Цветы

      Душно. Сознание возвращается после крепкого сна. Задвигались голубые глаза под влажными веками. Жаркая весна Петербурга заглядывала в личные покои Александра. Солнце греет лоб, нос, сушит нежные губы. Хлопковое одеяло с запахом его тела и терпких духов. Вставать совсем не хочется. Так хорошо в постели утром. Поют птицы во дворе дворца. Это соловьи. Их звонкая трель бесподобна, она убаюкивала только что проснувшегося Александра, который еще толком не открыл глаза. Да и не особо хотелось.       Этой ночью он хорошо спал, что было редкостью. Но даже за такой роскошью стояла расплата — он император. Сан, который он никогда бы в жизни не принял. А если бы ему выпал шанс отречься от престола, он согласился бы не раздумывая. Но о таком он не смел даже думать среди своего окружения. Ведь на него возлагали большие надежды, его бабка Екатерина еще с его юных лет твердила, что именно Александр займет трон. Все чего-то ждали от него, все видели в нем светлое будущее Российской империи. Только вот не понимали, чего хотел еще юный Саша. Ему прощали его легкомыслие, мол пусть порезвится, пока молод. Надеялись, что мечтательность и чувствительность Александра с возрастом сойдут на нет, думали, что он будет править по сердцу и уму, что Россия будет переживать свой прекрасный век, как было при Екатерине. Ангел взойдет на престол.       На полу спальни танцевали солнечные зайчики, мелкая пыль летает в широких лучах Солнца. Тихо, только сердце Александра быстро стучит. Запах духов на одеяле не успокаивает. Духи, принадлежащие другому человеку.       Для него не было новостью, что в завещании о передаче престола было его имя. Ему была уготована судьба правителя еще до его рождения. После смерти Екатерины Александр стал замечать за собой, что ему страшно за свою жизнь. Его пугала мысль быть императором. Его готовили с малых лет, пророчили, что он затмит своих предков, но все, что он получил — страх, заставляющий метаться из крайности в крайность.       А когда на глазах своего отца сжег завещание, окончательно понял — он не хочет править. А восшествие Павла на престол отдалит его от трона. У Александра будет еще пару лет, чтобы впитать ту свободу, которую у него и так отняли слишком рано. Он взойдет на престол потом. Все это будет потом.       Тонкий маслянистый аромат пощекотал нос Александра. Такой приятный и родной, что ему захотелось открыть глаза. Свет режет очи, отчего он жмурится, сжимая под своей головой подушку. Медленно поднимается с постели, потягивается, разминает шею. В спальне жарко, как и под одеялом. Нагрелись стекла окон, выходящие на Адмиралтейство. Александр аккуратно положил ладонь на одно из них, посмотрел куда-то далеко. На улицах никого, город еще спит. А Солнце разбудило именно его и греет лицо. Но тепла Солнца ему мало. Не оно должно гладить его золотые кудри, не оно должно нежно касаться его губ. Тяжелый воздух кружит голову.       Поворачивается к столику. А на нем ваза с цветами. Лилии… Белые, только распустившиеся. Александр почти подбегает к ним, трепетно обхватывает своими руками и кидается с головой в самый центр букета. Цветы… Как он их любил. В какой восторг он приходил, когда в его руках были цветы! Он трепетал в них, словно стая бабочек, вдыхал эти прекрасные запахи, которые надолго оставались на ткани мундира. Эти удивительные создания природы, которые не представляли ничего интересно для других, вызывали в Александре восхищение. Столько форм и размеров, оттенков и ароматов нет ни у кого. И он всех их любил. Но больше всего он любил того, кто дарил ему цветы. Того, кто трогал струны его души, кто покорил его сердце.       Стало как-то приятно. Глаза закрывались, хотелось упасть в постель и заснуть вместе с этими лилиями.       — Ты так рано проснулся. Ты хорошо спал? — Александр испуганно дернул головой. А потом расслабился, когда увидел родные серые глаза. Блеск Солнца терялся в темно-русых волосах.       