The perfect wound

      Просыпаясь посреди ночи, Фукудзава понимает – сегодня не станет исключением. В эту ветреную сырую ночь, третью подряд, ему опять не до сна. Будь мужчина чуть более суеверным, подумал бы, может его проклял кто?       Когда под боком доносится сонное сопение Мори, становится легче. Это "заземляет", возвращает в реальность и позволяет за неё зацепиться. "Твоё же прошлое тебя и прокляло, Юкичи", – собственные мысли звучат в голове, почему-то, голосом Огая. Фукудзава лишь горько усмехается – до того отвратительно правильно складывается пазл.       Проклятие Юкичи тихо сопит под боком, по-собственнически закинув на него ногу. Проклятие самого Огая сейчас чуть покрасневшими серыми глазами смотрит измученно в потолок. Всеми силами пытается вытравить страшные картинки из памяти, и ощущение липкой крови с кожи. Но лишь сильнее тонет в них. Мори тоже видит сны – Фукудзава не берётся угадывать сюжет, – ворочается, прижимается ближе, а потом несильно толкает локтём в бок. Юкичи улыбается помято через поволоку ещё не прошедшего сна – даже теперь позволить себе такую фривольность Огай мог лишь в исключительных случаях. В случаях исключительной усталости или... исключительного комфорта. Вспоминая разговор вчерашнего вечера и не находя в нём упоминания чего-либо утомляющего, Фукудзава, со странным ощущением тепла в груди, приходит к выводу номер два. Он и сам с детской завистью жаждет того же комфорта, и словно сам же себе его позволить не может. Прошлая версия его не позволяет. И хоть за окном непогода, но ночь спокойная, и дорогой человек в безопасности спит рядом, а Фукудзаве всё неймётся. Он воссоздаёт в памяти шрамы на чужом теле, считая зачем-то, сколько из них оставил сам. Самый большой, совсем недавний, всё никак не выходит из головы.       Время оставляет на нас свои шрамы; каждая морщинка – его след. Едва заметные в уголках глаз – расцветающие от небрежной улыбки, глубокие на лбу и меж бровями – свидетельство тяжких времён. Но у них едва ли имеется история – на каждый по отдельности.       Шрамы оставляет не только время. Войны, оружие, враги, друзья. Любовники. Ситуации бывают разные. Люди бывают разные. И всё бы ничего, если бы в далёком, подёрнутом пылью прошлом, Фукудзава не дал слово оберегать Мори от таких людей. Своё слово он сдержал и исправно защищал Мори от всех, кому хватало глупости и безумства посягнуть на его жизнь. Шутка только оказалась вот в чём: Фукудзава ни разу не смог уберечь Мори от себя.       Ни когда позволил влюбиться самозабвенно, словно в первый и последний раз, и искренне ответил взаимностью.       Ни когда уходил с поля боя – всего лишь крыши больницы – проиграв и выиграв одновременно. Не догадываясь, а может просто не желая думать, какие шрамы оставляет противнику. Тело – бог с ним; душа кровоточила сильней.       Ни, тем более, много лет спустя, среди руин не только старых пейзажей, но и старой жизни. И ведь, казалось бы – Мори своё отмщение получил, оба живы лишь чудом остались (Нацумэ-сенсей предпочёл ссылаться на чудеса), и шрамов у Фукудзавы прибавилось; пусть, что исчезнувших вскоре почти без следа. Нормальные люди оставляют на телах любимых засосы и царапины, но эти двое от нормальности далеко – у них взаимные шрамы. Шрам, который он оставил Мори, не исчезнет с годами. Шрамы, которые он оставил на теле Мори и – что самое страшное – под рёбрами, где бьётся сердце, едва ли исчезнут когда-нибудь вовсе. И вот ведь парадокс – как же так фатально можно было ошибиться, чтобы чужие раны отдавали болью сильнее своих, невидимым ядом разъедая изнутри. Они проникали в тело, память и сознание, и не давали покоя даже под всеобъемлющим покровом ночи.       