***
14 мая 2023 г., 14:35
Too late, my time has come, Sends shivers down my spine, body's aching all the time. Goodbye, everybody, I've got to go, Gotta leave you all behind and face the truth. Mama, ooh, I don't want to die, I sometimes wish I'd never been born at all. ©Bohemian Rhapsody — Queen
Он толкнул его в плечо и даже не извинился. Пошел себе дальше, сунув руки в карманы и опустив голову, словно Андрей здесь пустое место. — Эй, ты часом не оборзел? И ухом не повел. Будто оглох. — Я с тобой разговариваю! Андрей ухватил его за плечо, останавливая. И едва не отпустил, когда тот мазнул по нему таким ошарашенным взглядом, словно он выросший из-под земли призрак. — Ты ко мне обращаешься? — К тебе. К кому же еще? — Андрей растерянно указал на пустой переулок. И снова поспешил взять себя в руки. — Широкий, что ли, слишком? И покрепче вцепился пальцами парню в плечо. Хотелось выместить плохие эмоции, накопившиеся за день, на ком-то, так почему бы не на так вовремя подвернувшемся нагловатом прохожем? — Ты как меня заметил? — продолжал тот задавать странные вопросы. А глаза так загорелись, словно ему сообщили, что он миллион выиграл. — Да ты вроде не прятался, — проворчал Андрей, уже жалея, что прицепился к незнакомцу. У того, похоже, не все дома, с таким себе дороже разбираться. — Да, да, конечно, — закивал тот поспешно. И заторопился объяснить, глотая звуки, словно боялся, что Андрей сейчас исчезнет, в воздухе растворится: — Ты это, знаешь… ты извини, не заметил я тебя. Проблемы у меня, понимаешь, че делать вот не знаю. Ты первый, кто… ну, в общем это самое… не злись. Последние слова прозвучали как-то по-детски наивно, робко, и Андрей, который уже и так передумал включать своего внутреннего купчинского, ощутил какое-то необъяснимое сочувствие к неозвученной, но явно сквозящей через все поведение проблеме незнакомца. — Да ладно, проехали, — разжимая пальцы, пробурчал он. И, не успевая остановить свой длинный язык, спросил: — А случилось-то что?***
Что случилось он так и не понял. Миха — а именно так звали нового знакомого — говорил много и с жаром, но как-то все не по делу. Он словно не общался ни с кем лет сто и наконец дорвался, подсел на уши плотно, и Андрей, поначалу пытавшийся вникать, вскоре просто многозначительно кивал. Михе будто и не требовалось, чтобы ему отвечали. Они засели в каком-то дворе, на детской площадке, на старых, с проржавевшими цепочками качелях. Солнце бледным пятном нерешительно проглядывало сквозь тучи, впрочем, не имея достаточно силы, чтобы осветить дворик, плотно зажатый между домами. Многочисленные окна зеркалами поблескивали с окружавших со всех сторон серых стен. Они казались безликими и угрюмыми, и не верилось, что кому-то в этих домах могла понадобиться детская площадка. Осенний ветер принес откуда-то сухие листья, хотя деревьев поблизости видно не было, и прибил их ко всем поверхностям, которые могли бы их удержать, в том числе накидал в ямки под качелями. Было приятно хрустеть ими, лениво распинывать их носком ботинка и, покуривая сигарету, следить, как осыпается и теряется в них пепел. — Самое главное было не ударить в грязь лицом, понимаешь? — увлеченно рассказывал Миха про музыку, кажется. — Не мог я ребят в такой момент бросить. Куда они без меня? — Угу, — вяло согласился Андрей. Затянулся, мотнул слегка туда-сюда качелю. — Охуеть история. Миха побуравил его взглядом, словно оценивая степень вовлеченности слушателя, а потом вдруг перегнулся через цепочку со своей качели к Андреевой и протянул руку. — Слышь, дай затянуться. — Чего? — не понял Андрей. — Сижку дай, говорю, — и жадно так взглянул на дымящуюся сигарету у Андрея в пальцах. Андрей нахмурился и заколебался. Новый знакомый был какой-то чудной, доверия не внушал — чего он по улицам шатается весь такой опрятный и в прохожих врезается? — но вид его был таким несчастным, как у побитой собаки, что хотелось не то что сижкой поделиться — последнее отдать. — А своих-то что, нет? — тем не менее спросил Андрей. Миха замотал головой. — Да дома они. Я домой не могу пойти. — И денег?.. — Ниче нет. Андрей сигаретой поделился — что ему, жалко что ли? — и с большим интересом посмотрел на Миху. — А че домой не можешь? Э, слышь, ты не спеши так. Миха затянулся слишком жадно, закашлялся до выступивших в уголках глаз слез, будто не курил никогда, но замотал головой, когда Андрей попытался его притормозить — все нормально. — Родители, — просипел он, выдыхая дым. И уже чуть отдышавшись, добавил: — Да там хуйня вопрос. Я за Лешку больше переживаю. — Это?.. — Брательник мой. Младший. Пизда ему без меня. Да и обещал я… это самое… ну, в общем мне б с ним увидеться, на контакт выйти, да только я теперь типа внеземной цивилизации. Где-то есть, но хуй связь установишь. Это хорошо, что мы с тобой пересеклись сейчас. — Почему это? — разглядывая порыжевшие от качельной ржавчины пальцы, спросил Андрей. Он уже знал, какой примерно ответ получит, но спросить все равно было надо. — Да подсобить кое в чем, я там один не справлюсь. — У тебя что, друзей нет? — Почему же нет? — искренне возмутился Миха. — Есть, конечно, Шурик вон, — Андрей приподнял бровь, как бы спрашивая «а чего ты к ним тогда не обратишься?», и тот скомкано поспешил сказать: — Да там сложно все, не могу я туда. Тряхнул лохматой гривой темных волос, затянулся еще раз, чуть нахмурившись. Он сидел, сгорбившись, уперев локти в колени, весь такой взъерошенный, в неправдоподобно аккуратной, совсем не подходящей погоде, рубашке и выглаженных брюках и потерянно курил чужую сигарету, так что Андрей, вопреки здравому смыслу, решил все-таки проявить участие. — Ну ладно. Я в деле. Что за дело-то, кстати?***