Наполеон был уже одет. Он всегда просыпался раньше Александра. Его белоснежный мундир сидел на широких плечах без единой складки, воротник-стойка свободно окружал шею. Начищенные сапоги, шпага у левого бока, руки без перчаток. Маленький капрал, как его некоторые звали, хотя он был ниже Александра всего на голову. Но ему это даже нравилось: когда Наполеон приподнимал голову, чтобы взглянуть на него, его глаза всегда были прикрыты, как будто он стеснялся. Порой он уводил свой взгляд, чтобы не раскраснеться у всех на виду. Александру это льстило, что мужчина приходил в такое смущение. Все черты его лица были под стать душе императора: нос с горбинкой, массивная, но в тот же время утонченная линия подбородка, широкие скулы, пряди волос, уложенные на висках. Грубы и нежны одновременно. В этих чертах сочетается гнев и милосердие, гордость и чистота, отдаленность и пылкость. И все это Александр любил.       Он поднял голову над букетом. Александр так мило выглядел, что доходило до глупости. Как может выглядеть самый счастливый человек! Велик, как океан, и нелеп, как ребенок. Наполеон рассмеялся. Его смех… О, этот смех! Звонче него только бьют колокола. Когда он так широко улыбался, всегда появлялась ямочка на правой щеке.       Государь непонимающе поднял брови.       — У тебя весь нос в пыльце. Дай уберу, — он прислонил большой палец к его лицу и повел к щеке, чтобы убрать желтые пятна. Потом пригладил золотистые брови, украдкой прошелся по кудрявым вискам и спустился к губам, растирая их обветренную кожу. После сна они всегда были бледными, что не шло Александру. А когда краснели, то выглядели так привлекательно, что Наполеона кидало в дрожь, а его собственные губы покалывало от жажды пройтись по губам Александра, обвести дугу купидона, нижний край, уголки, но не целовать, просто касаться кожи другого, плоти своего ангела.       Такое простое движение наполняло Александра восторгом, его никто так ласково не касался, никто так не заботился. Наверное, это и есть то тепло, которое дарят родителя своему ребенку.       Внутри почему-то похолодело, Александр почувствовал, как затряслись его пальцы.       — Почему лилии? — спросил он, глядя куда-то вниз. В мгновение голубые глаза потеряли всю свою живость.       — Лилии — символ чистоты. Их белоснежный цвет — величие самой невинности. Они похожи на тебя.       — Ты же знаешь, что это не так. Я взошел на престол с кровью отца на своих руках! — слова заплетаются, горло режет от слез, — мне была уготована судьба императора, но я никогда не хотел править…       — Ты не виновен в том, что случилось, — Наполеон приложил палец к трясущейся губе Александра, — ты исполняешь свой долг как можешь. Ты отдал себя служению народу.       —... Прошу, не надевай на мою голову терновый венец! — сдали нервы. Он разревелся прямо перед ним в его подставленную к щеке ладонь.       Александр очень чувствителен. Стоит задеть чуть глубже — не выдержит, рассыпется, как жемчуг. Наполеон не раз наблюдал, как у Александра начинались приступы паники. Особенно это обострялось по ночам. Он помнит одну из мартовских ночей до мельчайших подробностей. Наполеон проснулся оттого, что кто-то быстро и громко бегал. Он уже хотел выругаться, мол прислуга вскочила почти в полночь. А потом услышал чей-то плач. Он встал, обнаружил, что Александра нет в постели. Он сидел в углу, забившись и трясясь от страха. Ему опять снился кошмар: убийство его отца. Вжавшись в Наполеона как можно крепче, он плакал, пытаясь разогнать те страшные образы из своего сна. Тот лишь нежно гладил его за голову.       — Они придут за мной? — повторял он, как сумасшедший, — меня убьют? Меня убьют… Убьют! Всех убьют! Убьют, убьют…       Его ангел так хрупок. Он живет воспоминаниями прошлого, корит себя за то, чего не совершал. В ту ночь они так и просидели на полу спальни до самого утра, Наполеон не позволял себе оставить Александра одного.       — Я никогда не посмею надеть его на тебя. Ты пролил слишком много слез, ангел мой, — он встал на носочки, так как букет лилий был уж слишком большой, и вытер слезы тыльной стороной руки, — я хочу лишь, чтобы ты перестал терзать себя. Прошу, мне больно видеть печаль в твоих глазах.       Бархатный голос француза успокаивал. Наполеон пригладил мокрые ресницы Александра, расчесал спутанные локоны.       — Рядом со мной твое сердце должно трепетать, как бабочка.       Медленно, сухо поцеловал Александра. Его собственное сердце так быстро колотилось, что, казалось, было видно под плотным мундиром. Ему ответили той же томностью, крепко прижавшись к его губам. Сладостное мгновение длилось для них словно вечность. Жар весеннего Солнца, пыль в воздухе, запах дорогого парфюма и они, делящие друг с другом целый мир через поцелуй.       Александр смущен до безумия. Глаза расплылись в радости, внутри все пылало, так хотелось распахнуть окна и закричать на весь сад: "Как же я счастлив!", носиться, как ребенков, по Зимнему дворцу, смеяться, петь, танцевать! Но вместо всего этого он упал в кресло рядом со столиком и закрыл свое улыбающееся красное лицо руками.       — Неужели я тебя смутил? — усмехнулся Наполеон, ставя цветы обратно в вазу. Александр, подперев голову рукой, пустил в сторону француза смешок и отвел свои блестящие, как звезды, глаза куда-то в сторону. И все это время он улыбался, почти как сумасшедший, потому что насколько можно смутить человека, чтобы он так широко улыбался. Вот та самая чувствительность, которую считали в Александре поганой чертой: от слез до улыбки лишь слово.       — Я вспомнил нашу встречу в Тильзите, — начал он, все еще не смотря на Наполеона, — наш мирный договор…Боже, мне так трудно говорить! Я готов сгореть со стыда! — воскликнул он, положив свою голову на стол. От смущения Александр покусывал нижнюю губу и мял на локтях рубашку, — я помню тот поцелуй…Господи… Я был в таком восторге, я думал, что сошел с ума, что от тебя потерял голову! Как я томился в этом чувстве!Я боялся, что больше никогда не испытаю такого трепета, что я никогда больше не встречу тебя. Я каждый день, каждую ночь, каждую минуту думал о тебе! Мысль о том, что ты был так далеко от меня во Франции, сводила меня с ума. И когда мы с тобой снова встретились, я был готов кричать на всю Сенатскую площадь, как я тебя люблю...Тогда я… Так изголодался по тебе… Без тебя мне было плохо…       Стало жарче. Откровения Александра разжигают страсть. Наполеон опустил левую руку тому на затылок, чтобы нежно погладить.       — Я влюбился в тебя, когда впервые увидел, Сашенька, — Александр посмотрел тому прямо в глаза, ища что-то, чего от так хотел, — Я был покорен твоей красотой, твоим нравом. Ты всегда был для меня загадкой, и мне хотелось тебе разгадать. И я понял, что без тебя уже не смогу. Вокруг меня было много женщин, но ни одна из них не воспламеняла во мне желание как ты. Ты будоражишь меня, ты заставляешь меня безумствовать. Я был готов искать тебя во всех концах Земли, я бы пошел за тобой куда угодно. Я хочу принадлежать лишь тебе, ангел мой. Хочу любить только тебя… Тот поцелуй был знаком моей симпатии к тебе, уже тогда мое сердце было в твоих руках. Я хочу быть с тобой до тех пор, пока наша земная жизнь не закончится, Алекс.       Тишина. Лилии пахнут все сильнее. Сердцу горячо. Руки Александра на талии Наполеона, а голова уткнулась в грудь. Чувствует, как почесывают ему за левым ухом. Голубые глаза медленно моргают, щека сладко прижимается к мундиру.       — Я люблю тебя.       Солнце осветило щеки Александра, рубашка была расстегнута. Уводят друг друга в поцелуй, снимая одежду. Александр останавливает Наполеона, волнуется за что-то.       — У нас еще есть время, Алекс, — Наполеон расстегнул пуговицы мундира и демонстративно кинул его позади себя, — Я помогу тебе проснуться.       — Не сомневаюсь в этом, дорогой…, — и Александр упал на кровать, — давай же, покори Российскую империю…       — С удовольствием…       И покорил. Александр никогда так не стонал, как этим утром.