Место сотен безымянных трупов в кошмарах Фукудзавы со временем занимает Мори.       После пятого такого кошмара, в первую совместную ночь, Юкичи просыпается в холодном поту и слегка подрагивающими руками отодвигает прочь от их кровати катану, находившуюся на своём извечном месте ранее.       После двадцать второй ночи в ужасе, когда паника подкатывает к горлу комом, Фукудзава отчаивается вести счёт своим кошмарам.       Сегодня, в очередную бессонную ночь, Мори решает прервать этот порочный круг.       – Очевидно, моё недоумённое молчание было не совсем красноречивым, – сонно шепчет Огай, поворачиваясь к Фукудзаве лицом.       – О чём ты? – он сам не уверен, действительно ли он не понимает Мори или притворяется даже перед самим собой.       – Нет, Юкичи, о чём ты?       Фукудзава предпочитает делать вид, что не понимает; так проще: без ненужных разговоров по душам и откровенности на грани недозволенного.       – Ну же, что не так? – Мори переводит взгляд с напряжённого лица на отставленную поодаль катану и назад. Фукудзава молча следит за ним.       – В конце концов, не настолько же ты мне доверяешь, чтобы спать рядом без оружия под рукой.       Огай просто не знает, как ещё вывести его на разговор. Он вспоминает старые приёмы и уловки, которые безотказно срабатывали ранее. И, надо же, они работают до сих пор.       – Я не настолько доверяю себе, чтобы держать под рукой оружие, когда ты рядом.       – Объясни.       Фукудзава бы и рад объяснить, но нужные слова всё не находятся. Он словно мечется в своей голове, среди скопившихся спутанных мыслей и приглушённых страхов; настолько приглушённых, что так и не вспомнишь сразу, не захочешь вспоминать.       – Я думал, что убью тебя тогда, – Фукудзава отводит взгляд, вспоминая действительное прошлое и прошлое из снов. – Я знал, что другого пути нет. Что на кону стоит всё и даже больше. И я думал, что смогу нанести последний удар, ради Агентства и Йокогамы, но...       – Ох, дорогой мой Юкичи. Ты же прекрасно знаешь, что убил меня давным-давно, – Мори горько улыбается, кончиками пальцев касаясь своей обнажённой груди; там, где бьётся сердце. Там, где светлую кожу пересекает шрам.       Конечно, он не имеет ввиду буквально; может, лишь отчасти. Даже тот удар, который предполагался быть смертельным, в итоге обошёлся лишь филигранно ровным длинным шрамом. Одним из великого множества других, таких похожих между собой, но отличие было разительным – этот шрам был оставлен Фукудзавой.       – Но с чего вдруг ты об этом вспомнил? – хмурится Мори, ложась на бок удобнее, подперев голову рукой. – Неужто совесть замучила?       – Возможно, так оно и есть. Я... В последнее время меня вдруг стали преследовать кошмары. Это длится какое-то время, но я всё никак не могу привыкнуть. Привыкнуть к тому, что в этих кошмарах я убиваю тебя. Я словно возвращаюсь к тому, с чего начал – залитый кровью путь бездушного убийцы, который не знает и не принимает ничего, кроме безотказно рубящего меча. Я боюсь снова стать таким, Мори.       – От прошлого невозможно избавиться, но это не значит, что его нужно делать своим настоящим. Ты достаточно силён духом и верен своим убеждениям, чтобы не сдаваться. Зная тебя, – а я, поверь, знаю тебя хорошо, – ты не умеешь сдаваться. Даже в борьбе с самим собой.       – Но что, если ты ошибаешься.       – О, Юкичи, поверь – в тебе я никогда не ошибался. Ведь сколько бы раз мы не расходились разными дорогами, сколько мы не обнажали оружие друг против друга, в конце концов – вот мы здесь, пытаемся говорить откровенно, и если не это лучшее подтверждение моей уверенности в тебе, тогда я не знаю что.       – Как ты можешь так безоговорочно мне доверять, когда я сам себе не верю?       – Я видел худшее в тебе. Достаточное количество раз, чтобы привыкнуть и принять. И лучшее в тебе я тоже видел. Достаточно, чтобы даже моё каменное сердце забилось чаще. Мы знаем друг друга слишком хорошо, чтобы предвидеть действия на шаг, а то и на два вперёд. Ты не сможешь застать меня врасплох, даже если захочешь. Да и не захочешь тоже, я вижу это по твоим глазам. У моего убийцы просто не может быть такой печальный отчаянный взгляд.       Фукудзава улыбается угрюмо, но словам Мори верит. Не может не верить, когда тот говорит так.       – Расскажи, что тебе снится? – просит Мори, будто это необходимо ему самому, а не Фукудзаве. И Юкичи сдаётся, даже не попытавшись сопротивляться.       – Много чего. Пейзажи всегда разные, но исход непременно один – ты умираешь от моей руки. Чаще всего мне снится наша старая больница, побитые временем обшарпанные стены и те одноместные койки с жёсткими пружинами, на которых так неудобно лежать. Мне снится старая кухня, на которой едва ли хватало места для двоих, и завтракать иногда приходилось стоя. В твоём кабинете всё, как и тогда, когда ты валился с ног от усталости и засыпал прямо за рабочим столом. Всё, как и было раньше. Всё, кроме меня. Мне не нужно зеркало, чтобы понять – я себя не узнаю. И думать тоже не надо – мои руки по локоть в твоей крови; я просто это знаю. Словно выныривая из гипноза, не помня ничего из сделанного, я смотрю уже на последствия своих действий, и меня поглощает ужас. И чувство неисправимого. Иногда перед глазами возникает твоё тело, иногда... иногда то, что от него осталось. У меня закладывает уши от собственного крика и перехватывает дыхание. Когда я тону в бесчисленном количестве крови, и ей нет конца. Иногда мне кажется – это единственное, чему есть место в моей жизни.       – Твоя душа играет с тобой в жестокие игры. Она – причина, по которой ты в отвратительной точности помнишь все ужасы своего прошлого и боишься их. Но она же и причина, которая не позволит тебе к этому вернуться. Серебряный Волк – создание тьмы и ненависти, но ничто из этого более не имеет над тобой власть. В отличие от меня. Дай руку, – просит Мори, протягивая свою ладонь вперёд. Фукудзава колеблется лишь мгновение – чтобы найти в ночной полутьме очертания его руки – и протягивает свою в ответ. Огай бережно касается его ладони самими пальцами, несильно тянет на себя и невесомо прикасается его рукой к своей коже. Чуть огрубевшие пальцы мечника обводят очертания старых и новых грубых отметин на тонкой фарфоровой коже, когда Огай начинает говорить:       – Тебе ли не знать, сколько людей пыталось меня убить. Едва ли я назову точное количество, но их точно было не мало. И даже твоей воли не было достаточно, чтобы всё закончить. Ты никогда не думал, Юкичи, может я твоё проклятие и тебе суждено терпеть меня вечность?       – Похоже, всё к тому и идёт, – вздыхает Фукудзава без малейшей ноты печали в голосе.       – Я никуда не денусь, – уверяет его Мори серьезным тоном. – И пусть почти для всей Йокогамы это прозвучало бы как угроза, я чувствую, как расслабляется твоя ладонь в моих пальцах. Мы слишком ненормальны, чтобы умереть так банально – от руки друг друга. И слишком зависимы друг от друга, чтобы позволить этому случиться.       – Хочешь сказать, я зря беспокоюсь?       – Именно. Скорее, тебе прикончит твоя бессонница, чем с нами что-то случится. Но такой исход меня не устраивает в любом случае.       Он подаётся вперёд, убирает с лица Фукудзавы взъерошенные светлые волосы и оставляет на лбу трепетный поцелуй.       – Тебе лучше попытаться уснуть, – вкрадчиво произносит Мори, пропуская через пальцы короткие пряди. – А я пока посторожу твой сон. Как ты делал раньше, в старые-добрые времена. И не только.