Пристань

      Городок этот располагался около небольшого, тёплого моря. Оно уходило далеко за горизонт, но в особенно тихие дни, когда гладь лишь рябила, небо было чистым, без единого облачка, где-то вдалеке виднелась полупрозрачная полоса противоположного берега. Разглядеть её было почти невозможно, но всё же изредка прогуливающиеся по берегу люди тыкали пальцами в эту бескрайнюю синеву и улыбались ещё очень долго, разглядев что-то там, вдали. Бывали дни, когда море игриво подкидывало голубоватых медуз, которых само же вытащило из глубин, перебрасывало с гребешка на гребень, омывало пеной и песком. Дети тыкали палками в размякшие тушки, подсыхающие сморщенной корочкой на припекающем солнце. Море зазывало к себе, от скуки рисовало пенными шапочками на песке, а порой тягучие волны соревновались, какая дальше дотянется и промочит белый рассыпчатый песок. На пляже он был уже похож на муку, сотни ног измельчили песчинки, превратили прибрежную линию в сплошную белую мягкую шапку. Бывало и такое, что море обижалось, бурлило, кипело, вздымалось грозно, разбивалось на тёмные осколки о берег, сметало песчаные крепости, раскидывало косы водорослей по берегу, приносило горы ракушек, которые обязательно ногу уколят, а море посмеётся ехидно и в качестве извинения коснётся ранки прохладной волной, утешит колыбельной из размеренного шума и редких всплесков.       Чонсу вслушивался в плеск волн, их вкрадчивое шебуршание по песку, шум ветра, перебирающий светлые пряди, крик чаек, которые норовили опустить клювы в солёную бездну и схватить несчастную мелкую рыбешку. Чонсу не хотел открывать глаза. Он находил небывалое спокойствие в том, как лодка плавно покачивалась на волнах, как они её толкали непослушно, пытались ухватиться за деревянную поверхность, с которой совсем облезла белая и красная краска. Изнутри звуки были глухими и убаюкивающими. Обняв колени руками, он лежал на самом дне, деревянном, влажном слегка и присыпанном песком, а казалось, что на самом деле вокруг на многие километры была лишь вода. Тёмная, синяя, почти чёрная, тёплая, мягкая...       — Не простудись.       Сквозь дрëму слышится чей-то голос. Всё вокруг, почудилось на секунду, распустилось тяжёлыми бутонами пионов, звякнуло колокольчиками, а нос втянул еле слышимый аромат кофе. По старенькой, но крепкой деревянной пристани протопали шаги, скрипнули парочку раз и затихли вдалеке.

