Всё, что осталось

И прежняя свобода — закрытая страница — Всё более казалась полузабытым сном. Иною стала жизнь — и мысли об ином… Мария Семёнова «Волкодав: Истовик-камень»

— Афий?.. Рикс стучит костяшками пальцев в дверь каморки, выделенной Афию — одному из его товарищей-гладиаторов — в Сионуме, городе повстанцев, обнаружившемся на Старой Земле. Получив разрешающее хмыканье, заходит. — Афий, в чём дело? Почему… почему ты… Рикс не знает, как правильно облечь мысли в слова. Их дружеская тренировка с Орвоном, начатая по собственному желанию, разозлила Афия так, словно… Словно они делали что-то ужасное. Сидящий на краю койки Афий поднимает голову. В его тёмных глазах больше нет так удивившего Рикса гнева — только странная горечь. — Заходи, Рикс. Садись. Да, дверь закрой. Следуя просьбе друга, Рикс плотно прикрывает дверь. Садится на койку рядом с Афием. Несколько секунд проходят в молчании. — Да, я вспылил. Прости, — наконец подаёт голос Афий. — Но… Рикс, вы с Орвоном… вы правда не понимаете. — Чего? — Рикс несколько раздражённо пожимает плечом. — Да, мы уже с трудом можем называться гладиаторами, но нам, по всей вероятности, ещё предстоят сражения. Так почему бы не потренироваться? А Орвону это вообще пойдёт на пользу. Может, начнёт меньше переживать и всего бояться. Рикс чувствует лёгкую вину, говоря так об Орвоне. Как-никак, они дружат с детства. Но — что поделать, если это правда? Да, Орвон, откровенно говоря, труслив. И вообще… Орвон — это Орвон. Это не мешает Риксу с ним дружить. Но и скрывать правду — в первую очередь от самого себя — тоже бессмысленно. — Да… да, всё так, — Афий соглашается — с явной неохотой. — Но всё равно, Рикс… Я ведь был прав, разве нет? Для вас это почти игра. Вы совсем мало пробыли рабами, вы не успели этого прочувствовать… — О, разумеется, — помимо воли в голосе Рикса прорывается злость. — Мы ведь не потеряли ни дом, ни близких! Мы просто проснулись однажды утром и подумали: а не стать ли нам гладиаторами?! — Рикс, не заводись. Прости. Афий кладёт руку поверх руки Рикса. Тот замолкает. — Я всё знаю, — говорит Афий и снова добавляет: — Прости. Но — разве это не так? Вы были гладиаторами недолго. Флавии хорошо с вами обращались — особенно с тобой… — На что ты… Рикс вспыхивает. Афий что, пытается поддеть его больше не являющейся ни для кого секретом связью с Лабелем? Или… Нет. Разумеется, нет. О том, что незадолго до гибели Кассия Флавия Рикс успел согласиться стать его шпионом, не может знать никто. Чего уж там — об этом не знали даже Лабель и его старшая сестра Августа. — Ни на что, — внезапно Афий обезоруживающе улыбается, и Рикс понимает, что больше не может всерьёз на него злиться. — Ни на что я не намекаю, угомонись. Уж точно не на то, что ты спутался с сыном ланисты. Проклятье. Впору заподозрить, что Афий умеет читать мысли. — У меня что — настолько всё на лице написано? — буркает Рикс, чувствуя, как вспыхивает на щеках предательский румянец. Хочется отвернуться, но он заставляет себя продолжать смотреть Афию в глаза; нет уж, не станет он вести себя так, будто ему есть чего стыдиться. — Написано, — Афий снова усмехается. — Да не красней ты так… Я правда не пытаюсь тебя ни в чём упрекнуть. Даже в том, — он неопределённо хмыкает, и на секунду Риксу кажется, что в его глазах мелькает что-то похожее на лёгкую горечь, — что ты ответил на его чувства, а не на мои. Предпочёл, так сказать, патриция гладиатору. — Я не… — начинает Рикс и снова осекается. Нет — Афий действительно его не упрекает. — Ты не, — Афий коротко смеётся и кивает. — Да не злюсь я, правда. Слушай, я прекрасно видел, что на каком-то привилегированном положении ты у Флавиев не был — ни у Кассия, ни у Лабеля. Все видели. И уж точно ни у кого не повернулся бы язык сказать, что ты пытался это самое положение заполучить. И мне, — ещё одна беззлобная усмешка, — ты, конечно, глянулся при первой встрече, но я же не влюбился в тебя или что-то такое. Нет так нет. Будем друзьями. — Хорошо, — с облегчением говорит Рикс и тоже улыбается. Неудобные темы для разговора закончились… или нет?.. — Так к чему я всё это говорил, — подаёт голос Афий. — Вы не видели тёмную сторону патрициев. Вы… — У Лабеля нет никакой тёмной стороны! — Рикс и сейчас не удерживается, чтобы не перебить Афия. — Может, у его отца — да, но у него… — Может