Начать заново

      Это невозможно.              Этого не могло… не должно было случиться.              Он… умирает?              Нет. Нет. Нет, нет, НЕТ!              Нет. Это кошмар, вывернутый наизнанку. Сон, проглотивший сновидца. Нет-нет-нет-НЕТ-НЕТ!              — Танджиро! — крик, вырванный не из гортани, а из самой чёрной пустоты, что заменила душу. Руки, только что ломавшие кости и рвавшие плоть, теперь судорожно цепляются за форму мальчика. Не за человека — за якорь. За единственную точку отсчета в мироздании, которое вдруг сдвинулось с оси. Его пальцы впиваются в ткань, в холодную кожу под ней, пытаясь ощутить весомость, реальность. Он тонет, а этот мальчик — его последний глоток воздуха, который ускользает сквозь пальцы, превращаясь в пепел.              Этот ребёнок с глазами цвета заката и запахом погибающей надежды и есть та пустота в его существовании. Осязаемое воплощение «чего-то», что он истреблял веками, даже не понимая, что ищет. Тот, кто принадлежит ему по праву открывателя, по праву сильного. Мудзан отдаст тысячу таких миров за один его взгляд, обращённый не с ненавистью, а с признанием, восхищением. Он сделает его сильнейшим, своим совершенным отражением, бриллиантом, огранённым его же собственной тоской. Человечность — это болезнь, паразит, червь, точащий изнутри. Он его вылечит. Выжжет калёным железом своей крови. Мальчик будет благодарен. Должен быть.              Мудзан уже позабыл, каково это — быть человеком, чувствовать. Человеческие чувства — жалкие, мокрые, непоследовательные. Столько веков прошло… Ни разу сомнения в выборе не посещали его чёрную душу. Он был так счастлив — победил болезнь, стал сильнейшим существом в мире. Другие людишки, служившие ему едой, были отвратительны в своей слабости. Но его мальчик — другой. То, что он испытывает теперь, — нечто иное. Всепоглощающий голод, направленный не на плоть, а на самую суть, на душу этого ребёнка. Он смотрел, как Танджиро борется, как жалеет, и в его бездонном нутре шевелилось непонимающее раздражение. Зачем жалеть отбросы? Он дал им силу, вечность, Мудзан сделал им подарок, отняв ту человечность, что только мешала! Он освободил их. И его мальчик, его прекрасный, яростный мальчик, тоже должен быть свободен. От морали, от солнца, от этой хрупкой, смердящей человеческой оболочки, его мальчику она не нужна, он в этом уверен. Тот даже будучи человеком превосходил всех этих назойливых мух. Правителя демонов бросало в дрожь от одной мысли, каким станет его Танджиро. Но те людишки, что так отчаянно хотят вернуть его, лишь помешают, навязывая свои убогие понятия о «правильной жизни» Вместе они станут законом. Вместе они достигнут небывалой силы. Ведь в жизни демона столько преимуществ. Мудзан перекроит небо, если нужно, лишь бы в его новом мире было место для них двоих. Чёрт побери, он положит к его ногам весь мир и покажет все чудеса света — только пусть примет его!              — Танджиро, не уходи! — Его голос — не команда, а мольба твари, стоящей над пропастью. Он держит, цепляется, но ткань реальности рвётся. Мальчик тает, как сон на рассвете.              Это предательство. Со стороны вселенной. Со стороны этого ребёнка. Что он сделал не так?!              Он чувствует, как последняя надежда, холодная и скользкая, уходит сквозь пальцы. В горле встаёт ком отчаяния, древнего, как он сам.              — Не оставляй меня!              ***              Страх. Примитивный, пожирающий страх, которого он не знал со дня своего превращения. Не страх смерти. Страх исчезновения. Страх того, что его мальчик уйдёт навсегда в тот свет, куда ему, Мудзану, пути нет.              Дышать невозможно. Воздух — словно стекловата, режущая лёгкие изнутри. Кибутсуджи скрючился, когти впились в собственное тело, будто вцепились в хаори своего мальчика, в область, где когда-то билось человеческое сердце. Ненужный воздух с трудом проходил в лёгкие. Боль пронзила тело, будто он снова получил удар по голове от того парня, столпа камня, кажется.              Он выл без звука, пока волны агонии перекатывались по нервам, выжигая память. Он снова был тем мальчиком, тем жалким, трясущимся комком боли на грязном полу. Отец, холодный взгляд, поворот спины. Одиночество было кислотой, разъедавшей душу раньше, чем болезнь — тело.              