***

      Чонсу тащил чемодан по плитке, покрывающей все дорожки города. Она была такой неровной, словно камушки покрасивее подобрали и в цемент крепко впечатали. В купе с двух-трёхэтажными домиками, облицованными кирпичом или похожими камнями, но более выпуклыми и округлыми, создавался вид сказочного средневекового городка, по которому гуляют купцы, бегают продавцы с корзинами на головах, и дети воруют яблоки с прилавков. Облака закрывали небо своими синевато-серыми боками. Погода была не лётной, солнце не припекало, воздух сырой, солёный и лёгкие будто обжигало этой непривычной крепкой солоноватостью. Колесики отбивали ритм, перекидывая вес багажа друг на друга и вечно пытаясь застрять в щелях между камнями. Чонсу с некой тоской оглядел скрипучие чёрные ворота, на прутьях которых подтеками скопилась старая краска, вымощенные уже ровной гладкой квадратной плиткой тротуары, бордюрчики с фонариками, пышные букеты пионов повсюду и светло-бежевое с шоколадного цвета отделкой здание местного санатория. Отсутствие людей объяснялось ранним утром, но всё же присутствовало стойкое ощущение, что он здесь один, и нет ни единой души на сотни километров вокруг.       Комнатка его с широко распахнутым окном, через которое видно часть города с высоты второго этажа. Полупрозрачный тюль развевается на ветру, словно парус волшебного корабля, но вот на палубу со скрипучими крепкими досками новое место жительства никак не похоже. Одноместная кровать с жёсткими пружинами, в головах лежит подушка не самого свежего вида, под ногами коврик, который закрывает пятно облезшей краски. Шкаф пахнет старыми вещами и каким-то едким средством, какими обычно неприятную живность изгнать пытаются прочь. Чонсу тяжело вздыхает, но в любом случае многого он не ждал, ведь подобные места где-то на краю света являются скорее одной из последних точек назначения в жизни людей с тяжёлыми хроническими заболеваниями. Он рад, что смог дожить до двадцати, а дальше по принципу «как пойдёт», ведь терять ему особо нечего. Возможность отдохнуть на море никогда не разочаровывает, так что Чонсу старается в привычной манере воспринимать происходящее, словно он действительно лишь отдыхает.       Выйти за территорию никто не мешает, и Ким направляется к пристани, которую сумел разглядеть во время дороги к санаторию. Ещё раннее утро, на улицах люди, спешащие на работу, но всё равно как-то слишком пусто. Или это только навязчивое ощущение где-то в глубине души? Чонсу зачерпывает в кроссовки песок, расставляет руки в стороны и балансирует, пытаясь найти опору под ногами. Вскоре он всё же ступает на мокрые доски и откидывает светлые волосы с лица. Ветер обдувает, забирается под футболку, кусается через тёплую синего цвета клетчатую кофту, а в уголках губ скапливаются слезы. Желая спрятаться от холода и отдохнуть после продолжительного похода через весь город, чтобы оказаться на пляже, Ким заприметил лодку и осторожно спустился в неё. Судя по всему, принадлежала она любителю порыбачить: снасти, крючки, какие-то кулëчки лежали на дне. Он осторожно устроился у всех замысловатых приспособлений и прижал колени к груди. Он действительно мало волновался о чем-либо последнее время. Сил не хватало на эмоции и чувства. Медленно умирая, он нашёл покой, который мало что потревожит.       — Не простудись, – голос, судя по всему, принадлежит достаточно взрослому человеку. Шаги по пристани отдаляются и вскоре совсем пропадают с тихим шуршанием по песку.       Странные чувства тронули ледяную грудь нежными пальцами, которые благоухали деревом, кофе с ванилью и сливками и тёплыми круассанами. Ким высунул макушку из-за бортов лодки, но никого не увидел вокруг. Встрепенувшись, он, царапая ладони о край досок и песок, поднялся на пристань и втянул носом фантомный кофейный запах. Никого. Никого?

