пластик. Любовь любовью, а, как говорится, злость на партнёра по расписанию. Тут и слишком сильный росчерк внизу важных бумаг, и пролитый на пол кофе, потому что невкусный и мешался очень. И вот ещё: ползая на полу с тряпкой, Сеченов ударяется головой о собственный стол. Такой громкой и отборной ругани предприятие уже давно не слышало. Лаборанты и учёные остаток рабочего дня обходили за много метров, предпочитая лишний раз не беспокоить начальство. Даже решали через жребий, кто рискнёт зайти и передать что-то на подпись. Захаров же будто бы и не замечал всего происходящего. Его бодрость слишком уж бросалась в глаза, что даже его подопечные ходили с неловкими улыбками на лице. Вот вроде бы пугает, а вроде бы приятно работать, когда старший по учёности заряжен. Харитон бездумно мнет в руках коробку с новенькими часам, что он планировал подарить, и чуть не роняет ее на пол, когда дверь в его кабинет с жутким грохотом врезается в стену. Сразу же спокойная обстановка становится до неприятного накалённой, что невидимые волоски на голове встают дыбом. Дима злой. Он тяжело дышит и, кажется, готов взорваться прямо на пороге. В таком состоянии академик бывал редко, обычно стараясь сохранять трезвый рассудок и не поддаваться гневным эмоциям.       — Решил распугать всех сотрудников?       — Не паясничай.       — Охохо, похоже тебя оса под хвост ужалила, — Захаров прячет подарок в ящик стола и принимает максимально расслабленную позу. Упивается зрелищем, зараза.       — Это всё твоя непонятная мне любезность и Ласточкин.       — Ревнуешь как я погляжу. Сеченов уже порывается вернуться к себе и обиженно выдыхает на слишком явную правду, но его уже обнимают со спины. По затылку сбегает еле уловимая внешне дрожь, когда до боли знакомые, родные руки обвивают за талию. Поцелуй быстрый и ложится идеально поверх старого засоса, скрытого секунды назад воротом рубашки. Небрежная улыбка расползается по лицу Захарова, и он прячет её в чужих волосах. Прижимается губами, встрепывая сильнее ранее уложенные пряди. На него шипят и еле слышно огрызаются, но это не страшнее ворчания Муси. Можно и проигнорировать.       — Я не настроен на нежности, Харитон.       — Вот оно как… А почему тогда не с отчеством, товарищ начальник? Как бы не пытался академик игнорировать нападки ласковости, его организм привычно поддавался и чуть ли не урчал от удовольствия. Особенно если учитывать, что Харитон знал все слабые и чувствительные точки. Ему было легко прижать и надавить на них, чтобы уже несдержанный полустон сорвался с поджатых губ. Ведь достаточно было просто прихватить сильнее за бедро и звонко чмокнуть за ухом.       — Что ж, мой дорогой «друг», увидимся в Театре. А сейчас мне нужно работать. Сеченов только и успел от удивления вскрикнуть, когда его ущипнули за задницу и выпихнули не особо вежливо из кабинета. Вот, называется, пришёл выяснять отношения, а так нагло ещё и выпроваживают. Следовало позвать к себе и ворчать там. Кабинет то личный и можно творить, что душе угодно. А тут так... не по-дружески и не по-партнёрски. Только в тишину пустого коридора ворчать и остаётся. Уже ближе к назначенному времени настроение совсем упало. Как и Груша со стола, что так неудачно оказалась под рукой. Захаров совершенно спокойно и с особенно вальяжной походкой, чуть ли не под ручку выцарапал мужчину из его второго дома, чтобы запихнуть в машину. Если бы не водитель, то они однозначно бы ещё перебрасывались бы привычными их тет-а-тет посиделкам колкостями,но не при свидетелях же. Хотя вот Харитон не против был и посекретничать. Приблизившись неприлично близко, он шептал и комплименты, и пошлости, и всякую всячину. Выводил на эмоции, упиваясь чужими реакциями на такую провокацию. Сеченов, как всегда, купился, поддался и не мог не влипнуть по самые уши. В какой-то момент вообще расслабился, откидываясь на жёсткое сиденье, и перестал