Минус на минус

Телевизор бубнил жизнерадостные новости и рекламу, призывая снова что-то покупать. Сестра, как нарочно, громыхала сковородками в кухне, где-то в соседней квартире лаяла собака и плакал ребёнок. За окном мельтешили призрачные тени, сливаясь в одно большое мутное пятно. Жизнь неслась мимо, и от этого движения укачивало до тошноты. Хотелось прикрыть глаза и переждать, пока лязгающий сцепками состав отгрохочет на стыках и свалит в свои сказочные дали. Чтобы, наконец, стало тихо. Чтобы можно было спокойно подумать. Правда, от мыслей становилось ещё хуже. Надо просто тянуть эту лямку, невыносимую, натирающую плечи, просто потому что так положено. Аким жил с ощущением, что его отрезало от мира. Будто он за стеклом, по которому размазали грязь влажной тряпкой. Ужасно бесили люди, когда они что-то спрашивали, куда-то звали, о чём-то просили. Почему нельзя просто оставить его в покое?! Хотя о каком покое речь, если каждую ночь преследуют видения. И каждое утро он просыпается выпотрошенный, пустой. А оболочка ещё зачем-то трепыхается, делая вид, что живёт. Шесть месяцев. Половина года. Одна пятидесятая его дурацкой никчёмной жизни. Именно столько он существует без цели, без смысла, без воли. А ведь казалось, что ему перепал бесценный подарок — такой переливающийся шарик, который держишь в ладонях, боясь уронить. Как же всё было чудесно, и думалось, что нет конца этому счастью! Увы и ах. Оптическая иллюзия, полный самообман. Всё рухнуло в один миг, когда человек, на которого замыкались все контакты, просто вышел за дверь, обронив несколько фраз, сводящих жизнь к нулю. С тех пор всё стало неинтересно, пресно, пусто. — Ким, ну сколько можно?! — сестра не сдавалась и всё пыталась как-то встряхнуть. — Давай уже сходим куда-нибудь? — Насть, не начинай! — Слушай, ну какой смысл так убиваться? Ну, говно был человек. Так что ж теперь, и не жить дальше? — Отстань, а? И он не говно. Это я виноват. Я скучный, со мной сплошная тоска. Я душу́ людей своей любовью. — Знаешь, — Настя поставила на стол две кружки с чем-то, что она называла чаем, — я б была счастлива, если бы меня так душили. Просто он не созрел, чтобы оценить. Или ему вообще не дано. — Лучше не будем об этом. Тебе всё равно не понять, — от подобных разговоров начинало ломить виски. — А давай так: ты выполнишь одно моё желание, и я навсегда закрою эту тему? Ты же даже на день варенья мне ничего не подарил. Ну? — сестрица ткнула в плечо кулаком, чтобы хоть как-то добиться реакции. — Ладно. Чего ты хочешь? Умела Настасья удивить. Желание предполагало поездку в какую-то глухомань к бабке, о которой она вычитала в соцсетях. То ли ведунья, то ли знахарка. А скорее всего — просто шарлатанка. Таких сейчас пруд пруди, лишь бы развести на бабло. Эта, впрочем, денег не просила и даже отказалась, когда Аким вытащил бумажник. А вот пряники, что Настька прихватила, приняла с благодарностью. Странная, ей богу! Бабка эта, которую величали Авдотьей, выслушала сестру, потом взяла Акимовы руки в свои, прикрыла водянистые глаза тонкими, как пергамент веками, и сидела тихо-тихо, будто хотела что-то почувствовать. Спустя минут пятнадцать сказала: — Ты, болезный, все свои чёрные печали на бумаге напиши, а после сожги её на красной свече. Пепел же собери и прикопай на свежей могиле на полной луне. Ещё заговор прочитай, вот, держи-ка. Там беду свою и оставишь, но с пустым сердцем не уходи. Понял? А теперь ступай! Аким сцепил зубы и промолчал. Не хотелось комментировать эту чушь. Всю дорогу домой Настасья тарахтела о том, что если бабка сказала, то так и надо сделать. И не было сил с ней спорить. Зияющая пустота внутри хотела лишь одного — тишины и покоя. И эта колкая мысль всё чаще долбилась в мозг: «Покоя, спокойствия, упокоения!» Полнолуние наступило дней через пять, хотя сквозь заволочённое тучами небо было не разглядеть. Настя сунула под нос листок и чёрную ручку, велела писать какие-то слова. Что беспокоит, что гнетёт, что мешает спать по ночам. Аким долго сидел над бумагой, пытаясь сообразить, и, наконец, вымучил