***

      Пронзительный звон будильника прерывает крепкий сон. Рука тянется к телефону, пальцы не с первого раза попадают по кнопке «отложить», но блаженные дополнительные десять минут сна пролетают за секунду. Гониль чувствует на животе крепкие лапы, а лицо его лижет шершавый язык. Отпихивая от себя морду бенгальской овчарки, он смеётся и лениво распахивает глаза. Пёс нетерпеливо кружится по комнате, зовёт за собой, и мужчина спешит накормить любимого питомца, чтобы тот не перебудил весь дом, мирно досыпающий свои драгоценные часы. На улице прохладно по первым ощущениям, ещё сонное тело требует возвращения в постель, под тяжёлое пуховое одеяло, но Ку спешит на работу, разгоняя пронзительным велосипедным звоночком стаи воробьёв, которые норовят выхватить разбросанные вдоль дороги зёрнышки прямо из-под колёс.       Кофейня. Кофе. Кофе...       — С карамелью, верно? – переспрашивает Гониль, и на секунду его взгляд становится обеспокоенным, когда Чонсу смотрит как-то пронзительно и очень жалобно.       — Да-да, с карамелью. А.. Можно ещё чизкейк? – бариста кивает и вручную выписывает небольшой чек.       — Приятного Вам аппетита. И не залезайте больше в чужие лодки. Не думаю, что вас мои снасти интересуют сильно, но всё же..       Киму словно доступ к кислороду перекрывают, он еле доходит до свободного столика и впивается взглядом в отполированную поверхность, не притрагиваясь к еде и ароматному напитку. Было до ужаса стыдно за то, что он залез в лодку этого милого бариста, а тот слова не сказал, пожелал не простудиться и ушёл. Да, голос определённо принадлежал ему: такой же низкий, временами слегка скрипучий, но мелодичный и приятный для слуха. Чонсу еле отковыривает вилкой кусочек десерта и подносит к сомкнутым губам. Связь здесь почти не ловит, но он с немой надеждой пялится в экран телефона. Хотя каков смысл? Писать ему всё равно некому. На самом деле, крайне удивляла такая оторванность от мира. Банально кассового аппарата не было, Гониль сам писал на небольших напечатанных, видимо, где-то бумажках с красиво отрезанными полукругом углами и рисунком чашки кофе на обратной стороне. В этом было своё очарование. Ким смотрел на небольшую карточку с ровными буквами: «Карамельный латте - - - - - - одна порция. Чизкейк с шоколадом - - - - - - одна порция.»       Пропихивая в горло кусочки торта, Чонсу наблюдал за работой бариста. И, о нет, десерт был невероятно вкусным, не подумайте — злую шутку сыграло волнение и какое-то странное чувство, которое Ким объяснил стыдом. Тем временем, бариста Ку споро орудовал турками, в которых подкипал кофе, вытирал мягкой тряпочкой белоснежные чашки от влаги, добавлял сиропы, рисовал сердечки сливками и бесконечно много улыбался. Он идеально вписывался в обстановку, Чонсу глазел, словно на восьмое чудо света. Всё было отделано тёмным деревом, которое контрастировало со светлыми, почти белоснежными элементами: плитка на полу, обивка стульев, поверхности столиков, посуда, стены, украшенные рамками и искуственными лианами.       Вилка скребет по блюдечку, лакомство тает во рту, смешивается с горьковатым вкусом кофе и подслащается карамельными нотами. Ким закончил трапезу, но продолжает сидеть на месте, наблюдая за людьми вокруг, среди которых видел только волшебного Гониля, с которым невероятно сильно хочется поговорить о чем-нибудь. Волнение распирает изнутри вплоть до звона колокольчиков на двери и быстрых шагов по тротуару.       — Простите, вы, кажется, забыли? – доносится голос сзади. Когда Чонсу поворачивается, он не верит ушам своим и счастью. – Не могли бы подождать меня, если, конечно, есть немного времени? Я закрываю уже кофейню, хотел бы задать пару безобидных вопросов.       Чонсу долетает на крыльях бабочек, которые заняли его живот, до здания и терпеливо ждёт мужчину, который перед этим всучил полупустой рюкзак со значками, большая часть которых отвалилась и потерялась где-то. И как он мог забыть его? Удивительно...       — Ку Гониль, приятно познакомиться, – тянет крепкую руку он и широко улыбается. Так очаровательно, что нос пощипывает.       — Ким Чонсу, взаимно. Простите, пожалуйста, что вышло так, – парень жмёт руку и виновато опускает голову, – ну, с лодкой. Я правда ничего...       — Я знаю. Ты недавно приехал, верно?       Чонсу кивает часто-часто и следует за Ку, который направился куда-то вдоль каменного невысокого забора по набережной.       — Да, я сюда, — он теряется и не хочет произносить мерзкие слова о лечении в тысячный раз, – Недавно приехал.       Слово за слово, нога за ногу.       — В общем, вот такой у нас городок, – Гониль снова жмёт чужую руку и очаровательно, до ямочек на щеках, улыбается.       Чонсу прощается скромно и ещё долго видит перед собой милое лицо, которое вот бы каждый день наблюдать рядом, ловить каждое слово, подкрепленное парочкой элегантных эпитетов, вдыхать аромат кофейных зёрен и чувствовать, как в груди пионы свои шапки бутонов распускают.       С тех пор Чонсу приходил в кофейню каждый день. Там он завтракал, ведь в санатории мерзкая холодная каша тут же отправлялась в раковину не самым приятным способом; обедал, переглядываясь с Гонилем, который быстро проникся одиноким тихим парнишей, который так трепетно каждый раз забирал свой кофе, отпивал всегда неспешно, но язык всё равно жёг, пробовал разные вкусы и выделял любимые, просил что-то добавить, что-то убрать, а выпечки уже, кажется, не осталось, которую он не пробовал; забегал перекусить одним из последних посетителей, и даже если кафе уже закрывалось, Ку позволял себе испачкать вымытые уже чашки, чтобы выпить с Кимом и расслабиться.       Чонсу привязался к кофейне. Чонсу привязался к Гонилю, который иногда заводил его в служебное помещение, вместо того, чтобы вместе с остальными посетителями он ушёл, оставляя заведение на небольшой перерыв. Чонсу привязался к Гонилю, который тепло улыбался ему, подсказывал со знанием дела, советовал сочетания и с энтузиазмом выполнял любое пожелание нового постоянного клиента. Чонсу привязался к Гонилю, с которым они часто ходили до его дома, обсуждая всё на свете: от созвездий на черном-черном ночном небе до сортов кофейных зёрен, которые хотел бы попробовать бариста в деле.       Чем больше времени они проводили вместе, тем сильнее Чонсу забывал о ежедневных капельницах, осмотрах, зарядках, дыхательных практиках и хмурых лицах местных врачей. Среди этого мучительно долгого ада, который для него не закончится никогда, он нашёл ангела с трепещущими крылышками, мягкими ладонями, ямочками на щеках и добрыми глазами. Он нашёл Ку Гониля, которого до беспамятства полюбил и желал в крепких его объятиях провести остаток своей короткой печальной жизни. Он нашёл то спокойствие, о котором мечтал.       На небольшом письменном столе стояла гранёная ваза, над ней возвышалась шапка пионов, которые купил на оставшиеся деньги Ким и принёс в своё скудное жилище. Он любил эти цветы, любил больше только Гониля, который на подобный букет похож вовсе не был, но вызывал такие же тёплые и приятные чувства.       Пальцы подрагивают, а в груди что-то неистово бьётся, трепещет, пытается высвободиться и надрывисто плачет. Чувства чернилами слëз текут на шершавую бумагу, буквы кривоватые, не такие каллиграфически одинаковые и округлые, как обычно. Чонсу пачкается в клею, боится всё испортить случайным мазком, но если побежит мыть руки, то спугнет это нежное, обволакивающее всё тело чувство. письмо пахнет ванилью. Он знает, что обычно придают различные ароматы своим подаркам девушки, но удержаться не может, оставляет лёгкий тёплый вкус выпечки на бумаге. Жаль, что он никогда не сравнится с тем, что кружит голову в любимой кофейне.