Едва сдержав вскрик, он прогнулся, ощутив разряды электрической боли по всему телу. Из глубин памяти всплыли воспоминания о болезни. Когда он так же цеплялся за нити жизни, сквозь дикую агонию. И никто не спешил ему на помощь.              Мудзан свалился с дивана, едва успев выставить перед собой руки. Паркет вдавливается в щёку. Тело бьёт в конвульсиях, кости стучат друг о друга, мышцы рвутся. Он — агонизирующее животное в пустой комнате. В глазах — мелькающие тени, обрывки лиц: отец, Ёричи… Танджиро. Он кашляет, и на дерево выплёвывается сгусток тёмной, почти чёрной крови. Он повалился на бок, всё ещё сотрясаясь от невыносимой пытки. Всё тело выкручивало, было ощущение, что его сейчас разорвёт на части. В глазах плыло, предметы отказывались принимать чёткие очертания. Стало страшно.              Что случилось?              Он попытался обхватить себя руками, которые не слушались. Воспоминания тысячелетней давности не хотели отпускать. Жестокий отец, видя беспомощность сына, отрёкся от него. Бросил, как сломанную игрушку. Конечно, зачем уделять внимание больному ребёнку, если тот скоро умрёт? В особо тяжёлые дни Мудзан всегда оставался один на один с ужасающей болью, сковывавшей всё тело.              Но то было тысячу лет назад. Этот старик давно мёртв, он сам позаботился об этом, вырвав его безжалостное сердце из груди. В последний раз он испытывал подобную боль после встречи с Ёричи. Этот ублюдок оставил раны, которыми так ловко воспользовался его мальчик. Что же делать теперь? Мудзан вновь задержал дыхание, борясь с приступом. Лекарства на него не действовали, помощи ждать было неоткуда. Да и кто посмеет ему помочь? Он никого не подпускал к себе. Единственный, кому он позволил бы увидеть свою слабость, ненавидит его. Остальным же он без колебаний оторвал бы головы.              Пытаясь совладать с телом, Мудзан чувствовал, как боль понемногу отступает. Он всё ещё тяжело дышал, срываясь на приступы кашля. Его трясло. Но это была лишь остаточная реакция на пережитые муки.              Замерев и убедившись, что боль ушла, он, тяжело дыша, кое-как поднялся и дошёл до дивана.              Грузно уронив тяжёлую голову на мягкую подушку, он уставился в потолок. Знакомый. Года четыре назад он жил здесь со своей фальшивой жёнушкой и её дочуркой. Но после информации о новом возможном месте произрастания Голубой паучьей лилии переехал и больше здесь не появлялся.              Как такое возможно?              Что происходит?              Его мальчик вырвался из его рук. Значит, Мудзан умер. Но как тогда он может видеть этот потолок? Мальчик принял его в последний миг, когда сознание Кибутсуджи отключилось? Но почему он очнулся здесь? Куда делось сознание Танджиро и почему он находится в этом доме?              С трудом подняв руку, Мудзан увидел длинные когти и бледную ладонь без единого изъяна. Нет, это его рука. У его мальчика ладонь меньше и исчерчена уродливыми шрамами. Хотя, возможно, они исчезли, когда тот стал демоном. И всё же своё тело он узнавал.              Рука потянулась к волосам, когти скользнули по коже головы. Короткие и волнистые. В момент смерти они были длинными и белыми — он не смог полностью восстановиться после яда этой суки Тамаё. Ярость захлестнула его. Надо было убить её давным-давно, тогда у охотников не было бы ни шанса. Он перебил бы их всех, забрал Камадо, и на этом всё закончилось бы. Но ведь этот цветок был важнее! Окинув нижнюю часть тела взглядом, он увидел брюки и блузку, которые предпочитал носить вместо традиционной одежды. Никаких ртов, когтей и белой кожи. Он был в своей более человечной форме.              Неужели это был сон? Все эти четыре года, с того момента как он учуял чудесный запах Танджиро и до смерти от его руки, — всё приснилось? А мальчик… реален ли он? Его Танджиро существует в этой реальности? А может, это всё ещё сон? Нет, во сне не чувствуешь такой боли. А в том, предполагаемом сне, боль была. Значит, и те события были реальны. Может, он попал в Ад? Существует ли он вообще?              Нет, не может быть. Если он в Аду, то никогда не встретится с Танджиро. Значит, Ада существовать не может.              