несколько строчек. Совсем не то, что выхолаживало душу — разве же такое напишешь?! Но как-то заставил себя, и будто бы даже стало немного легче. Потом жгли эти письмена, сестра заставила собрать обгоревшие куски в пакет. И уже под ночь вытолкала-таки на улицу, где ждало такси. На удивление, кладбище ещё было открыто. Аким пошёл по аллейке вдоль крестов и надгробий в поисках свежей могилы. Только где ж её сыщешь, когда кругом почти кромешная темнота? Редкие фонари едва освещали дорожки, отчего делалось жутко. Краем глаза в пятне желтоватого света заметил холмик немного сбоку, двинулся туда, да только в двух шагах застыл. У могилы кто-то сидел, скорчившись, обняв руками колени. На деревянном кресте — венок и временная табличка: «Щукина Мария Ивановна». Последняя дата совсем свежая. Аким застыл со своим нелепым пакетом в руках. — Вы её знали? — голос тихий, едва уловимый. — Нет, просто мимо проходил. — А, тогда извините. Аким присмотрелся. Лет двадцать, а то и меньше. Сидит на корточках у свежей могилы. Судя по датам, вполне мог быть сыном. — Это ваша мама? — слова сами слетели с губ. Зачем? Сейчас он начнёт рассказывать. А кому нужна чужая боль, когда душу захлёстывает своя? — Да. Сегодня сорок дней. Говорят, это важно. Надо попрощаться. — Вроде бы, полагается поминать, — в памяти всплыло что-то связанное с бабушкой, потом с тёткой. Но тогда это казалось неважным. Жизнь полнилась другим, таким, значительным, что придавало ей смысл, а теперь оно исчезло бесследно, вроде как просто пригрезилось. — У меня водка есть, но одному не хочется. Выпейте со мной? — в голосе звучала робкая просьба. — Ладно, — Аким опустился на осевшую лавочку внутри ржавой ограды. — Она хорошая была. Так странно, что её больше нет, — мальчишка вытащил из-за пазухи бутылку. — Честно говоря, я водку ни разу не пробовал. Но не пивом же. Отвинтил крышку и протянул Акиму бутылку. Того передёрнуло, то ли от брезгливости, то ли от неловкости, но глупо было теперь отказываться. Он отпил глоток и поморщился. Теплая водка была противной, а закуски не предполагалось. Но разве смерть слаще? Хотя самому Акиму она еще недавно чудилась избавлением, но вот этот гадкий вкус на пахнущей свежей землёй могиле странным образом отрезвлял. — А почему ты один? Есть ещё кто-то из родни? — Можно сказать, что больше нет. Не думаю, что мне там были бы рады, — это прозвучало вовсе не пафосно, а с почти осязаемой горечью. — Проблемы? — Скорее, принципиальные противоречия. Я, знаешь ли, недостаточно хорош для них. Аким услышал такие узнаваемые интонации. Из всей семьи одна лишь Настя не отвернулась, когда он озвучил свои запретные чувства. Впрочем, что тут удивительного. Он и сам понимал, что просто не будет. Но то, что тогда казалось главным, искупало всё, и отречение от семьи, и презрение друзей. Да вот на поверку обернулось прахом. Таким же, как тот, что он сжимал в руке в ставшем влажном от вечерней прохлады пакете. Но его собственная беда, что заполнила до краешка чёрной тягучей жижей, сейчас показалась куда менее значительной по сравнению с такой потерей, как смерть матери. Его-то мать, хоть и отказывалась разговаривать, но была жива и здорова. И со слов Насти, спрашивала о нём тайком от отца и даже как-то передала рубашку, но просила не говорить, что от неё. — Знаешь, давай поедем ко мне. Помянем по-человечески, там, кажется, картошка с мясом ещё осталась. Тощая фигурка дёрнулась. Явно не ожидал такого поворота. — А это удобно? — Расслабься, я один живу. Мы никого не побеспокоим, — Аким протянул руку, помогая подняться. В тусклом свете кладбищенских фонарей этот мальчишка показался настолько несчастным, что захотелось забрать его домой, как когда-то в детстве бездомного котёнка. Да только тогда нарвался на окрики: «Посмотри, он же шелудивый! Ещё лишай подхватишь!» Теперь же лишай казался сущей мелочью. Куда страшнее была эта вселенская тоска в глазах. Точное отражение его собственной. Откуда-то из глубины всплыло что-то из математики: минус на минус даёт плюс. Может, это тот самый