скидывать ладонь со своего колена. Предупреждающий зырк, посланный в сторону водителя, сообщал о расправе в случае разглашения. Тот сразу же вцепился в рули и нервно сглотнул, жалея, что вообще выбрал эту работу. Харитон иногда всё же беспокоился о конфиденциальности нежностей на публике. Вот и принимал меры предосторожности. Тёплая улыбка не сходит с его лица до конца поездки, учитывая то, что они вроде бы, наконец, помирились. Хотя и ссорой это было не назвать. Очередной приступ ревности. и совершенно беспочвенный. Уж чего чего, а за худруком бегать…только время тратить.       — Товарищ Сеченов, товарищ Захаров, — Ласточкин в своём блестящем пиджаке насыщенно зелёного цвета буквально ослеплял. Ещё и улыбался так, будто от этого зависела его жизнь. Особенно пугали его расширенные от возбуждения эмоционального зрачки и глаза, — добро пожаловать в Театр. Пойдёмте пойдёмте. Следуя за мужчиной, Дима разглядывал обстановку. Он уже был здесь несколько раз, но именно сейчас, когда здание давно уже пустует и закрыто от обычных посетителей, всё ощущалось иначе. Атмосфера таинства, если можно так сказать, окутывала тонкой вуалью каждый уголок. Даже позолота не так ярко блестела, как обычно, и гораздо приятнее воспринималась уставшим глазом. Захаров не отказывается от шампанского. Ему хочется расслабиться, и он сразу же занимает самый удобный диванчик в темном углу, подальше от остальных гостей. Стефан не удивляется совершенно и как-то понимающе кивает, не забывая отдавать указания своим подчинённым. На фоне статных высоких робо-балерин обычные сотрудники совершенно не привлекали внимания. Как призраки, они полупрозрачными тенями передвигались в небольшом помещении. Через пару бокалов Харитон ещё больше повеселел, и ему уже стало совсем не до развернувшегося на небольшой сцене представления. Зачем ему возбуждающие только зрительно роботы, если рядом под боком сидит живой человек? Академик как раз тоже разомлел и только полусонно выводил понятные только ему узоры на чужих брюках. Поэтому и пропускает первый поцелуй, но отвечает на второй. Еле слышно стонет в приоткрытый рот, когда слишком наглая ладонь сжимает его ягодицу. Крепко сжимая и разжимая пальцы так, как нужно.       — Дииима, какой прекрасный вечер. Давай же выпьем за «Восход».       — Что? — расфокусированный взгляд и дрожащий голос выдавали с головой.       — Ох, не думал, что ты так быстро опьянеешь. Люблю когда ты такой податливый.       — Тош…       — Чшшш, я знаю что ты хочешь засыпать меня сарказмом, но давай без этого. Вот только Сеченов просто предлагает выпить ещё бокал. Его движения с каждым глотком становятся всё медленнее и плавнее, что по грациозности он точно не уступал балеринам. Чего стоили эти плавные взмахи рукой, сообщающие о просьбе новой бутылки. То, что академик пьян, было заметно даже невооружённым взглядом. Захаров же старался сохранить немного трезвый разум, хотя весёлость в голосе уж точно не была привычна его трезвому состоянию. Увидь их кто из подчинённых сейчас, то точно бы не узнал. Расхристанные образы и расслабленные позы. Может, атмосфера так подействовала или алкоголь в крови был всему виной, но возбуждение не угасало, а только вспыхивало с новой силой. Через два часа, в самый разгар представления, когда гости уже окончательно разогрелись и вошли во вкус, Диму бесцеремонно утаскивают из зала чуть ли не за шкирку. Вжимают после в стену около захлопнувшейся двери какой-то комнатушки с диванчиками и целуют. Глубоко, с языком, по настоящему. Как там говорят — по-французски. Влажно и пошло, обводя языком каждый потаённый уголок рта. Чтобы колени задрожали и предательски подогнулись, предавая своего хозяина. То, что Харитон совершенно спокойно достает из кармана пиджака нужные вещи в виде смазки и презерватива, порядком смущает привыкшего ко всему академика. Такой подготовки он уж точно не ожидал. Да и если