быть, — кажется, Афий опять соглашается не слишком охотно. — Лабеля Флавия я действительно слишком мало знаю. Хотя об его сёстрах… успел услышать кое-какие слухи. — О сёстрах? — Рикс равнодушно пожимает плечами. — А что с ними? То, что Августа любит секс с гладиаторами и проявлять властность, по-моему, все знают. Это ещё не тёмная сторона — и о том, чтобы она была с кем-то несправедливо жестока, никаких слухов вроде бы не ходит. А Паулина, по-моему, вообще не от мира сего, разве нет? Чистое, воздушное и нежное создание, всё такое. — Ну да, — в глазах Афия снова вспыхивает насмешка. — Думаешь, в отличие от старшей сестрицы, юная прелестная Паулина не любит развлечься с молодыми красивыми гладиаторами? Невинное личико и потупленные глазки, знаешь ли, далеко не всегда отражают внутренний мир. — Хватит, — Рикс хмурится, и его голос звучит резче. — Раз уж я, как ты выражаешься, спутался с Лабелем, то не стану слушать грязные сплетни об его сёстрах. Могут переспать хоть со всем лудусом — мне нет дела до их нравственности и я не собираюсь её обсуждать. Равно как и то, — поспешно добавляет он, — был ли у Лабеля кто-то до меня. Точнее… — память тут же предательски подсовывает воспоминание о том, что во время их первого раза Лабель уж точно не казался неопытным, а значит, даже если он, как говорил сам, «с трудом доверяется людям», Риксу доверился явно не первому, — кто именно у него был. У меня вон была невеста, так что с того? Что было, то прошло. А постельные развлечения Августы и Паулины — точно не моё дело. Тори, тут же звенит в голове. Тори, с которой они снова встретились. Тори теперь кажется совсем другой. Впрочем, может, и он, Рикс, стал другим? Но… Тори слишком предана Верховному Понтифику. Странно. Неестественно. Болезненно-одержимо. Это… это ведь нельзя сравнить с уважением, возникшим у Рикса к Кассию Флавию, и любовью, что связала их с Лабелем?.. И хоть они с Тори и остались друзьями, но уже не настолько близки, чтобы поговорить по душам… Невинное личико. У Тори оно тоже было таким. Оно у неё такое и сейчас — но… — Да. Да, конечно, — кивает Афий, отрывая его от мыслей о бывшей невесте. — Ладно… я не пытаюсь очернить Флавиев. Не их. Я просто… думаю, ты понимаешь, что у меня нет любви к патрициям в целом. Нет и не может быть. — Прекрасно понимаю, — охотно соглашается Рикс. — Как тут не понять, дружище? — Понимаешь, — голос Афия, ещё секунду назад мягкий и негромкий, повышается и становится полным горечи — как тогда, когда он застал их с Орвоном за этой дурацкой тренировкой. — А это… это ты понимаешь, Рикс?!.. Афий внезапно вскакивает с койки и резким, рваным, почти неловким движением дёргает через голову рубаху. На какую-то долю секунды Риксу кажется, что Афий сейчас попытается его соблазнить — и придётся отказывать, напоминая о Лабеле и, наверное, окончательно ставя крест на дружбе. Но Афий ведёт себя совсем непохоже на соблазнителя, и Рикс, мысленно выругав себя за нелепое предположение, вскакивает следом за ним. — Помочь?.. Он помогает Афию снять рубаху, и ещё прежде, чем тот поворачивается спиной, успевает заметить. Шрамы. Множество шрамов — глубоких, сероватых и розоватых на тёмной коже Афия. Шрамы, испещряющие всю его спину. — Такое оно — рабство, — с едкой горечью произносит Афий, и его скривившиеся в невесёлой усмешке губы вздрагивают. — Такие они — патриции. Ладно… раз уж помог снять, поможешь и надеть?.. Рикс помогает — молча. В горле словно застрял тугой комок — и никак не получается сглотнуть. — Кем ты хотел быть? — тихо спрашивает Афий, оправив рубаху и снова садясь на койку. — Ну… не собирался же ты, в самом деле, стать гладиатором? А кем собирался? Рикс тоже садится обратно. Пожимает плечами. — Механиком, как отец. Чинил бы роботов, что-то мастерил. Может быть, немножко изобретал. Я уже ему помогал… ну, и как-то даже не думал, что можно заниматься чем-то ещё. Афий кивает. Пару секунд молчит. — Я хотел стать художником, — тихо говорит он, глядя на свои лежащие на коленях руки. — Писать картины. Расписывать стены. Яркими, разноцветными красками… уничтожающими серость. И одинаковость. Рикс тоже кивает — и тоже не сразу подбирает слова. — Может, теперь станешь, — наконец произносит он. — Скоро всё это закончится… наверное. Афий поднимает голову, смотрит на него и улыбается. — Да, — соглашается он. — Наверное.