У Лешки в октябре день рождения. Лешка остался дома один на один с родителями. Лешка тихий и неконфликтный, он свои права отстаивать не станет, если его не подтолкнуть, если не указать ему нужное направление. А Миха считал, что знает это направление, знает, к чему стоит стремиться его младшему брату. И самое главное знает, как ему об этом напомнить. — Не, Мих, такое я не смогу, — попробовал отказаться Андрей, когда тот озвучил свою не очень-то гениальную идею. — Не смогу я, не умею ничего такого. — Да че там уметь-то, ё-мое! — начиная раздражаться, воскликнул Миха. — Даже если не умеешь, я-то на что?! — Ну, не знаю, че ты тогда не позвонишь ему просто или сам изобразишь чего-нибудь этакое? — Да не могу я, блин! — на эмоциях он даже привстал с качели, дернул рукой с сигаретой, словно собирался тыкнуть ей во что-нибудь или в кого-нибудь. И Андрей ему уступил. Так вот, просто, не вдаваясь в подробности, взял и согласился. И это даже не показалось странным. Ну не хочет объяснять причины всех своих «не могу», ну и ладно. А поучаствовать в чем-то таком было просто интересно. Тем более, что умение играть хоть на чем-нибудь могло бы Андрею понадобиться когда-нибудь в будущем. Так, в теории. Поэтому он сейчас и торчал на продуваемой всеми ветрами Дворцовой площади и не знал, в какую сторону топать дальше. Нет, Миха ему все подробно объяснил, но на деле сориентироваться оказалось сложнее, потому что по историческому центру Андрей ходил только в детстве, с мамой, да когда с классом ездил на экскурсию в Эрмитаж. Андрей, поеживаясь от мерзкой сырой погоды, сунув руки в карманы, стоял и смотрел на ебучего ангела на не менее ебучем столпе, словно тот прямо сейчас подскажет ему верное направление. Очень жалелось, что нельзя прямо сейчас достать откуда-нибудь какой-нибудь справочник и на месте разузнать, куда двигаться дальше. Или Михе позвонить. Но, во-первых, он не знал его номера, а во-вторых, чтобы до него дозвониться надо было идти искать телефонную будку, а это еще хуже, чем искать нужную улицу. Он побрел в сторону, противоположную от Невского, мимо Зимнего, надеясь, что это верное направление, и тут на него налетело что-то большое, запрыгнув и повиснув всем весом на плечах и спине, судя по всему, пытаясь опрокинуть. — Миха, блять! — покачнувшись от чужого веса, возмутился Андрей. И пихнул приятеля кулаком в бок, чтобы слазил. Тот заржал, ослабил хватку, но руку с плеч не убрал. Андрей повернулся и с легким удивлением отметил, что тот по-прежнему был все в той же легкой рубашке. И сырость и промозглость сентября его как будто не касались. — Не холодно тебе? — с любопытством спросил он, хотя Миха не выглядел замерзшим. — Не, — мотнул тот головой. И перевел тему: — Долго тебя не было. Ты заблудился, да? — Пизда, — ворчливо отозвался Андрей. — Ничего я не заблудился, я как раз шел в нужную сторону. — Ага, — снова засмеялся Миха, — я так и понял. Им предстояло дойти до Михиного жилища и забрать оттуда самое ценное — гитару. У Андрея своей не было, и Миха хотел, чтобы тот попользовался его. «Учиться надо, понимаешь», — уверял он. На Андреево возражение, что, мол, он и так учится, как дурак каждый будний день в реставрационку мотается, Миха лишь с горящими глазами радостно воскликнул: — О, я тоже там должен был учиться! — А чего ж не учишься? — Да там это… Так получилось, — мгновенно скуксился он. И вытянуть из него причину оказалось невозможно. Вообще у него было как-то подозрительно много необъяснимых фактов биографии, неточностей, но Андрей старался не придавать им значения. Ведь, несмотря ни на что, с Михой оказалось поразительно легко и весело общаться. Тот ржал, как сумасшедший, над его шутками, которые не каждый-то выкупал, и заразительно горел своей идеей. Андрей даже не знал этого Лешку, но был готов раскорячиться для него как угодно. Потому что Михе это было важно. Пройдя по Миллионной, оказавшейся именно в том направлении, которое выбрал Андрей, попрыгав по лужам, как пятилетки, и собрав в ботинки всю воду, они наконец оказались у Михи дома. Это медвежье логово впечатляло. И в первую очередь своей захламленностью. Оказавшись внутри, Андрей присвистнул. — Неужели ты здесь действительно живешь? — он с сомнением смотрел в зев мрачного до середины выкрашенного зеленой подъездной краской коридора. Свет не горел, вдоль стен стояли чьи-то вещи — чемодан, велосипед, коляска, просто какой-то хлам — истоптанный длинный ковер весь посерел от грязи. Казалось, что они пришли в какой-то клоповник. Впечатление усиливали две ближайшие двери с облупившейся краской — одна была опечатана, за другой, находящейся напротив, были слышны какие-то голоса, вроде как от телевизора. — Можешь не разуваться, — махнул Миха рукой вместо ответа и протопал к той самой опечатанной двери. Андрей, против воли испытывая облегчение от избавления от необходимости проявлять привитую мамой культуру поведения в чужих домах, направился следом. Он уже понял, где оказался — коммунальная квартира. Он сам в таких никогда не бывал, хотя будучи коренным ленинградцем был наслышан о быте подобных мест от своих знакомых и знакомых родни. Он с интересом вертел головой, пытаясь выцепить любопытные особенности, какие-нибудь следы былой роскоши, и с удовольствием отметил впечатляющую высоту потолков. Это не то, что в панельных мышиных норках, здесь даже дышится легче, а уж какая акустика… Если убрать все лишнее из помещения, конечно. Миха сорвал печать, отделываясь от Андреевского любопытного взгляда скомканным «да, забей», открыл замок и пропустил его внутрь. И пришедшая в голову мысль про акустику тут же получила подтверждение. Комната была пустая. За исключением матраса, стула-шкафа, со сваленными на нем вещами, груды пластинок, которые непонятно на чем здесь можно было послушать, и аккуратно висевшей на гвоздике на стене гитары, здесь почти не было ничего. Эхо отдавалось от потолка и стен и многократно усиливало звук их шагов. Играть здесь — словно концерт давать. — Я смотрю, ты тут нихуево устроился, — с одобрением покивал Андрей, оглядывая комнату. — Нравится, да? Я когда от родителей ушел, случайно совершенно это место нашел. Повезло просто, — Миха казалось раздулся от гордости. Андрей его понимал, на его месте он вел бы себя так же. — Правда, знаешь, нам это… лучше побыстрее уйти. — Это как-то связано с печатью на двери? — выглядывая в окно, с любопытством спросил Андрей. — Типа того. — Так бери гитару и пошли. — Не. Знаешь, — Миха звучал смущенно, — давай лучше ты. — А ты что? Боишься, что укусит? — усмехнулся Андрей, тем не менее подходя к гитаре и аккуратно беря ее за гриф. Струны от его прикосновения, несмотря на всю осторожность, отозвались легким гудящим звуком, и он поспешно прижал их рукой. — Полегче с ней! — повысив голос, воскликнул Миха. Он подался вперед, готовый перехватить и отобрать, будто ребенка, свой драгоценный инструмент. Андрею пришла в голову глупая мысль, и он притворился, что роняет его. Миха на это испуганно дернулся, но когда понял, что все в порядке, возмущенно ударил Андрея кулаком в плечо. Тот только рассмеялся. — Придурок, — заключил Миха, насупившись. — Пошли уже. И смотри — если с ней что-то случится, я тебя… — Съем! — закончил Андрей, все еще улыбаясь, но видя, что приятель не