Всё может...

      Терять то, что любишь больше всего — сложно. Когда жизнь манит яркими перспективами и красками, зазывая в светлое будущее, всё это — ложно. Обман, завуалированный под что-то более или менее… живое, чем цветы рядом с могильной плитой. Пальцы могут скользить по каменной поверхности, но не цепляться за её сколотые углы, повреждения которых отражаются в голове как некие раны. Как нечто знакомое, не похожее на привычные шрамы, разбросанные по телу. Ветер может дуть, но его порывы нисколько не побеспокоят, потому что всё равно.       Всё равно до того, кем можно стать за годы. Годы, тягуче и медленно проведённые в одиночестве. В темноте, где живут монстры из старых присказок взрослых и хотят сожрать всю твою душу. Все твои нервы, оставшиеся с того времени. Оно может утекать, но останавливается именно сейчас, именно в этом месте. И даже крик воронов, летающих в этот пасмурный день, нисколько не отвлекает. Наоборот, становится как-то легче и лучше, помогает мыслям течь в правильном направлении.       И они текут, не цепляясь ни за что. Пальцы скользят по высеченным надписями, замирают на цифрах. Они не складываются в нормальное, трёхзначное число. Не хочется читать правильно и не нужно — тут без слов всё ясно. Свинцовым полотном висят тучи, грозясь пролить на эту дрянную землю тонну воды. Может быть она сможет смыть то, что горечью залегло на дно колодца разума. Всё может быть.       Всё может…       Нет, не изменить того, что произошло тогда. Не сделать так, чтобы всё вернулось на круги своя. Пальцы соскальзывают с цифр, безвольно падая на бедро — подогнутые и отсиженные ноги будут потом болеть, но это не страшно — и оставаясь там. Края форменной шинели замараны подсыроватой землёй и травой, колющей даже через ткань одежды. Неважно. Тогда полегло много народу, очень много, а такая мелочь как трава не могла пойти в сравнение с тем, что пришлось пережить.       Смертный карнавал так похож на дурман из благовонной чаши, опьяняющий своим дымом остатки разума. Но даже этот аромат теряется среди сырости кладбища, не огорожденного никакими заборами. Зачем нужны они, если мертвецы не встанут и не подерутся за территорию, верно? Всё так, не иначе. Свежий букет ложится рядом со старым, развалившимся здесь с… а с какого числа или года? Без понятия, разбираться с этим нет никакого смысла.       Всё может…       Могло бы, но не срослось. И никогда не срастётся то, что сломано много лет назад. Они же кажутся почти что веками, исчисление которых перестало идти с момента… а какого? Плевать. Пальцы собирают ткань шинели в неопрятные гармошки, сжимаются до белизны на костяшках, а из горла доносится тихое, протяжное скуление. Слёзы, горькие и солёные, текут по щекам, грязным от земли и травы. Плачь помогает, но вряд ли это продлится долго. Горечь пустоты ничем не перекрыть, если только не постараться сделать её менее… Менее болючей и более мягкой.       Жизнь — карнавал. Они в ней — пешки, марионетки, куклы под руководством искусного кукловода.       Этого не изменить, не исправить. И все потери, принесённые в жертву во благо человечества всего лишь один из способов заглушить боль. Но она никогда не уйдёт, останется на дне как недопитый стакан виски. Очень плохого виски…