Холят себя мужья, перенявшие женский обычай, Так что нельзя и жене больше следить за собой. Как украсить себя, как ловить любовь на приманку, Знать не пустяк. А в упрёк ставить опрятность нельзя. Сидя в деревне, и то любая кудри уложит, Скрой на Афоне её — прибрана будет и там. Нравиться хоть и себе — даже это каждой приятно, Каждой своя красота и по душе, и мила. Любит Юнонин павлин распускать хвалёные перья Перед людьми: красотой даже и птица горда. Овидий «Притиранья для лица»

В термах Сионума хорошо. Просторные ванны, тёплая вода. Рикс с наслаждением погружается по шею, откидывается затылком на бортик, прикрывает глаза. Позволяет воде смыть пот с кожи и вымыть усталость из мышц. Слышатся негромкие шаги. Рикс лениво приоткрывает глаза, поворачивает голову — и вздрагивает, увидев Паулину, младшую из детей Кассия Флавия и сестру Лабеля. Ту, о которой Афий говорил, что она далеко не так невинна и скромна, как кажется. Расслабившееся тело подбирается — как перед боем. Нет, безусловно, ему нет дела до слов Афия — и всё же… Что сделать? Выскочить из воды, поспешно одеться? Или Паулина, увидев его, уйдёт сама; может быть, даже убежит, испугавшись? Но Паулина, заметив Рикса, не пугается и не убегает. Напротив, улыбается: так же невинно и чуточку смущённо, как обычно. Какой-то бред. Юная патрицианка, дочь ланисты — и спокойно относится к тому, что оказалась в термах одновременно со вчерашним гладиатором?! Неужели… неужели Афий был прав? Может… может, Паулина сейчас… Если Паулина попытается его соблазнить, отказывать ей будет ещё более неловко и неприятно, чем если бы ему пришлось снова отказывать Афию. — Я сейчас уйду, — хрипло говорит Рикс. Вылезать? Но ведь Паулина продолжает смотреть… — Нет, что ты, — огромные голубые глаза Паулины смотрят ласково и невинно — так, как будто в создавшейся ситуации нет абсолютно ничего двусмысленного. — Здесь много свободных ванн. Уверена, мы друг друга не стесним. — Я думал… — начинает Рикс и неожиданно для себя самого выпаливает: — …ты не привыкла находиться в термах с гладиаторами. Паулина поводит узким хрупким плечиком. — Но ведь ты уже почти не гладиатор. И здесь, в Сионуме, мужчины и женщины свободно ходят в термы вместе. Думаю, мы должны к этому привыкать. — Да, — Риксу не остаётся ничего другого, кроме как согласиться. — Да, конечно. — Отвернёшься?.. Мне надо раздеться. — А?.. А, да. Конечно. Ситуация становится всё более дурацкой. Но — ведь не сбегать же ему, в самом деле? — Всё, можешь смотреть. Паулина сидит в соседней ванне. Её роскошные золотисто-каштановые локоны, намокнув, плывут по воде, скрывая очертания тела. Протянув руку, она берёт с края ванны маленький флакончик, открывает его и капает несколько капель себе в воду. До Рикса доносится сладковатый цветочный аромат — каких именно цветов, он не разбирается. — Хочешь? — тонкая изящная рука Паулины протягивает баночку ему. Их ванны находятся рядом — можно дотянуться. — Я не… — Рикс не знает, что ответить. — Бери. Добавь в воду. Пахнет приятно, и для кожи полезно. — Ладно. Можно и добавить — почему бы нет. Польза масла для кожи его не интересует, но пахнет действительно приятно. — Спасибо, — говорит Рикс, снова повернув голову в сторону Паулины. Та улыбается. — Нравится? — Да. Хороший запах. — Оставь себе. — Зачем? Запах хороший, но я не привык добавлять масла в воду, когда моюсь. Всё та же невинная улыбка на лице Паулины. Всё те же ясные голубые глаза, опушённые длинными ресницами — тоном чуть темнее волос. — Мне кажется, вам с Лабелем оно пригодится. К щекам Рикса приливает краска. Вот же ж… — А… э… — он начинает казаться себе умственно отсталым, но подобрать слова так и не может, поэтому снова говорит: — Ладно. Спасибо. — Не за что. У меня их целая коллекция. Люблю менять ароматы. Менять ароматы. Так может, Паулина имела в виду, что они с Лабелем тоже… будут использовать масло… ну, чтобы приятно пахнуть? Не… не может же она с таким невинным взглядом предлагать ему масло для