поддерживает его веселье, решил его успокоить: — Да не ссы, что я дурак что ли? В порядке будет твоя красавица. Доедет в лучшем виде. В конце концов он же пообещал. — Аккуратно с ней надо. — Ей нужно внимание и уход. Понял я уже. Задерживаться здесь было больше незачем, хотя Андрею и хотелось порассматривать коллекцию пластинок, и они отправились в обратный путь. Снова коридор, налепить обратно печать на дверь. Миха ушел вперед, а гитара сильно мешала, так что Андрей отстал, возясь с этим. Дверь позади — та, за которой слышались звуки телевизора — скрипнула. — Еще пришел, — послышалось ворчание. — Нет тут его, можешь не искать. Андрей обернулся. На него неодобрительно смотрела старушачья голова, сморщенная, с маленьким седеньким кулёчком волос, будто зависшая в воздухе между створками двери. Светлые глаза смотрели цепко, оценивающе. — И не появится он здесь больше. Видишь, — она своими внимательными глазами указала на кое-как прилепленную обратно печать. Андрей вопросительно посмотрел на замершего в прихожей Миху. Тот перехватил его взгляд, почесал в лохматом затылке и повел плечом. — А ты чего приходил-то? — Да вот, — он показал гитару. — А-а, это. Это ладно. Тренькать он любил, иной раз никакого покоя с ним не было. Ни отдыха, ничего. — Андрюх, пойдем, а, — влез Миха, нетерпеливо указывая на входную дверь. Андрей заторопился. — Да-да, — покивал он старушачьей голове. — Пойдем мы. — Вы? — Ага. Всего доброго! — он махнул свободной рукой и, уже почти отвернувшись, подметил это странное удивление, смешанное с неодобрением, мелькнувшее на морщинистом лице. Когда он выходил уже за дверь, до него донеслось брошенное пренебрежительно: — Тьфу! Наркоманы проклятые! И хлопок двери. Уже оказавшись снова на промозглой улице, Андрей не утерпел и спросил: — Чего это она говорила так, будто тебя там нет? Че ты ей сделал-то? — Да местная сумасшедшая, не обращай внимания. Музыку не любит. — Му-узыку. Ну, Мих, она же все-таки старая, ей простительно. Миха, конечно, возмутился и начал доказывать, что никому не простительно музыку не любить, особенно если музыка хорошая, и Андрей, посмеиваясь, соглашался. Чужой энтузиазм заражал, и он выкинул мысли о странной бабушке из головы — какая в конце концов разница? Гитару они достали, пора приниматься за дело.***
Мама на гитару среагировала с любопытством. Где взял, для чего, зачем — эти и миллион других вопросов посыпались на Андрея, стоило ему зайти домой. Правда, когда он сказал, что инструмент ему отдал друг, ее больше заинтересовала личность друга. А вы в училище познакомились? Он с тобой учится? А чем он занимается? А к нам позовешь? Андрей раздражался, но маму понимал. Не так уж часто у него появлялись подобные друзья. Ну, такие, с которыми он бы стал что-то общее делать. Он любил с пацанами побалагурить, пива хлебнуть, но не творить что-то, тем более не музыку. О рисунках, которыми была завешана вся стена в его комнате, никто из них не знал, как и о стихах, которыми он постоянно исписывал свои тетради. А тут вдруг — гитара. На которой он к тому же что-то играть собирается, да не один. Как тут не проявить любопытство. Но все равно раздражало. Он сидел поздно вечером за столом, за окном шуршал дождь, настольная лампа уютно освещала тетрадный, в клеточку лист. Впервые за долгое время, за почти месяц, если быть точным, с того самого момента, как Евграфович отобрал последнюю тетрадку с рисунками, ему хотелось рисовать. Но мысль о том, что же именно изобразить, теснилась где-то на краю сознания и не хотела выплескиваться на бумагу. Андрей жевал кончик карандаша, сидел, откинувшись на спинку стула, и слепо смотрел в сумрак за окном. — Еще не спишь, Андрюш? — заглянула в комнату мама. Он обернулся, вытаскивая карандаш изо рта. Мама не очень-то любила, когда он жевал ручки и карандаши. — Не, — мотнул он головой, хотя ответа не требовалось. — Ты снова рисуешь? — спросила она, заходя в комнату. Интонация у нее была странно довольная. В руках она держала букет из желто-красно-оранжевых листьев. — Ага. Мам, а это откуда? — Да с работы шла, набрала. Правда красивые? — Ага. — Я подумала: на улице что с ними будет? Завянут, замерзнут, засохнут. Все равно им умирать. А так хоть глаз порадуют немного. Можно их у тебя поставить? — Конечно, — Андрей улыбнулся. На листья по большому счету ему было плевать, но маме приятно, а значит и ему тоже. Он взял со стола стакан с карандашами и вытряхнул их, бросил кучей рядом с тетрадкой. Опустевший стакан протянул маме: — Давай сюда. Она осторожно поместила туда свой букет. Листочки клена и каштана, как самые большие, все время норовили выпасть, но совместными усилиями они их кое-как собрали в кучу. Еще недавно влажные, свежие, висевшие на деревьях теперь они ярким пятном были поставлены на стол, под самую лампу — засыхать. — Красота, — выдохнула мама, садясь на кровать. Андрей, наполовину повернувшись к ней, снова покивал. — Знаешь, всегда считала, что осень — лучшее время года. Особенно в школе когда училась. Не только красиво, но и еще учеба начинается, новенькие приходят, можно друзей новых найти… — Мам, — Андрей уже понял, о чем она на самом деле хотела поговорить, и не хотел этот разговор поддерживать. — А что «мам»? Должна же я знать, с кем мой сын общается. — Мам, ну я же уже говорил все. Да ты может его увидишь еще, — вообще-то Андрей не хотел, чтобы она действительно Миху увидела, потому что было трудно предугадать, какое впечатление тот на нее произведет. — Мы же заниматься вместе будем. Можно же у нас дома? — Можно, конечно, можно. А ты мне что-нибудь сыграешь? — она с интересом посмотрела на поставленную возле стола гитару. — Может, Миха и сыграет, — покачал Андрей головой. Он не представлял, как будет заниматься этим сам. — Я бы тебя хотела послушать, — улыбнулась мама и поднялась. — Ну, ладно. Как научишься, так сразу! Буду ждать! — она шутливо погрозила ему пальцем. — И не сиди долго, тебе завтра на занятия. Она ушла, а Андрей пересел на кровать и взял гитару в руки. Та легла на колени приятным и каким-то естественно-родным грузом, струны ее так и манили, чтобы их подергали или хотя бы провели по ним пальцами. Он не удержался — тугие. Как на таких играть? Пальцы болеть будут. Как Миха на ней играл? Мысль о Михе побежала в странном направлении. Тот представился вдруг главным героем какой-то таинственной истории, вызывающей много вопросов. Что в действительности происходило в его жизни? Что там за история с родителями и братом? Почему так много темных пятен? Андрей задумчиво отложил гитару в сторону и снова сел за стол. Карандаш как-то незаметно оказался в пальцах, уткнулся в тетрадь, заплясал. Начали появляться линии, сходиться в осмысленный образ. Впервые за много дней Андрей увлеченно рисовал.***