Странные мысли зароились в голове демона. Есть ли вероятность, что он вернулся в прошлое?              — М-Мудзан?              Кибутсуджи повернул голову на звук голоса. В проходе, неуверенно оглядываясь и пряча взгляд, стояла его жена.              Прародитель резко сел, игнорируя боль, пронзившую тело. Нельзя, чтобы кто-то видел его в беспомощном состоянии, даже человек. Его тяжёлый взгляд упёрся в женщину, которую когда-то взял в жёны для прикрытия. У той был ребёнок от первого брака, что играло Мудзану на руку — не было нужды трахать это человеческое тело и заводить потомство, чтобы правдоподобно изобразить семью. Он, конечно, спал с людьми, но это всегда заканчивалось их смертью или обращением в демона. Эту же женщину нужно было сохранить. Не хотелось отвлекаться на лишние вопросы о внезапной смерти супруги.              — Я разве не говорил, что тебе сюда нельзя? — Ничем не выдавая своего состояния, ровным голосом произнёс он. Необходимо было скорее разобраться с произошедшим. Если его догадка верна, действовать нужно быстро.              — Прости. — Она испуганно вздрогнула. Рэй до ужаса боялась этого человека. Если это был человек… Он обманом заставил её выйти замуж. Кибутсуджи Мудзан всегда был мил и обходителен. Она и представить не могла, какой монстр скрывается за красивым лицом. И лишь после свадьбы он признался, что она — всего лишь прикрытие, и никаких чувств к ней не испытывает. Хорошо хоть, с дочерью он не контактировал. — Я услышала странный звук и подумала, что тебе нужна помощь.              — Как ты можешь помочь мне? — презрительно спросил он. — Проваливай.       Рэй всхлипнула и убежала, аккуратно прикрыв за собой дверь. Хлопать ни в коем случае нельзя. Мудзан ненавидит шум.              Вздохнув с облегчением, Мудзан бросил взгляд на плотно зашторенное окно, за которым царила темнота. Ночь наконец настала. Теперь Мудзан ненавидит солнце ещё больше.              Раздражённо цыкнув, он поднялся, чувствуя глухие отголоски боли. Внимательно осмотрев комнату, он наткнулся на календарь.              12 декабря 1912 года.              Через четыре года он умрёт.              Истеричный смешок вырвался из его горла. Если это действительно правда… Если он каким-то чудом вернулся в прошлое, то у него есть шанс всё исправить. Охотники понятия не имеют, как он выглядит. С Танджиро он поговорит, успокоит его. Мальчик, он был уверен, простит его. Не сразу, но Мудзан терпелив.              Четыре года. У него есть четыре года, чтобы всё переписать. Чтобы вырвать свою судьбу из рук того мальчика-солнца и перековать её.              Но почему именно этот день?              — Господин?              Развернувшись, он тяжело уставился на Гёкко, который выполз из своего горшка и склонился перед ним. Тот смотрел на него, полный животного страха. Неудивительно. Гёкко мог вести себя вызывающе с другими демонами, но его, как и всех, боялся до смерти.              — Что?              — Я нашёл информацию о возможном месте произрастания Голубой лилии, мой господин, — ответил он, всё не поднимая взгляда. — К северу отсюда есть деревня у подножия горы. Я слышал, как жители рассказывали о цветах с похожим описанием.              В голове что-то щёлкнуло.              — Я сам разберусь, — прошипел Мудзан, даже не глядя на него. Его мозг, холодный и ясный, уже работал, строя новые схемы — Исчезни.              Гёкко быстро поклонился и исчез.              На губах Мудзана, лишённых крови, расползлась не улыбка, а оскал. Теперь он понял. Не «почему этот день», а «какой это дар». Его мальчик спит. Незнающий. Невинный. Чистый. В его памяти нет ещё крови Мудзана, нет ненависти, нет жгучего желания его уничтожить.              Его мальчик ещё никогда не брал в руки меч, не убивал и даже не подозревает, что демоны существуют.              О, если Бог существует и это Его особый замысел, то Мудзан непременно помолится Ему. Ведь Он дал ему шанс на счастливое будущее с его мальчиком. Тот не ненавидит его, а значит, забрать его будет легко.              Он — чистый лист. И Мудзан будет тем, кто напишет на нём свою библию.              Этой ночью умрёт не просто семья. Умрёт прошлое Танджиро. Он будет его единственным прошлым. И единственным будущим.                     ***              Его мальчик спал. Не «спал», а пребывал в состоянии безмятежного неведения, которое Мудзан возненавидел всей чёрной сутью своего существа. Это спокойствие было оскорблением. Оно означало, что Танджиро ещё не познал его, Мудзана, не ощутил его значения в своей вселенной. Это нужно было исправить. Немедленно.              Семью всё же пришлось убить. Не хотелось, чтобы его малыш цеплялся за старые семейные узы. И он оторвал голову той девчонке, чтобы та уж точно не создавала проблем в будущем. Многие из его демонов не помнили своей прошлой жизни, и он надеялся, что Танджиро так же погрузится в монстра внутри себя. Зачем ему эти люди, когда Мудзан станет его настоящей семьёй? Он даст ему больше, чем кто-либо другой.              Он убил семью не для устранения помехи. Это был ритуал. Очищающее жертвоприношение. Он перерезал пуповину, связывавшую его алмаз с миром грязи. Теперь Танджиро принадлежал только ему. Только ему.              Демон склонился к спящему и втянул его запах. Он вобрал его в себя, не вдыхая, а пожирая обонянием. Снег, хвоя, смола, тлеющие угли… и под всем этим — сладковатый, тёплый, невыносимо манящий запах жизни. Той самой жизни, которую Мудзан возжелал не уничтожить, а присвоить. Заглотить. Переварить и сделать частью себя. Его мальчику приходится работать, словно рабу, чтобы добыть себе пропитание.              Ничего. Как только он станет демоном, необходимость в человеческой еде отпадёт. Его пища будет разгуливать по улицам в неограниченном количестве. И первая закуска уже лежит рядом с ним.              Опустившись на колени, Мудзан нежно погладил красные волосы. Умирая, он не успел оценить ощущения от прикосновения к ним. Теперь же он ласково перебирал шёлковые пряди, пропуская их сквозь пальцы. Они были такими длинными… Ему это безумно нравилось. Будет так удобно схватить его за волосы во время секса. Ох, картины их совместного будущего проносились перед глазами, заставляя тело наливаться возбуждением. Хотелось всего и сразу. Разбудить мальчика, сорвать с него одежду и, заломив руку — ведь тот наверняка будет вырываться — насадить на свой ноющий член. Или же приласкать его, заставить плавиться от желания, умолять войти в него. Он косался волос медленно, с почти религиозным трепетом. Шёлк огня на бледной коже его пальцев. В этой простоте, в этой беззащитности была порочная, невыносимая красота. Его мысли, уже развращённые годами греховного наблюдения, понеслись вскачь. Он видел, как эти длинные пряди обвивают его запястья, как мальчик, уже его мальчик, смотрит снизу вверх не с ужасом, а с тупой покорностью, с ожиданием. Как его тело, лишённое грубых мышц охотника, гибко и податливо принимает любую форму, которую Мудзан захочет ему придать.              И почему он не обратил на него внимание раньше? Он же отчётливо ощущал запах ещё одного человека в том доме. В прошлый раз он даже обошёл его несколько раз, пытаясь найти источник этого прекрасного аромата. В конце концов махнул рукой, раз голод утолил. А ведь надо было найти его, выследить мальчишку или дождаться, когда тот сам вернётся. Сколько он упустил, сколько шансов на другую жизнь было потеряно!              Он начал думать о мальчике слишком поздно. В мыслях демонов он улавливал очертания красноволосого паренька с серьгами ханафуда, но единственным желанием тогда было убить наглеца, так сильно похожего на того, кто едва не убил его самого. Лишь позже он всё чаще стал задумываться о том, каким демоном стал бы Танджиро Камадо. Мудзан был уверен, что тот был бы самым лучшим и верным. О да, он точно не подвёл бы. Будучи человеком, мальчик всё делал на высшем уровне. И демоном он был бы прекрасным, послушным. Но потом появились… другие мысли.       Гютаро испытал мимолётное вожделение к его мальчику. Именно в его мыслях Прародитель впервые увидел ту самую «красоту», хотя раньше никогда не думал о людях в таком ключе. Гютаро размышлял о его губах — можно ли почувствовать на них вкус вишни? Посмотрят ли эти глаза на него с такой же заботой, как на ту девчонку? Ах, какие же глаза — красные, словно спелая вишня. Этот мальчик и правда ассоциировался с этой ягодой. Отвергнет ли парень его — страшного, насквозь пропитанного злобой и завистью — когда станет демоном? Какая на вкус его кожа? Так хотелось оставить мимолётный поцелуй — куда угодно. Камадо даже не почувствует его на фоне всей той боли, что пронзит его тело.              