смазки… для любовных утех с собственным старшим братом! Или… или может? Паулина тем временем задумчиво водит рукой по воде в своей ванне. Кажется, она уже забыла о масле — а может, и о Риксе. — Знаешь… — нет, о Риксе она всё-таки не забыла, — я… я теперь всё время боюсь. Паулина поворачивает голову к нему. Наверное, не сиди они в ваннах и будь одеты, он бы рискнул её обнять. По-дружески. По… по-братски. В конце концов, она права: он уже почти не гладиатор. На Сионуме нет рабства — а у Флавиев нет прежнего могущества. Здесь они равны. Совсем. Как странно… — Раньше всё было так просто, — тихо продолжает Паулина. — Так привычно. Нет, рабства я никогда не одобряла, но… раньше всё было просто. Я… я была защищена, понимаешь? Всегда. Рикс всё же решается и протягивает руку. Паулина делает то же самое, и их пальцы соприкасаются. — Мы и здесь тебя защитим, — твёрдо говорит он. — И везде. — Да, — Паулина улыбается и вкладывает в его руку свою маленькую ладошку. — Сторция сказала мне то же самое. Мы с ней всегда хорошо ладили. Я… никогда ни с кем не обращалась плохо, и со Сторцией… думаю, мы дружили. Почти. — Конечно, — заверяет Рикс и осторожно сжимает её руку чуть крепче. — Ты… ты теперь тоже мой друг, да? Паулина улыбается. Риксу почти стыдно за то, что он чуть не поверил словам Афия — и боялся, что она начнёт к нему приставать. Но эти слова про масло — для них с Лабелем… Ладно. Какая разница? Может, Паулина настолько невинна, что считает абсолютно нормальным предложить им масло… даже для смазки. Или — или она правда имела в виду только натирание тела и добавление в воду. И тогда он совсем идиот. — Конечно, — повторяет Рикс. — Конечно, я твой друг. Неловкость исчезает окончательно. Несмотря на то, что они ещё некоторое время молча сидят каждый в своей ванне.

Кому дано — сквозь войны, битвы, смуты — С недвижной башни светлые минуты Грядущего прозреть? Кому дано Предвидеть, что запенится вино, Что на рассвете защебечет птаха?.. Оскар Уайльд «Равенна»

— Значит, подарила масло?.. Лабель хмыкает и вертит флакончик в пальцах — таких же тонких и изящных, как у Паулины, хоть и, несомненно, более крупных и сильных. — Да, — подтверждает Рикс и невольно любуется его лицом — лицом ожившей мраморной статуи, лицом юного полубога. Кажется, он может любоваться этим лицом вечно. — Паулина, — задумчиво произносит Лабель и встречается с Риксом взглядом. — Иногда она загадка… даже для меня. Несмотря на то, что я её брат — и с ней мы всегда ладили лучше, чем с Августой. Ну конечно. Августа, властная и амбициозная Августа, старший ребёнок Кассия Флавия, хоть и любила брата, но не могла простить ему того, что он является наследником отца только по причине своего пола. Впрочем, смерть отца примирила и их. Смерть отца — и потеря прежнего влияния. — Что ж, — Лабель прячет флакончик в складках хитона и берёт Рикса за руку. — Пожалуй, оно и впрямь нам пригодится… да?.. Рикс улыбается и кивает. Чувствует, как щёки вспыхивают румянцем, — и видит лёгкий розоватый румянец на обычно бледных щеках Лабеля. Словно первые лучи утреннего солнца, упавшие на беломраморное изваяние. Держась за руки, они поворачиваются к панораме раскинувшегося перед ними — впереди и внизу — Сионума. — Передо мной всегда стояло столько дилемм, — негромко говорит Лабель. — Долг, честь… — он взглядывает на Рикса и ещё тише добавляет: — …любовь к тебе. — Передо мной тоже, — так же тихо отвечает Рикс и проводит большим пальцем по его ладони. У Лабеля тоже мозоли от меча — хоть и куда менее заметные, чем у него. — Да. Я знаю. Теперь перед нами новые дилеммы… но хотя бы этой больше нет. Теперь мы можем быть вместе. Открыто. Свободно. — Да, — откликается Рикс и невольно улыбается шире. — Мр-р? О ногу трутся. Рикс наклоняется, левой рукой подхватывает Пирата и прижимает его к груди. Тот с удовольствием когтит одежду; Лабель усмехается и чешет его за ухом. Всё, что осталось… И Рикс впервые в полной мере осознаёт: осталось у него совсем не мало.