Андрей настолько сильно загрузился по поводу предстоящего урока игры на гитаре, что решил забить на учебу и проебать пары. Утром он сказал маме, что ему ко второй, а когда она ушла на работу, вылез из-под одеяла, налил себе чая, запасся бутербродами и засел в комнате, так и сяк бренча струнами. Корпус у инструмента оказался потрепанный, видавший и лучшие деньки. Мелкие царапинки и потертости наводили на мысли о том, что ей пришлось пережить. Даже и не скажешь, что Миха над ней трясется. А может, поэтому и трясется? Заявился тот, кстати, только после обеда. Андрей уже успел решить, что он не придет. Что забыл или что-то еще, но в конце концов он нарисовался на пороге и заполнил собой все пространство квартиры. — А ничего здесь у тебя, — с интересом разглядывая все вокруг, оценил он. Потом заметил рисунки и залип, таращась на них с широко открытыми глазами, полными чего-то такого, от чего Андрей чувствовал необъяснимую гордость. — Это ты нарисовал? — Ну, я. — Круто. Ты прям художник. Слова похвалы отозвались теплым радостным чувством в груди, и в порыве какого-то неудержимого желания получить больше Андрей не утерпел и похвастался: — У меня еще есть. И я еще стихи пишу иногда. Тут Миха аж весь загорелся энтузиазмом. Попросил — нет, потребовал! — показать еще, нетерпеливо бродя вдоль стены с рисунками. А когда получил на руки тетради с еще большим количеством всякой намалеванной фигни — ту, в которой рисовал вчера, Андрей предусмотрительно держал отдельно ото всех, в ящике стола, как раз на подобный случай, а то было бы неловко объяснять, чего это он приятелей рисует — самозабвенно погрузился в изучение чужих художеств. Андрею даже в какой-то момент показалось, что он здесь не очень-то и нужен. — Нихуя себе, — с восхищением протянул Миха, пролистав очередную тетрадку. — Че ж мы раньше-то не встретились? — Ну щас-то встретились. — Да-а. Жаль, что поздно. — Че поздно-то? Ты меня вообще в музыку запрячь хотел. — Да. Точно. Ну, ты готов, не? — Готов. Повтори только, что конкретно мы делаем? — Учим тебя играть, для начала. Потом, как поднатореешь, запишем на кассету, которую ты Лешке на днюху подаришь, типа от меня. Из Михиных уст это звучало донельзя просто, но Андрей сомневался, что что-то путное получится. Но согласие свое на это он уже дал, так что ему оставалось только пожать плечами. К тому же что-то в Михиной уверенности заражало и заставляло поверить тоже. И урок начался. Андрей с гитарами раньше близких знакомств не водил, поэтому начинать пришлось с азов. Миха познакомил его с ладами и струнами, с тем, что с ними нужно делать, чтобы они звучали, и с тем, как все настраивать, чтобы звук был чистый. От всей этой информации башка пухла, но в отличие от ненужной ерунды, которой он учился в училище, это по крайней мере было интересно. К тому же Миха оказался веселым учителем, который был не прочь повалять дурака. Правда объяснял он так, что Андрей понимал что-то скорее вопреки, чем благодаря, но почему-то ему это даже нравилось. Дело продвигалось споро, Андрей словно всю жизнь свою шел к тому, чтобы сидеть у себя в комнате в Михиной компании и неловко бренчать на гитаре. Соседи, наверное, все повеситься готовы были от его музыкальных потуг, но ему было глубоко плевать. Это было весело. Хотя задача, если так подумать, перед ним стояла сложная. На все про все — и на обучение, и на разучивание конкретной, именно той, которую захочет Миха, песни, и на ее запись — было всего что-то около двух недель. Андрей вообще сильно сомневался, что за две недели возможно хоть чему-нибудь научиться нормально, но Миха был до странного уверен во всем и полон энтузиазма, так что Андрей решил расслабиться и получать удовольствие. Тем более, что с Михой это оказалось легко. У них обнаружился какой-то запредельный уровень взаимопонимания. Один мог начать что-то говорить, а другой уже понимал его и перехватывал мысль. Или можно было даже не говорить — молчание, жесты, мимика тоже оказывались понятными. Да в целом в обществе друг друга им оказалось до того спокойно и хорошо, что отпускать Миху вечером домой было почти физически неприятно. Андрей даже поймал себя на мысли, что вот бы предложить ему здесь переночевать, а то что он будет мотаться куда-то, все равно же завтра снова заявится, снова весь день будет давать свои указания насчет дурацкой Андреевой игры. Не стал он этого делать только по причине «а как маме все это объяснить?» Вот придет она с работы уставшая, а тут этот, малознакомый и придурочный, и что ей сказать? «Мам, я его на улице нашел, давай оставим»? Нет, оно, конечно, и можно было бы, но ведь он, падла такая, наверняка, Андрея выдаст, что он пары проебывает, и мама расстроится. Нет, Миха, конечно, это не со зла сделает, да и предупредить его можно было бы, но ведь это все равно не поможет. У него на лице написано, что он сначала ляпнет что-нибудь в духе «а мы репетировали весь день, чтобы Лешке подарок сделать», а уже потом подумает. Так что отправлять Миху к вечеру восвояси было спокойнее. А все-таки давалось это тяжело. И с каждым разом все тяжелее. После первого дня, наполненного каким-то сумбуром и большим количеством открытий, которые Андрей для себя сделал, они приняли решение встречаться каждый день. Миха безапелляционно заявил, что результат будет возможен, только если занятия будут ежедневными, ну, и кто такой Андрей, чтобы спорить? Так что они и занимались. Училище оказалось задвинуто куда-то на второй план, Андрей туда наведывался для приличия исключительно, когда пары были утром, если они продолжались и после обеда, он слал их нахер и ехал домой, где его ждала настоящая учеба. Дни не тянулись, они забежали, помчались почти галопом, и в них было больше жизни, чем во всем, что было с Андреем до этого. Появился задор, появился экспериментаторский интерес — а что если я напишу эти стихи не просто так, а специально для музыки? — появилось почти неконтролируемое, бьющее ключом желание действовать. Которое Миха, казалось, полностью одобрял и поддерживал. Хотя время от времени создавалось впечатление, что его что-то угнетает. Андрей иногда замечал его странные взгляды, полные какой-то чрезмерной тоски. Однажды, когда Андрей уже