честно, заниматься сексом тут он точно не планировал пару часов назад. Сеченов хрипло стонет, когда брюки стягиваются до середины бедер. Его трогают везде и всюду. Под уже мятой рубашкой за грудь, живот и торчащие рёбра. Корсета сегодня нет, вот и голодный до прикосновений мужчина отрывался по полной. В минуты алкогольного опьянения Захаров превышал свой лимит на тактильность. Он любил трогать и получать касания в ответ. Ему было знакомо тело лежащего на диванчике Димы во всех анатомических подробностях за эти долгие годы вместе, что можно было с закрытыми глазами ткнуть в каждую родинку, шрамик или засос. Ибо каждый родной изгиб уже был множество раз зацелован. Сеченов с трудом фокусирует свое расплывшееся внимание на нависшей над ним фигурой и улыбается. Пьяно и непривычно открыто. Вне дома частенько приходилось сдерживаться, а тут будто бы нахлынуло.       — В тебе очень узко сегодня.       — Не самый лучший комплимент, Тош, — глаза академика вопреки всему лукаво блестят и он игриво касается своих волос, растрепывая сильнее идеальную обычно причёску.       — Передам это твоему Нечаеву, чтоб он такое не ляпнул своей второй половинке. Сеченов фыркает от смеха и тут же громко стонет, когда в него входят полностью. Секса у них не было довольно давно — может две недели или полторы. Сложно упомнить, когда вечно в работе и вечно в трудах. Захаров же не может удержаться и хватается за чужую острую коленку, когда делает новые толчки. Он искренне жалеет, что не может согнуть партнёра так, чтобы дотянулись ладони до задницы. Лучшей на предприятии между прочим. Разве что с ней по конкурировать несколько могут, но кто рискнёт? Да вот только зачем сравнивать с другими, если есть своя и та постоянно в доступе. От алкоголя окончательно мутнеет сознание и даже музыка из соседнего зала, где и проходило до сих пор мероприятие отошла на второй план. Давно забылся и Ласточкин и его балерины. Может быть другие гости и наслаждались зрелищем, но мужчинам хватало и самих себя. Харитон не тянет как обычно и оборачивает шершавые пальцы вокруг истекающего смазкой члена. Сегодня всё для иступленного в своём возбуждении Димы, что так пошло изгибался и царапал спинку дивана.       — С годовщиной тебя, Дима.       — Мффмф… — неразборчивый стон нёс вопросительный тон, так что всё было понятно.       — Мы обычно не празднуем, но раз так всё сошлось, то иногда хочется и поздравить. Захаров целует растерянного академика в уголок губ и толкается сильнее, сбивая своё и чужое дыхание. Так перекрывается повисшая в воздухе неловкость. Думать ну совершенно не получалось, да и нормально говорить тоже. Вместо нормального ответа из горла вырывался только прерывистый стон. Сеченову удалось только отцепить пальцы от дивана, чтобы провести ими по чужой скуле. Вдоль старого пореза, идущего от подбородка и к самым ушам. Даже сейчас, будучи почти что в постели, мужчина не изменял себе и не снимал очки. Поэтому они и держались на добром слове. Прохладная подушечка вырисовывает формулы уже где-то под глазом, и оставалось только гадать, какой смысл был в них заложен. Может, там наброски, а может, там что-то о любви. То, что Ласточкин, дождавшись грани приличия, не стучит в даже не закрытую дверь, подняло ему рейтинг в глазах того же Сеченова на пару баллов. Тот всего лишь просовывает голову в полутьму, стараясь лишний раз не глазеть на полуголого академика, прикрытого только пиджаком ниже пояса. Не его это дело да и ему очень уж хотелось забыть все те стоны до и после оргазма, что ему довелось услышать. Главное, что угодил во всём и тем самым жизнь свою уберёг. А то мало ли что взбредёт в голову недовольного Харитона Радеоновича… с ним опасно связываться. Худрук перед уходом к своим балеринам оставляет под дверью забытую коробочку с подарком и исчезает быстрее, чем опускается у них в Театре занавес. У него всё-таки дела там очень важные!