Мысли Шестой Луны заставляли Мудзана морщиться — казалось, тот окончательно сошёл с ума. Этот парень и так был безумен, но эти фантазии были чересчур даже для него.              А вот трусливый Хантенгу… был из другой оперы. Его клоны эмоций никогда не испытывали вожделения ни к демонам, ни к людям. До встречи с Танджиро. Мудзан даже отвлекался от дел, наблюдая за их мыслями. Они и не собирались убивать маленького охотника. После расправы над остальными они планировали забрать его и сделать своим. Грезы о том, как они пускают парня по кругу, вызвали у Мудзана сначала недоумение, а затем — невольное возбуждение. Каждый из них представлял парня под собой, как тот будет кричать и плакать от проникновения в свою девственную плоть, желать их, умолять о члене. В мыслях клонов мелькало столько образов Танджиро с членом во рту, что Мудзан и сам начал об этом задумываться.              Демонам не требуется сон. Но чтобы упорядочить мысли, «перезагрузить» сознание, Мудзан научился впадать в подобие транса. Это нельзя было назвать сном, снов он не видел уже давно. Но мысли о Танджиро обретали форму. Вот он бросает жену с дочерью в городе, идёт по следу Танджиро и похищает его. Вот они в его доме. Маленький охотник боится, кричит, вырывается. Но куда ему тягаться с Прародителем? Сопротивление было недолгим. И теперь тот кричит под ним, содрогаясь от возбуждения, чувствуя, как член проходит по чувствительной точке…              И каждый раз, придя в себя, он вызывал кого-нибудь из демонов, чтобы избавиться от нахлынувшего возбуждения.              Мудзан понял, что увлёкся воспоминаниями. Он потянул пряди волос чуть сильнее.              Танджиро открыл мутные от сна глаза. Прародитель замер, не убирая руки из его волос, наблюдая, как мальчик постепенно приходит в себя. Мудзана слегка удивила такая медлительность, но он тут же вспомнил — его мальчик ещё не был охотником, и мгновенной реакции ждать не стоило.              Однако до Танджиро начало медленно доходить, что что-то не так. Он недоумённо взглянул на нежданного гостя и втянул воздух, пытаясь уловить запах. Увидев алые глаза с вытянутыми зрачками, он инстинктивно попытался отпрянуть.              Мудзан, помня о хрупкости человеческого тела, как можно аккуратнее пресёк его попытку и прикрыл ему рот ладонью, чтобы тот не закричал.              — Тссс, — его шёпот был ласковым, как поцелуй змеи. — Не бойся. Страх — для других. Для тех, кто не имеет к тебе отношения.              Танджиро в панике уставился на него. Он схватил руку демона, всё ещё прижатую к своим губам, и попытался оттолкнуть её. Естественно, ничего не вышло. Лишь через четыре года он сможет сразиться с ним на равных. Сейчас же перед ним был хрупкий ребёнок, с которым вот-вот должно случиться нечто непоправимое — Мудзан позаботится об этом.              Кибутсуджи усмехнулся, заметив страх в глазах мальчика, и прикусил собственный язык. Не дав Танджиро опомниться, он нажал на его челюсть, заставив рот открыться, и, услышав непонимающий вскрик, ввёл окровавленный язык внутрь. Можно было обойтись царапиной, но желание было столь велико, что он не сдержался. Застонав, он плотнее прижался к мальчику, наконец ощутив тот самый вкус вишни, о котором грезил Гютаро, смешанный со слезами.              Танджиро знал, что такое поцелуй. И что взрослые дяди не должны целовать маленьких мальчиков. Мудзан чувствовал и его страх, и слабые попытки оттолкнуть его. Как же хотелось сорвать эту одежду, приласкать это юное тело и слушать прерывистые стоны.              Кровь моментально потекла в горло Танджиро. Он заскулил и забился в новой, отчаянной попытке вырваться. Руки демона блуждали по его телу, ощупывая и поглаживая сквозь ткань.              Мудзан не мог совладать с возбуждением. Ещё немного — и он, не дожидаясь обращения, просто возьмёт своего мальчика силой. И тут послышался тихий хрип. Тело под ним перестало сопротивляться, руки вцепились в его одежду — вот ирония — а из глубины глотки вырвался хриплый звук.              — Вот так, малыш, — Мудзан с восторгом смотрел на новообращённого демона. Тот дико смотрел на него, не узнавая хозяина. Со многими демонами такое бывало — они долго не могли прийти в себя, напоминая диких зверей. Его глаза стали ярче, зрачки сузились в тонкие щели. Он оскалил зубы, сквозь которые прорывалось хриплое дыхание и низкое рычание, а руки с отросшими когтями впились в руку Мудзана. Метка на лбу увеличилась и заалела. Он выглядел точно так же, как и в прошлый раз, когда Мудзан обратил его. Только теперь не было охотников, готовых вернуть ему человечность. Был только Мудзан — его создатель и единственный, на кого должно быть обращено внимание этого прекрасного создания.              — Что происходит?.. — послышался сонный голос.              Мудзан усмехнулся и, наклонившись, провёл языком по губам Танджиро, слизывая остатки своей крови.              — Кушать подано.                     ***                     Прошло уже четыре года с того момента, как Мудзан обратил Танджиро. И он оказался прав — тот стал великолепным демоном.              Его Танджиро вновь победил солнце. Мудзан проверил это очень осторожно, будучи готов в любой момент затащить маленького демона обратно в тень. Но в этом не было нужды. В тот миг, когда Мудзан уже собирался прекратить эксперимент, Танджиро встал. Его обугленная кожа затянулась, словно ничего и не было. И теперь, благодаря ему и его крови, Мудзан больше не должен прятаться, как крыса. Он может встречать рассвет, не боясь обратиться в пепел.              Четыре года спустя его мальчик стоял на рассвете, и солнце, этот вечный враг, лизало его бледную кожу, не причиняя вреда. Это была не победа. Это было кощунство. Прекраснейшее из кощунств. Мудзан смотрел, затаив дыхание, которого не нуждался делать. Его мир, который он строил тысячелетия в тени, наконец обрёл своё светило. Холодное, ночное, его светило              Демон из Танджиро получился прекрасным. Их силы были сопоставимы. Мальчик больше не был скован моральными принципами, как в человеческой жизни. Ему было плевать на всех, кроме Мудзана. С остальными демонами он вёл себя агрессивно, даже не пытаясь наладить контакт. Он мало говорил, но одной его ауры хватало, чтобы отогнать прочь любую нечисть.              Мудзан не стал давать ему номер, как Высшим Лунам. Танджиро и рядом с ними не стоял по силе. Но даже без номера все демоны отлично знали, кем тот приходится их Повелителю.              Танджиро стал совершенством. Не просто сильным демоном — живым воплощением воли Мудзана. Человеческая мораль сгорела в нём, как бумага. Осталась лишь ясная, простая иерархия: Мудзан — на вершине, всё остальное — внизу, в категории «не имеет значения» или «пища». Его молчание было не отсутствием речи, а презрением к ней. Зачем слова, когда можно проецировать мысль? Когда одним взглядом можно заставить низшую луну застыть в ледяном ужасе              Если низшие твари разбегались, едва зачуяв его присутствие, то Луны пытались наладить контакт. Пока преуспевал лишь Руи.              Почему-то именно он нашёл отклик в его сердце. Руи боготворил своего «старшего брата», который защищал его от любых бед. И хотя красноволосый демон почти не разговаривал, Руи понимал его. Они часто проводили время вместе на горе. Руи жаловался на плохую мать и слабых сестёр и братьев, устроившись у него на коленях. А демон лишь гладил его по голове, успокаивая.              Мудзан наблюдал за этой привязанностью с холодным любопытством. В Танджиро, в этом идеальном орудии, оставалась трещинка, тень какой-то потребности в… заботе? Но это не было угрозой. Это было мило. Как привязанность хищного зверя к одному конкретному щенку. И эта привязанность делала Танджиро в его глазах ещё более ценным, ещё более сложным и принадлежащим только ему.              Но «старший брат» мог быть и строгим. Он наказывал Руи, когда тот вела себя плохо. И тот старалась не ошибаться, лишь бы не злить его.              