always you.

настольная лампа приятно освещала комнату, заодно — и два уставших тела, развалившихся на мягкой постели с изображением ромашкового поля. дима пальцами одной руки перебирал кудрявые локоны на макушке, которая устроилась на его же коленях, обматывал вокруг фаланги указательного непослушную прядь в забавную завитушку, другой — держал обложку с виниловой пластинкой какой-то иностранной группы: depeche mode. мужчина явно уже позабыл, даже негодовал, откуда в его коллекции из отечественных исполнителей и заурядных «биттлзов» могло заваляться что-то подобное, совсем свежее, да и с учётом, что его предпочтения в музыке давно сменились на классику: под неё работать легче, в уши не бьёт назойливый текст, ведь дима, стоит признаться, любил подпевать себе под нос «смуглянку» по радио за очередным проектом. — дим? — михаэль аккуратно поворачивает голову в сторону задумчивого академика, наблюдая, как карие глаза моментально перемещаются на чужие, чуть суживаются, когда мягкий свет на секунду ослепляет с непривычки; под тусклым освещением профессоровское лицо имело более выраженные черты, и штокхаузен порой часами мог заострять на нём внимание, выслеживать движение бровей, когда тот хмурится, или поднимающиеся уголки губ при обнаружении пристального взгляда на себе. — что там такое? подобно коту, немец извивается на ногах сеченова, выхватывая у него из рук пластинку: лёжа на спине в полутьме прочитать содержимое невозможно, особенно, когда слышишь над своей головой возмущённые вздохи дмитрия сергеевича, поэтому михаэль решает без особого одобрения и длительного разбирательства поставить музыкальный носитель в проигрыватель. my love, reality's cracked, любовь моя, реальность треснула, and then there's you, но у меня есть ты, there's always you, всегда есть ты; довольная улыбка проскальзывает на лице штокхаузена, который в такт чересчур мелодичному и нежному голосу солиста двигает руками сначала в стороны, следом — уже по расслабленному телу профессора. знакомые английские слова непроизвольно врезаются в память, автоматически переводясь на родной, отчего атмосфера в помещении наполнялась чем-то романтическим в большей мере. — my love, — ломанный английский своего возлюбленного режет слух, и дмитрий вздыхает, посмеиваясь, когда михаэль на четвереньках всё ближе тянется к его губам. — no solid ground. сеченов пуще прежнего зарывается пальцами во взъерошенные волосы мужчины, чувствует запах геля, напоминающего еловый лес в дождливую весну, — это дурманит ещё сильнее, и дима сам уже поддаётся навстречу ласкам. покрывает короткими поцелуями лоб, глаза, трётся отросшей бородой о щёки и старается ни на секунду не прерывать зрительного контакта: ничто не сможет сказать о человеке больше глаз. my love, i could not explain, любовь моя, я не смог бы объяснить, my love, why insanity reigns, любовь моя, почему возобладало безумие; чужие пальцы медленно стягивают домашнюю рубашку в клетку с плеч академика, касаясь контрастными подушечками горячей кожи. от таких действий непроизвольно вырывается приглушённый стон со стороны профессора, поэтому на лице штокхаузена появляется хитрая ухмылка от осознания, что тот нашёл чувствительное место на теле дмитрия сергеевича. михаэль бесцеремонно садится сверху на колени мужчины, водя ладонями поглаживающими движениями по лопаткам, и тычится холодным носом в шею. — миш.. — дима плечами жмёт, видно, что старается спрятать уязвимую часть подальше от немца. слова теряются ещё на пути, когда пытаются вырваться из груди профессора, воздуха в которой становится с каждым разом всё меньше. штокхаузен мечется: то размашисто целует в покусанные губы, собой или самим дмитрием сергеевичем, то останавливается на белоснежной шее, провоцируя на новые неконтролируемые вздохи. — посмотри на меня, миша, — хриплым голосом произносит сеченов, аккуратно захватывая чужое лицо ладонями. короткая щетина приятно щекотит кожу, пока дима с тёплой улыбкой поглаживает тыльной стороной левой руки щёку немца: тот и не против, сам подставляется под ласки, да смотрит в глубокий взгляд преданными глазами. — отчего в груди так жжёт рядом с тобой, миша? этот риторический вопрос растворяется в воздухе, как и большинство слов, вырывающихся из музыкального проигрывателя. только вот в груди взаправду жгло, словно сердце — настоящий ядерный реактор, печь, требующая топливо — достаточно тёмных глаз, с появлением которых грудная клетка вновь загоралась самым ярким и жарким огнём. чувство безграничной любви к близкому человеку заставляло каждый раз трястись душой, пылать бесконечно синим пламенем изнутри, — и дмитрию это нравилось. нравилось сейчас не отрывать томного взгляда от михаэля, затягивать того в долгий поцелуй, пока пальцы с красных щёк смещаются под чужую футболку — та следом же летит на пол, оголяя худощавое тело немца. сеченов влажным языком проходится вдоль шеи, останавливается на выпирающих ключицах, прикусывая нежную кожу так, что та моментально приобретает красный оттенок. от этого штокхаузен жмурится, впиваясь короткими ногтями в напряжённую спину дмитрия, но тот лишь усмехается и прилипает губами к образовавшемуся укусу, выцеловывает травмированный участок, тщательно зализывая в качестве извинений. и они приняты: немец прогибается назад в пояснице, обхватывая ногами сеченова по бокам, и прижимает его к себе так, что профессор беспрекословно наваливается сверху на горячее тело своего возлюбленного. — миша, что же ты творишь со мной. — дмитрий поцелуями покрывает грудь лежащего под ним штокхаузена, прижимаясь всё ближе, словно, если мужчина хоть немного отдалиться от него, тот исчезнет раз и навсегда. только михаэль, одурманенный с ног до головы невидимыми парами сеченовской любви, уже не слышал ничего — лишь безмолвно смотрел в чёрные зрачки, расплываясь в довольной улыбке; будь он чеширским котом, — тут же бы натянул широкую лыбу на лицо, да ещё и мурлыча себе под нос серенады мартовских усатых романтиков. — you're all i need, миша. — конечно, михаэль на это лишь выгнет бровь в попытке понять сказанное, отчего дима с бесшумным смехом уткнется в горячий лоб своим, выдыхая штокхаузену мягкое и полное любви «чудо» прямо в лицо, пока из окна будут бесконечно мигать фары проезжающих машин. на фоне играющего проигрывателя всё превращалось в иллюзию, позволяя двум душам раствориться в мелодичном вальсе и объятиях друг друга, выбираться из которой не хотелось никогда. and then there's you, — the air, that keeps my spirit breathing, у меня есть ты, — воздух, которым дышит моя душа, there's always you, there's always you, всегда есть ты, всегда есть ты, there's always you. всегда есть ты. возможно, теперь дима догадывался, откуда взялась эта пластинка.