освоился с гитарой и пришла пора разучивать конкретную песню, с которой для начала нужно было определиться, мама пришла с работы раньше обычного. Нет, в этот момент они ничем таким не занимались, даже не курили, просто сидели каждый в своем углу — Андрей за столом, листая по десятому кругу одну из своих тетрадей, Миха на кровати с гитарой в обнимку — и отходили от спора о выборе песни. Миха хотел играть одно, а Андрей отказывался по причине «не смогу». Ну правда, Миха сам-то ее слышал? Ни один новичок такое не сыграет, даже если очень постарается. Вот они и разругались в первый за все их недолгое знакомство раз, и Андрею почему-то казалось, что не в последний. И именно этот момент выбрала мама, чтобы прийти домой. Замок предостерегающе щелкнул, хлопнула дверь, и она громко спросила: — Сынок, ты дома? Андрей вскинул глаза от тетради и встретился взглядом с Михой. Тот смотрел по-щенячьи и выглядел вполне прилично в своей опрятной рубашке, но у Андрея все равно невольно вырвалось тихое: — Блять! — Похуй, — так же шепотом утешил Миха. Отложил гитару в сторону, уперся локтями в колени. — Все нормально будет. Андрей его уверенности не разделял, потому что знал свою маму. Стоит ей заглянуть сюда, она не отстанет. Выпотрошит у Михи все подробности, какие не узнала у самого Андрея. Кто такой, откуда, а кушать будешь, ну ты кушай-кушай, совсем худой, а родители кто, а живешь где, а с Андрейкой как познакомились. Тьфу ты! Даже думать тошно. И о какой игре тут будет идти речь? — Слышь, Мих, ты лучше не говори ничего, — решил провести он другу небольшой инструктаж, — тебя здесь нет, понял? — Да понял я, понял. Да не ссы, Андрюх, нет меня здесь, ну. Нормально все будет, епт. Андрей покачал головой и уже хотел встать, чтобы выглянуть в коридор и сказать маме, что он дома, у него все отлично и он еще немного позанимается, как дверь сама открылась, и женщина заглянула в комнату. — Андрюш, привет. Я на минутку. Там меня машина ждет, у Люськи сегодня день рождения, подарок ей забыла купить, вот что-нибудь из дома пришла взять, — она проказливо усмехнулась, — ты тут меня не жди, я буду поздно, еда в холодильнике. Все у тебя хорошо? — Да, мам, — немного растерянно отозвался Андрей и покосился в сторону Михи, — вот с другом репетируем. — С другом? — мама нахмурилась, бросила беглый взгляд в сторону кровати, где сидел с гитарой Миха, и немного изменившимся тоном спросила: — Андрюш, точно все хорошо? — Да хорошо, блин, мам! — ему не очень понравилась эта ее реакция. Миха же нормальный, ну, странный немного, но с кем не бывает! — Ты это, давай, круто тебе посидеть, тете Люде привет. — Люсе, — поправила мама, помедлив, отвела от кровати взгляд и улыбнулась. — Ладно. Скучать не будешь? — Ма-ам. Она снова рассмеялась и скрылась за дверью. Повезло! Андрей, радуясь, что обошлось без лишних расспросов, оглянулся на Миху. Тот тоже улыбался, однако глаза у него были грустные-грустные.***
Андрей предложил Михе воспользоваться маминым отсутствием и остаться на ночь. Уговаривать того долго не пришлось, хватило нескольких фраз: «ну, куда ты попрешься?», «ну, давай еще поиграем» и решающая «покажешь мне, как там это твое самое играть, может, пойму че-нибудь». И Миха остался. И они, конечно, поиграли, но не все же время этим заниматься. Да и жрать хотелось. Андрей предложил чем-нибудь поживиться, и они совершили набег на кухню, отварили сосисок, нашли в холодильнике остывшие вчерашние макароны. Со всем этим добром перекочевали обратно в комнату, перешучиваясь и пихаясь. Есть в комнате было весело хотя бы потому, что обычно мама этого Андрею не разрешала. — Сейчас бы сюда пивка, — мечтательно протянул он, когда прикончил свою порцию. Миха его мечтаний не поддержал, он вообще почему-то снова загрустил, печально разглядывая макаронины у себя в тарелке. Андрей, ужинавший на кровати, побуравил взглядом его сгорбившуюся за столом фигуру, а потом подвалил к нему поближе, грохнул своей пустой тарелкой рядом с его, уселся на краешек стола. — Ты есть-то будешь вообще? — Красивые, — вместо ответа сказал Миха. — Что? — растерялся Андрей. Миха мотнул головой на букет листьев, который так и стоял в стакане на столе. — Жаль только, что сухие. Не люблю, на самом деле, растения сухие, гербарии там всякие. Они ж мертвые, понимаешь? — Ну, мертвые, ну, и что? — Да смерть — это… это страшно, на самом деле, — взгляд у Михи сделался отрешенным, будто не здесь он был, не над тарелкой с макаронами философствовал, а где-то там, где вопросы жизни и смерти действительно важны. — Не так страшно, что больно, а так, что пусто. Вот жил, жил, а потом умер, и ничего не осталось, и будто не было тебя, и вот это самое страшное, понимаешь, да? Умирать вообще надо так, чтобы запомнили, чтобы можно было историю рассказать о том, какой это был крутой парень, и чтобы люди на его похоронах посмеялись над его тупым лицом, а потом вспоминали, что он сделал такого… ну, пиздатого, потому что эти вот воспоминания это единственное, что остается, понимаешь, да? Поэтому долго жить тоже нельзя, человек, когда долго живет, хуйней всякой обрастает, живет потом, как скотина, и жить учит, и все окружающие его ненавидеть начинают. Поэтому умирать надо вовремя, но не просто так, понимаешь? — Честно говоря, не особо, Мих. — Да е-мое! Смотри, живешь ты… вот сколько тебе сейчас? — Шестнадцать. — Вот живешь шестнадцать лет. Но ты за эти шестнадцать лет вон сколько всего сделал, — он обвел стену с рисунками рукой. — Это ты, это то, чем ты будешь после смерти. Ты будешь жить в своих рисунках, в стихах своих будешь. Это круто. По-настоящему круто, позволяет не бояться. А еще круче это будет, если об этом не только семья твоя знает, понимаешь? Вот когда умирать не страшно. Андрей усмехнулся. Ему удалось это сделать без горечи, но все равно внутри что-то отозвалось, что-то вроде обиды. — Для того чтобы их не только мы с тобой да мама увидели надо художником с именем быть. А в художку без красивого аттестата не берут, я узнавал. — Да нахуй образование! Оно тут ни причем! — эмоционально мотнул Миха головой. — Это вообще издержки нашего общества. И хватит меня с мысли сбивать, е-мое! Я че хочу сказать? Смерть — дело простое. Но то, как ты умрешь останется с тобой навсегда. И то, как жизнь свою прожил. Это как… — он вскочил со стула, озираясь, заметил гитару, — как вот! Музыка! Ты можешь играть ебучие ансамблевые песенки, которые вон, в «Голубом огоньке» будут показывать, и нахуй ты никому нужен не