” моему навеки любимому

Ку Гонилю. ”

      Он знает, что совершает ошибку, знает, что пожалеет об этом, знает, всё понимает, но чувства и мысли сами льются, остановить их Ким не в силах никак.       «Можем встретиться у пристани на выходных?» — робко спросил он днём, получил положительный кивок и, с бабочками в животе, упорхал домой, нелепо улыбаясь и хихикая от переизбытка эмоций.       В аккуратной маленькой коробочке уместилась влюблённость. Она была по-настоящему первой, невинной, чистой и такой внезапной, что вскружила голову и умение мыслить здраво отодвинула на задний план. Чонсу нуждался в Гониле, как в воздухе, который всё чаще разрывал на куски лёгкие и каплями крови скапливался во рту. Чонсу сам не мог ответить себе наверняка, что он чувствует, что он думает, но в голове был лишь милый бариста, с которым хотелось провести крошечную вечность. Коробочка была наполнена лепестками пионов, на них лежал конверт, а сверху огромное множество небольших бумажек: карамельный латте, двойной эспрессо, фраппе, круассан с ванильным кремом, каппучино, чизкейк с малиной... Их накопилось на целую коллекцию, каждый заказ Ким помнил и мог рассказать, о чем они в тот день поговорили с Ку, пока юноша отхлебывал горячий горький напиток или с аппетитом жевал десерт, что вызывало неподдельный восторг каждый раз, а у Гониля тёплую улыбку.       «Обычно, меня посещают только знакомые, — говорил он, — Поэтому ты теперь один из особенных гостей. Я всегда рад видеть тебя здесь, Ким.»       Слова грели изнутри, Чонсу хранил в своём сердце небольшой сад, где огромные кусты роз, пионов, стройные лилии, у забора шумит черёмуха, а главным, неповторимым, уникальным и самым любимым цветком был Ку.       Шаг за шагом, ближе к пристани, камушки из-под ног разлетаются, спешит, спешит, чуть ли не спотыкается, дыхание сбито, пальцы дрожат, ладони влажные и ледяные, ветер перебирает волосы, портит укладку, кусает щёки, кусает губы чуть ли не до крови, прихватил бы зубами кожицу на пальце, да руки заняты.       — Хëн? – улыбка на лице, но уголки губ медленно ползут вниз.       — Здравствуй! – Ку машет рукой и отворачивается от Йеджи, смотрит, вроде, точно так же, но чувствуется только холод.       — Хëн? – переспрашивает одними губами Ким и чувствует, как его начинает трясти.       — Это моя жена, Ким, познакомься. Она всегда печёт сладости для нашей кофейни. Ты же просто обожаешь круассаны! Её рук дело, – Гониль обнимает женщину одной рукой. – Если разговор важный, мы с тобой прогуляемся одни, но...       — Прости, я как раз хотел сказать, что у меня поменялись планы.. Поговорим в кафе, хорошо? – он давит улыбку, не в силах договорить опускает голову и кусает губу. – До встречи.       Гониль молчит. Либо Чонсу за шумом своего сердцебиения не слышит голос.       Больше не хочет слышать.       Идиот. Он был женат. Женат. У него семья. Он взрослый человек.       Идиот.       Картон намокает, волны разносят чеки по беспокойному морю, письмо теряется где-то в чёрной воде; на небе чернь не хуже, такая же беспросветная. Ветер усиливается, больше не просто играется непослушными прядями, а ерошит их со всей силы. Чонсу пинает коробку, наступает на завядшие лепестки пионов, пытается спрятаться от погоды в своей кофте и, кажется, дождь начался, но Ким и так промок, по ощущениям, до нити, роняя слезы и изредка лишь слизывая их с кончика носа, так что не сможет отличить. Ким не пришёл. На следующий день тоже.       Он впервые с момента приезда проходит мимо кофейни, впервые за два добрых месяца игнорирует силует за барной стойкой, впервые проводит почти весь день в холодных стенах санатория. Врачи продолжают вздыхать, трут переносицу, снимают очки и крутят в руках бумажки. Чонсу давно всё понял. Просто тихо ждёт, пока кто-нибудь из них скажет это вслух.       — Я умру скоро. Да? – шевелит он губами. Вроде, это давно очевидно, но почему-то всё тело колотит до спазмов от страха.       — Мы попробуем ещё одну терапию... – вздыхает мужчина и начинает щёлкать клавиатурой. Кажется, мир технологий кончался на этом санатории. Чонсу давно всё понял. Жаль, не понял раньше чего-то большего.       Впервые за несколько дней он собрался выйти на улицу. Нацепив любимую клечатую кофту, он закрывает окно, сгребает в охапку опавшие листья от пионов, которые завядали на столе без воды, и хлопает дверью. Пасмурная погода встречает лёгким холодком, всё тело покрывается мурашками, ноги еле держат тело. Ким ослаб за пару недель, которые провёл в компании капельниц и специалистов. Вечер открывал вид на звезды, которые видно было плоховато, но, стоя у моря, слушая его шёпот, получалось разглядеть самые яркие в просветах от облаков.       — Куда ты запропастился?       Сердце пропускает удар. Нет, только не..       Гониль подходит сзади, кладёт руку на плечо, обнимает слегка и похлопывает ладонью. Чонсу чувствует, как из глаз катятся горячие горькие слезы. Он рывком разворачивается к Ку, смотрит жалобно, безнадёжно. Чужие пальцы неожиданно стирают капли, Кима трясёт, он не понимает, как ещё стоит на ногах, пока лицо Гониля покрывается нежными поцелуями. Оба оставляют друг на друге бесчисленное множество следов чувств, лепестки пионов разлетаются, играют друг с другом, подлетая над песком, и ныряют в море.       — Прости, – шепчут они друг другу и отпускают навсегда.       Чонсу умер через несколько дней.       Гониль узнал об этом, только когда большая чёрная машина стояла у санатория. Велосипед притормозил, лицо помрачнело. На носилках был плотный чёрный пакет, рабочие в масках пыхтели и вздыхали.       — Ким Чонсу, двадцать, что ли, лет? Родственник, друг? – женщина, которая обычно сидела на ресепшном, выглядела крайне уставшей.       — Знакомый. Простите, я не имею к нему отношения.. Простите, я поеду.. Работа, – Гониль чувствует, сто внутри что-то медленно, мучительно умирает, с адской болью раздирая грудную клетку.       — Мои соболезнования.

***

      Гониль переехал в другой город. Бизнес расширился после того, как в их городок приезжали какие-то важные люди. Они увидели в Ку потенциал, предложили подписать контракт, а тот долго не думал, согласился. Йеджи ждёт ещё одного ребёнка, старший идёт в школу. Их кофейня стала популярной, как им и завещали, он собрал великолепный коллектив, он любит своих работников.       Ку Гониль гордый отец, счастливый муж, вечно весёлый с друзьями.       Ку Гониль спустя несколько лет не может забыть тихие разговоры по вечерам, любовь Чонсу к круассанам и нежные поцелуи на пристани.