И только с Мудзаном мальчик был ласков и мил. Он урчал, словно кот, выпрашивая ласку, и рычал, если внимание господина переключалось на кого-то другого. Мудзана это невероятно радовало. Он не боялся, что Танджиро обратится к кому-то ещё, ведь видел все его мысли. А тот и не скрывал их. Считал это глупым — ему нечего было бояться. С другими же он старался не контактировать. В случае нужды он мог просто вложить свою мысль прямо в голову другого демона.              Доума, впервые услышав в сознании сухое «Нет» на очередную просьбу провести время вместе, был вне себя от счастья. Обычно он за такое лишался части тела.              Однако была у маленького демона ещё одна особенность, которая приводила Мудзана в восторг и вызывала такое возбуждение, что их комната вскоре оглашалась криками и стонами наслаждения. Танджиро обожал пить его кровь. Для любого другого демона даже капля его крови означала либо мучительную смерть, либо нечеловеческую агонию, ведущую к усилению.              Но Танджиро мог в любой момент забраться к нему на колени, расстегнуть кимоно и, с тихим урчанием, впиться длинными клыками в плечо, с наслаждением потягивая тёмную влагу.              Когда это случилось впервые, Мудзан испугался и резко отстранил демонёнка, в страхе вглядываясь в его красные глаза. Но то, что он увидел, поразило его. Щёки, рот и подбородок Танджиро были в его крови, которую тот с наслаждением слизывал длинным языком. Взгляд был затуманенным, диким — и в нём читалась лишь жажда повторить.              Сейчас Танджиро, поймав момент, когда Мудзан сидел в кресле в своём юката, читая книгу, забрался к нему на колени и, стащив ткань с плеча, впился в него зубами. В его голове проносились лишь мысли о том, как сладка и желанна кровь его господина.              Мудзан отложил книгу и обнял мальчика, притянув ближе. Он отчётливо слышал его довольное мурлыканье и тихие стоны, которые тот даже не пытался сдерживать. Танджиро считал, что перед своим господином нечего стесняться, — и это безумно нравилось Мудзану.              Мудзан почувствовал, как по телу разливается знакомое тепло. Он погладил спину мальчика, сдвинул с его плеч лёгкий халат, похожий на его собственный, и обнажил бледное бедро.              Танджиро шире раздвинул ноги и прогнулся в пояснице, потираясь телом о господина.              Старший демон принялся раздевать маленького — благо тот и так носил минимум одежды, считая её помехой. В их комнате он вообще предпочитал обходиться без неё, чем несказанно радовал Мудзана. Тело его мальчика было идеальным. Не искорёженным стальными мышцами, как у охотника, изнурённого тренировками, а гибким и стройным. Его было приятно сжимать в объятиях и покрывать своими метками, которые держались по несколько дней. Танджиро специально замедлял регенерацию, чтобы подольше носить на коже засосы и укусы своего господина. А ещё этим он любил демонстрировать другим, чьё внимание принадлежит только ему.              Мудзану, впрочем, всё же пришлось сочинить историю о смерти жены и приёмной дочери. Танджиро, несмотря на все заверения, что Рэй ему не нужна, сожрал её прямо на глазах у девочки в приступе слепой ревности. Саму же дочь он просто разорвал на куски.              Мудзан обхватил ладонями его ягодицы и, приподняв, опустил на свой напряжённый член. Чувствуя, как жаркая плоть обволакивает его, он выдохнул. Танджиро, почувствовав проникновение, поёрзал на месте и начал медленно раскачиваться, вырывая у Мудзана скупые стоны. Он всё ещё впивался зубами в его плечо, пытаясь получить двойную порцию наслаждения.              Не выдержав медлительного темпа — Танджиро слишком отвлекался на кровь — Кибутсуджи повалил его на пол и резко вошёл, вырвав громкий крик из его горла. Яростно вгоняя себя в тело своей единственной любви, он наконец почувствовал себя счастливым.              По-настоящему счастливым. Ведь теперь он ходит под солнцем, рядом с ним — тот, кого он любит и кто никогда его не оставит. Он может жить так, как всегда хотел.              Охотники? Они были уже не врагами, а археологическими артефактами. Памятниками ушедшей эре, которую он вот-вот сотрёт с лица земли вместе с их жалким солнцем.              Его мальчик был с ним. И этого было достаточно, чтобы оправдать любую жестокость, любое количество ночей, любое переписанное прошлое. Это была не любовь. Это была одержимость. И он утонул в ней с головой, не желая спасаться.