будешь! Как сыграл, так все. Или других перепевать, тех, кто как раз-таки своего добился. Баха там, Бетховена. А можешь делать настоящую музыку, свою собственную, понимаешь? Вот тогда ты живешь по-настоящему. И ты вот ее играешь, играешь, и людей захватывает, они там подпевать начинают, им нравится, и чтобы им это совсем запомнилось, надо закончить правильно. Аккорд последний должен быть правильный, и вот этот аккорд это и есть твоя смерть, понимаешь, да? Вот все, что было до этого — жизнь, а вот он — смерть. Андрей, покусывая изнутри щеку и раздумывая, смотрел на Миху. Угнаться за его мыслью оказалось удивительно сложно. Но общую суть он все-таки уловил. — Ну, допустим, — согласился он. — Значит, нам осталось только сыграть правильную музыку и вовремя остановиться? — Поздно уже! Поздно играть! В том-то и дело! Аккорд только и остался, понимаешь? — Че поздно-то? Тебе ж не сорок. Миха махнул рукой, прошелся по комнате, как зверь в клетке, и, игнорируя Андрееву реплику, продолжил свои размышления: — В смерти еще что страшно? Не то, что ты сыграть до конца не успел или сыграл плохо, а то, что, даже если ты все еще можешь, не услышит тебя никто. Это пустота страшная. Она сжирает всё без остатка: чувства, блин, тебя самого, ты вроде есть, но нет тебя, понимаешь? Андрей не понимал. Миха нес какую-то хуйню, и с ним хотелось поспорить. — Подожди, подожди, — попытался он его остановить, — ты же только что утверждал, что ты есть после смерти, если оставил от себя что-то. Рисунки там, типа того. А теперь говоришь «нет тебя», «сжирает». Что тебя там сожрет, если ты вот, оставил вот это? — Да ты, блин! — Миха аж воздухом подавился. — Как одно другому-то мешает? — Да так и мешает. — Ничего не мешает! Нет тебя и не будет больше. Все! Точка! — Не, Мих. Миха не слушал. — Да, эта пустота — самое страшное. Всегда страшно, когда ты наедине с собой остаешься, а когда ниче, кроме тебя самого, нет, это как кошмарный сон. — Тебе-то откуда знать? Ты, Мих, не очень похож на мертвого. — Да я вообще только рядом с тобой живым себя ощущаю! — взорвался Миха. На эмоциях подлетел к Андрею, размахивая руками, наклоняясь как-то слишком близко. И от чего-то эта его чрезмерная близость не ощущалась дискомфортно. — Чего-то там чувствую, делать могу. Я ж до того, как тебя встретил, хуже чем просто существовал, а ты будто эту самую жизнь в меня вдохнул, понимаешь, да? И в этот раз Андрей действительно понимал. Он и сам что-то такое почувствовал, не то что жизнь в него вдохнули, а скорее удовлетворение что ли. Полноту какую-то, которой «да» хотелось сказать, которой невозможно было противостоять, почему он и выслушать тогда, в самый первый раз, согласился, и идею с подарком Лешке поддержал. Почему так много времени в ущерб всему остальному в жизни с этим человеком проводил. — Ну, хорошо, — согласившись, кивнул он. — Допустим, так. Миха от его слов расслабился, разулыбался. — Я знал, что ты поймешь. Слушай, а насчет этого самого, ну, игры. — М? — Я ж сам не могу, а ты это… пообещай мне короче. — Че пообещать-то? — Ну, — он, казалось, смутился, — сыграть за меня так, чтоб мне не стыдно было, понимаешь? — Блять, Мих, мы ж об этом уже договорились. — Да нет! То есть да, но я не об этом. — А о чем? — Представь, вот меня нет, а ты есть. И ты один можешь тот аккорд последний правильно исполнить. Так, чтобы и Лешка, и кто там еще услышали. Лешка он ведь какой? Знаю я его, когда меня с ним рядом нет, отца будет слушать, муся ведь одна там не справится со всем. А вот ты его, эт самое, ну… от меня вроде как привет передашь. Ну, не только Лешке, на самом деле. А вообще. — Да передам я все, Мих. Хочешь сам проконтролируй, — Андрей хмыкнул. — Да не. Ты это не только Лешке. Вообще, — он широко повел рукой, как бы стремясь охватить побольше пространства. — Пообещай мне, короче, что это будет круто. Обещаешь? — Обещаю. — Точно обещаешь? — Да точно, точно, Мих. Хочешь забьемся? — Давай. Андрей ухватил Миху за руку, крепко сжал. — Смотри, видишь? Я обещаю тебе, что сыграю так, что тебе не стыдно будет. Ни перед Лехой, ни перед кем. Он сжал крепче и потряс. Нахмуренное лицо Михи медленно разгладилось и озарилось улыбкой. — Вот теперь верю. Андрей улыбнулся в ответ. Руку отпускать не хотелось. Хотелось ее согреть. Она была сухая и до жути холодная. Он провел, будто ненароком, своими пальцами по чужим сбитым костяшкам и, заметив Михин растерянный взгляд, поспешно отдернул свою ладонь. Почему-то стало стыдно, Андрей даже почувствовал, как ушам становится жарко — верный признак того, что он краснеет. С чего бы это? — Только чтобы сыграть пиздато, я должен это уметь, — сказал он, чтобы перевести тему. — Покажи еще раз, что ты мне там показывал. Как вот это вот ту-ту-ту играть? Миха, отчего-то снова было загрузившийся, оживился и согласился показать. До конца вечера, пока не пришло время ложиться спать, Андрей наблюдал за ним, чтобы убедиться, что тот больше не собирается погружаться в свою странную меланхолию. Слишком уж сложные вопросы и просьбы из-за нее всплывали.***
На все про все у них осталась всего неделя. Которая пролетела очень быстро. Музыке они уделяли, пожалуй, даже слишком много времени, и с каждым днем объяснять маме, как там дела на учебе, на которую Андрей благополучно забил, становилось все труднее. Миха становился все взвинченнее и взвинченнее, он уже не тратил драгоценные минуты, чтобы порассуждать о жизни и смерти, а только гонял Андрея и в хвост и в гриву. «Ты обещал, что это будет круто!» — повторял он в качестве мотивации, и Андрей, и так об этом помнивший, успел десять раз проклясть свой длинный язык. В конце концов он не выдержал и, когда Миху в очередной раз начало заносить на эту тему, рявкнул «Да знаю я, заебал!», и Миха с крайне недовольным лицом отстал и больше об этом не говорил. Когда пришла пора делать запись, Андрей откопал старый магнитофон, оставшийся еще от отца, и под руководством Михи из одеял смастерил бедовую звукоизоляцию, которая нихуя не работала, но все лучше, чем если бы на кассету попали детские крики, доносящиеся из окон со двора. Выбора особо не было, записывать приходилось в подручных условиях с жуткой нехваткой времени: третье октября — день рождения Лешки — был уже на носу. Второго октября, когда кассетка уже была готова, они снова с Михой задержались допоздна на этот раз, правда, крайне довольные собой. Мама копошилась на кухне — в комнату она не лезла после того, как однажды заглянула, увидала