случай? Они оба минусы, тут к профессорам не ходи, и так всё ясно. А вот выйдет ли плюс, это вопрос. — Спасибо. Мне всё равно некуда идти. Я тут проездом, — голос дрогнул, и от этого у Акима тоже внутри что-то дёрнулось. Пришла дурацкая мысль, что все здесь в какой-то степени транзитные пассажиры. Но путешествие-то ещё не закончено. От могилы до ворот, потом пешком до ещё работающего метро, восемь станций, автобус ждать нет смысла. Наконец, квартира, что одновременно служила и убежищем, и кельей отшельника. — Тапки дать? — Не нужно. Спасибо. — Тебя звать-то как? Я Аким, можно просто Ким. И на «ты». — Миша, — не голос, а почти шёпот. Настькино жаркое греется на плите. На столе две стопки, вилки и хлеб. Напротив сидит симпатичный парень, в чьих глазах плещется серое одиночество. И, к своему удивлению, Аким осознаёт, что не ощущает того, что душило последние шесть месяцев. Исчезла грызущая сердце боль и обида, что застила свет. Видно, бабка та знала, что говорила. Хотя пепел так и остался в пакете возле лавочки, и заговор он не прочитал. Да какое это теперь имеет значение?! За окном зашелестело — тучи, наконец, пролились дождём. В открытую форточку пахнуло прохладной свежестью. Захотелось вдохнуть, расправить лёгкие, впустить в себя жизнь. Впервые с того момента, когда, клацнув, захлопнулась дверь, отсекая его от мира. Аким разлил водку, выпили, как положено, не чокаясь. Миша ел, стесняясь, но с аппетитом. Видно, сильно проголодался, а Настасьино жаркое никого не оставляло равнодушным. Вторую — за знакомство. Напряжение понемногу отпускало. Миша стал рассказывать о матери, что-то вспоминал из детства. Его повело от спиртного и сытной еды, и Аким выдал ему полотенце, а сам разложил диван. Стелить постель показалось неуместным, и он просто достал плед и подушку. Миша снова пытался благодарить, но стоило ему лечь, он тут же выключился, даже не договорив начатую фразу. Аким вымыл посуду, убрал еду в холодильник, стараясь не шуметь, хотя было понятно, что гостя сейчас и из пушки не разбудишь. Захотелось на воздух. Дождь кончился, и ночь наполнилась ароматом липких тополиных почек и мокрой земли. На незастеклённом балконе сыро, пришлось накинуть куртку. Рука привычно скользнула в карман и среди мелочи и какого-то мусора наткнулась на скрученную в трубочку полоску бумаги. Вспомнил, что сестра сунула ему бабкин заговор, который надо было прочитать на кладбище. Из любопытства развернул и пробежался глазами. В темноте было трудно разобрать, пришлось вернуться в комнату и зажечь настольную лампу. «Чёрную беду в землю кладу, что с земли подниму, как дар приму, не отдам никому!» Аким вглядывался в строчки, выведенные неровным старческим почерком. Ещё раз прочитал, шевеля губами. Перед глазами встала картинка: вот он протягивает руку и поднимает Мишу с земли. Выходит, это и есть дар? Правда, что ли, та старушенция что-то увидела, или это просто невероятное стечение обстоятельств? На диване заворочался Миша, что-то пробормотал, натянул повыше сбившийся плед. Во сне его черты разгладились, он уже не выглядел таким обречённо-подавленным. Хорошее лицо. В нём ещё сохранялось что-то ребяческое, что наяву, наверняка, труднее разглядеть. Аким привалился к столу, загораживая собой свет лампы. Стоял и смотрел, не столько на спящего на диване мальчишку, сколько внутрь себя. Что ж, если это дар, значит, надо принять. И сберечь, если получится. По крайней мере, надо постараться. Он погасил лампу и снова вышел на балкон. На востоке небо уже посветлело, ясное, с легкими росчерками перистых облаков. Клейкая молодая листва, освободившаяся от тесного плена, поблёскивала в темноте, такая свежая и остро пахучая. Где-то неподалёку взревел и с грохотом пронёсся мотоцикл, а внизу под балконом уже завели свою перекличку какие-то пичуги. Звуки и запахи оглушали, новый день наливался светом, муть, что так долго отгораживала его от реальности, словно бы смыло дождём. Контуры становились чёткими, и по мере того, как поднималось из-за горизонта солнце, они снова наполнялись красками.