Андрея, играющего на гитаре в палатке из одеял, и, наверное, решила, что тут уже ничем не поможешь — на улице снова шелестел дождь, а кассета лежала на столе и заманчиво отсвечивала черными матовыми боками. Миха тоже сидел на столе, рядом с ней, и болтал ногой. Настроение у него было заразно-хорошее. Андрей его понимал, потому что сам готов был раздуться и лопнуть от гордости — у него получилось! — Подписать надо, — заметил Миха. — Что подписать? — Да кассету. — Ну подпиши, твой же брат. — Дай мне че-нибудь, чем писать-то. — Вон у тебя карандаши за спиной, — Андрей указал на снова заполненный ими стакан. Листья из него он выкинул еще неделю назад, сразу после того вечера. — Да мне неудобно, е-мое. Андрей уже привык, что Миха мог лениться делать простейшее действие по совершенно необъяснимым причинам, поэтому, вздохнув, взял из стакана первый попавшийся карандаш, даже захватил тетрадь, валявшуюся тут же, и протянул Михе со словами: — На, напиши там, что хочешь, потом вырежем и приклеим. Миха открыл тетрадку на последней странице, устроил ее у себя на колене и, низко склонившись, начал что-то там строчить. Андрей смотрел на него сбоку и думал, как было бы славно его нарисовать в качестве какой-нибудь нечисти. Он уже прикидывал мысленно, какой образ лучше всего тому подойдет, когда понял, что тетрадь, в которой он мог бы сделать набросок, и тетрадь, в которой Миха строчил свое послание, одна и та же. Сердце сделало кульбит и от волнения забилось быстро-быстро. Стремно будет, если Миха последние рисунки, посвященные исключительно ему, обнаружит. Как с ним потом объясняться? Но, к счастью, Миха со своей задачей справился быстро и ни на что другое отвлекаться не планировал. Не прошло и минуты, как он снова выпрямился, выдернул из тетради страничку, на которой писал, и протянул ее Андрею с крайне довольным видом. Наблюдая, как друг закрывает и откладывает тетрадь в сторону, и внутренне молясь, чтобы ему не взбрело в голову ее листать, Андрей взял протянутый листок. Несколько плотно зачиридиканных, забракованных строчек и одна, совсем простенькая, с ошибкой выведенная карандашом зеленого цвета: «Лешки от братишки». — Чет в голову ниче нормального не идет, — будто оправдываясь, произнес Миха и поскреб в затылке. — Да не, это нормально, — пожал Андрей плечом. — Давай-ка мы это сюда присобачим. Он завозился с ножницами, скотчем и кассетой, прикрепляя к ней Михино глубокое послание, а тот снова заболтал ногой. На этот раз сильнее, явно волнуясь. — Не тряси стол, будь другом, — недовольно пробурчал Андрей, пытаясь делать все аккуратно. — Ты это… ты его не обижай и не пугай, — не слушая, вдруг попросил Миха. — Ну, Лешку. Он знаешь какой? Добрый, ранимый. А ты… — Что я? — Вид у тебя жуткий. Крутой, конечно, но ты на зэка похож с лысиной этой своей. Тебе б ему позвонить, предупредить. — Мих, — вздохнул Андрей. Друг не уставал поражать: те нежность и беспокойство, с которыми он говорил о младшем брате действительно восхищали. Андрея даже не обидело, что Миха считает его жутким. — Слушай, я ж не дурак. Позвоним, конечно. И он, не откладывая дело в долгий ящик, притащил телефон из коридора, благо длина провода позволяла, и под диктовку накрутил на диске нужный номер. Миха взволнованно нависал над ним, сверкая глазами, и только все повторял: «Возьмет отец — бросай трубку». Ответил звонкий мальчишечий голос. — Алло? Не веря в свою удачу, Андрей сначала растерялся. Миха со своим вопросительно-эмоциональным «Отец? Бросай трубку!» совсем не помогал сосредоточиться. — Э-э… — протянул Андрей, таращась на активную Михину жестикуляцию. — Привет? — Это кто звонит? К-кого надо? — Я Андрей Князев. Я друг Михи Горшенева. Андрей поморщился, потому что получалась какая-то официальная лажа. Чтобы не сбиваться с мысли и сказать что-нибудь нормальное он отвернулся от Михи и закрыл ему рот свободной рукой — его эмоциональный шепот совсем не помогал. — Да. Что такое? — изменившимся голосом спросил Лешка. Было сложно сказать, что в нем такое прозвучало, но этот новый тон отчего-то совсем Андрею не понравился. — Да я это… Миха подарок тебе хотел подарить. Ну, на день рождения. Когда и где я его могу передать? — Подарок?.. — помолчав, повторил Лешка. Андрей ему утвердительно угукнул и отвлекся на Миху, который отодрал его руку ото рта и вцепился в нее слишком сильно, сжал пальцами, скрутив кожу. Было так больно, что хотелось двинуть этому придурку в ухо, но Андрей ограничился только тем, что отпихнул его. Лешка тем временем что-то обдумал и сказал: — Хорошо, давай завтра, после уроков. Часа в два. Записывай адрес. — Пишу, — радуясь, что так быстро все получилось уладить, закивал Андрей. Жестом попросил Миху передать ему брошенные на столе недавно тетрадку и карандаш, открыл первую попавшуюся страницу, застрочил на полях под диктовку. Мысленно прикидывая, как будет туда добираться, он положил трубку и пожевал кончик карандаша. — Мне жаль, — вдруг негромко произнес Миха. — Что? — подняв глаза, переспросил Андрей. И понял, что Миха смотрит ему в тетрадь. Он проследил за его взглядом и понял, что открыл ее на развороте с Михиным портретом. Пиздец. Но лучшая защита — это нападение, поэтому Андрей немного агрессивнее, чем требовалось, спросил: — Ты че еблан что ли? Что тебе там жаль-то? — Слушай, Андрюх, — снова игнорируя Андреевы слова, грустно попросил Миха, — пообещай мне, что если я неожиданно исчезну, ты не будешь по мне скучать. — А ты не дохуя обещаний от меня хочешь? И куда это ты исчезать собрался? — Ну просто пообещай, а? Андрей фыркнул. Захлопнул тетрадь, отложил ее в сторону. Помотал головой. — Обещать больше ничего не буду. Миха уставился на него, надеясь, наверное, просверлить в нем дырку взглядом. Но Андрей тоже не лыком шит: смотреть в ответ он мог долго. Для убедительности он чуть наклонил голову вперед и приподнял бровь. Естественно Мишка не выдержал этот поединок. В тот момент когда у Андрея уже начали слезиться глаза, он отвернулся и встал. Андрей быстро моргнул. — Понятно все с тобой, — тяжело обронил Миха и пошел к двери. — Эй! Ты куда? Обиделся что ли? Он притормозил на секунду и в пол-оборота бросил: — Лешке скажи, чтоб от дела любимого не отказывался. И жил чтоб с огоньком, с музыкой, понимаешь? — Понимаю, — хмыкнул Андрей. — И это самое… спасибо тебе. Ну, за все. — А ты что в самом деле исчезать что ли собрался? Вот так просто? Миха посмотрел ему прямо в глаза, ничего не ответил и снова пошел к двери. — Ну и катись к чертям! — возмущенно крикнул ему Андрей. — Скучать не буду! Тот снова мимолетно оглянулся, улыбнулся и ушел.***
Место встречи было Андрею совершенно незнакомо, поэтому ехать туда было страшно, хотя Андрей бы в этом никогда не признался. Он был уверен, что прибыл вовремя, однако Лешка уже ждал его. Сидел, сгорбившись, на оградке детской площадки, его школьный портфель валялся у ног, красный пионерский галстук выделялся ярким пятном, словно стремясь привлечь Андреево внимание. Ему это оказалось не нужно, он сразу этого мальчишку узнал, хотя никогда до этого не видел. Они с Михой были совсем не похожи и похожи одновременно. Как два вороненка, выпавшие из одного гнезда. — Привет, — подойдя, окликнул его Андрей. — Ты, что ли, Леха? Тот вскинул голову, отрываясь от разглядывания своих сцепленных рук, и уставился на Андрея глазами такими же темными, как у Михи. — А ты Андрей? — Да вроде, — Андрей неловко усмехнулся. Помедлив, достал из кармана кассету, протянул со словами: — С днем рождения. Тот ухватился за нее с жадностью, чуть не навернулся со своего насеста. Его резкие размашистые движения были один в один как у Михи. Андрею даже на секунду показалось, что тот перед ним сейчас и сидит, но он моргнул и наваждение исчезло. Лешка повертел кассетку, нашел приклеенную надпись, прочитал ее и сошел с лица. — От него… — выдохнул он негромко, каким-то странно севшим голосом. И непонятное было что-то в этом вздохе, не то грустное, не то наоборот облегченно-радостное. Лешка словно не верил в реальность братского подарка. Он провел пальцами по бумажке с надписью и спросил: — Что здесь? Андрей, прежде чем ответить, примостился рядом с мальчишкой, достал сигареты. Он тянул время и, наверное, по отношению к Лехе это было неправильно. — Сюрприз, — улыбнулся он пареньку. Зажал сигарету зубами, чиркая зажигалкой, пытаясь прикурить. Наконец ему это удалось, он затянулся и только потом продолжил: — Тебе понравится. Миха еще просил передать, чтобы ты из-за него от любимого дела не отказывался. Типа знаешь, живем один раз, так надо делать это с огоньком, с музыкой, а не под присмотром в родительской квартире. Да ты послушаешь, поймешь. Лешка отвернулся, снова уставившись вниз, сжал кассету сильнее. Лихорадочно так, будто сдерживал целую бурю чувств. — С огоньком, — повторил он со странной интонацией. Андрею показалось, что это была горечь. — С музыкой, — он хмыкнул. — Ну да. Как похоже на Мишку, — Лешка прерывисто вздохнул и замолчал. — Он ведь о тебе заботится. — Заботится! — повторил Леша тоскливо, снова вскинувшись. — Обо мне заботится, а о себе — никогда! Какой же он дурачок… — Думаю, у него сейчас все круто. Поэтому он может себе позволить побеспокоиться, чтобы и у тебя все было круто. Лешка уставился на Андрея своими невозможными, по-мишиному черными глазами. Под этим взглядом ему сделалось неуютно. Он стряхнул пепел с сигареты и отвернулся. — А вы с ним где познакомились? Я тебя не знаю, — перевел вдруг тему Леха. — Да так, — повел плечом Андрей. — Случайно встретились. Сдружились. — Случайно… Они снова помолчали. Лешка вдруг прерывисто втянул воздух и негромко произнес: — Удивительный он человек. Д-даже после смерти преподносит сюрпризы. — После чьей смерти? — не понял Андрей. Лешка снова на него странно посмотрел. — Своей. Он в августе погиб. Машина сбила. Ты не знал? Андрей почувствал себя так, будто его треснули мешком по голове. Он с неверием уставился на Лешку, думая накостылять ли этому дурному мальчишке за дурацкие шутки, но тот смотрел так серьезно и печально, что он не стал этого делать. Вместо этого он потряс головой, прикрыл глаза и потер переносицу. Наверное, тут какая-то ошибка. Наверное, Миха все подстроил, обманул бедного ребенка — и своих родителей заодно? — как в каком-нибудь американском боевике. Не мог же он действительно умереть. В это невозможно было поверить. Андрей вчера с ним разговаривал. Гитарой его пользовался. Она и сейчас дома стоит вполне реальная. Руку тот ему до синяков вон мял. Вот, если рукав задрать, можно эти самые синяки увидеть. — Да ты гонишь, — сиплым от чего-то голосом высказал он вслух свое недоверие. — Если бы, — горько отозвался Лешка. И вся эта горечь была такой неподдельно искренней, что Андрей начал сомневаться. Наверное, кто-то из них двоих просто сошел с ума. Хотя вряд ли он. Не могло же ему это двухнедельное незабываемое знакомство примерещиться? Он бы и на гитаре не научился играть и рисовать бы свою галлюцинацию не стал. Или стал бы? Спросить что ли у Михи «ты моя галлюцинация?» Точно, сразу, как только он снова на связь выйдет, чтоб про Лешку узнать. Андрей решил, что так и сделает. Но Миха на связь не вышел. И больше Андрей его никогда не видел. Когда тот не заявился узнать, как Лешка воспринял подарок, Андрей немного заволновался, вспоминая Лешкины слова. Время шло, а он все не объявлялся, что вызывало еще больше тревоги. Андрей, от всей души не желая верить, решил снова смотаться в комнату, в которой Миха жил, но все та же вездесущая бабка его оттуда выгнала со словами «Нет, его здесь и не будет больше никогда!» И это могло значить, конечно, что угодно, но уверенность, с которой она это говорила… Тогда, набравшись смелости — думать о том, что Миха на самом деле мог умереть, было тошно — Андрей еще раз решил увидеться с Лешкой. Расставить, так сказать, все точки над i. Ведь в первую встречу он так и не решился узнавать больше, постыдно сбежав. И все оказалось именно так, как того не хотел бы Андрей. Миха действительно был мертв. И уже достаточно давно на момент их первой встречи. Погиб, попав под машину. Незадолго до учебного года. Его ждали в реставрационном училище, он мог бы учиться с Андреем в одной группе. Они могли бы познакомиться при совершенно других обстоятельствах, сдружиться, заниматься вместе всякими интересными делами… Музыкой, например. Оказалось Миха свою рок-группу хотел основать. Сыграли бы ярко и безбашенно так, чтобы их запомнили, так, как хотел Миха. Но было слишком поздно. Вот, что он имел в виду тогда. Миха больше не мог ни играть, ни дарить Лешке подарки, ни сказать кому-то из родных «привет». Он не мог оставить память, не мог прожить жизнь так, чтобы не стыдно было. И в таком контексте Андрей все лучше понимал его просьбу, то обещание, которое он с него взял. И он собирался сдержать свое слово, ведь это было меньшее и единственное из того, что он мог для него сделать. Ему предстояло жить долго, и он хотел прожить эту жизнь за двоих.
