Бог бесполезной недели

Я был готов к нападению любого психа. У меня была вилка.

— Дин Винчестер

      Многое в этой жизни причиняет нам боль. Почему? Мы и сами не знаем. Возможно, страх — наша внутренняя сила тяжести: под его действием душа сжимается. Михаэль обычно легко засыпал, но спал плохо. В день инспекции он проснулся рано потому, что волновался. Необходимо было сделать слишком многое за малый срок.       В азиатской части СССР, ограниченное Волгой с востока и степями с запада, тянется тысячемильное ровное пространство. Оно покрыто пологими холмами, но гор здесь нет. Его пересекают многочисленные реки и ручьи, но больших озер всего несколько. Ветра век за веком шлифовали скальные выходы, превращая их сначала в пыль, потом в грязь, потом в землю, которая наконец стала прекрасной плодородной почвой. Повсюду проложены прямые дороги, которые ровными линиями уходят за горизонт. Они практически не делают резких поворотов, только порой встречаются едва заметные изгибы. Эта земля создана для фермерства, а изгибы лишь уточняют линию обзора. Почти через каждую милю эти дороги пересекаются такими же прямыми трассами. Между ними лежат квадратные мили фермерских хозяйств. Возьмите миллион таких квадратных миль, соедините их — и вы получите один из самых значительных сельскохозяйственных районов в мире.       Но несмотря на такие преимущества, это место обрело всенародную славу не из-за фермерских угодий, а благодаря комплексу предприятий. Тысячи маленьких трудолюбивых муравьёв-рабочих трудятся на благо советской науки. Но без культурной программы никуда, разве что в кабак, а такое недостойно великих умов. Хотя дедушка Ленин и считал, что из всех искусств важнейшим для нас является кино, директор Сеченов решил, что театр будет важнее.       Театр Плисецкой известен на весь Советский Союз тем, что в нём впервые заменили живых актёров роботами, а счастливчикам, которые не потеряли работу, приходится выступать вместе с железными балеринами. Это является экспериментом на тему того, как отреагируют люди на роботов в сфере искусства. Несмотря на прекрасные разглагольствования о театре в различных письмах, в обществе уже некоторое время курсируют слухи совсем неблагородного содержания. Домыслы строят разные: от борделя до незаконной торговли органами. И конечно же, только мне, Михаэлю Штокхаузену, можно было поручить разбираться с чёрным рынком в театре полном ебанутых роботов и не менее ебанутых админов этих роботов. Что ж, как там говорят, труд делает свободным? Ну разве что от жизни.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      В понедельник 18 января 1948 года в Казахстане стоял жуткий холод. Накануне ночью температура упала до минус пятнадцати градусов — и это при ледяном ветре, который пробивался сквозь пальто, пробирая до костей, и так обжигал, что было трудно дышать. Мы жили на совершенно ровной местности, чем, как известно, отличается Казахстан, и ничто не могло помешать разгулу непогоды.       Я никогда не был «жаворонком», особенно в темные и облачные январские дни, но всегда истово относился к своим обязанностям. Проезжая десять кварталов до работы на местной электричке, которая ездила с такой скоростью, будто везла на тот свет, я нашёл в театре всего несколько человек. Я, как обычно, оказался в числе первых на работе, хоть и не своей. Расправив несуществующие складки на костюме, я отправился на поиски директора, Степана Ласточкина, или как он предпочитает сам себя называть, — Стефана.       После недолгих плутаний искомый обнаружился в своём кабинете. Это было маленькое, яркое и забитое всяким хламом помещение. Красная цветовая гамма мебели и обоев заставила вспомнить Лондонский бордель, который Михаэль посетил как-то в молодости. За столом сидело нечто, больше напоминающие Голлума из советского издания 1946 года. Худое до дистрофии тело, огромные глаза, осанка буквой зю. Врач внутри Михаэля орал дурным голосом и требовал отправить этого несчастного на срочное амбулаторное лечение или в хоспис, как пойдёт. Когда существо подняло взгляд на Штокхаузена, его прошиб озноб, до того жутко смотрелись безумные глаза. Точно псих. — Привет, голубушка, ты на работу хочешь? — почти что пропел Стефан. — Прошу прощения, но вас должны были предупредить. Меня зовут Михаэль Штокхаузен и я представляю Дмитрия Сергеевича, мне было поручено провести инспекцию в вашем театре на предмет нарушений должностных инструкции. — Что ж, меня видимо забыли уведомить, — холодно усмехнулся худрук. — Случайно, конечно. Он резко вскочил со своего места и хлопнув в ладони произнёс. — Что ж, отлично, товарищ Шонбенбонбен, приглашаю вас на экскурсию по моему прекрасному театру! — Штокхаузен. — Я же так и сказал, Штангенциркуль. — Зовите меня просто Михаэлем, — с раздражением выплюнул я. Какой же нахальный гад этот Ласточкин.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Театр оказался не так плох, по крайней мере, нарушения были всего лишь в двух случаях из пяти. Это много, но когда ты морально готовишься к лаборатории Аненербе, простая спекуляция билетами и самогон не кажутся чем-то страшным. Но что-то упорно ускользало от моего внимания, не давая мысли зацепиться. Что-то важное. — А теперь, не желаете ли взглянуть на нашу гордость, роботов балерин? — излишне услужливым голосом спросил Стефан. — Кхм, да, я слышал о них и хотел бы убедиться в их исправности — Конечно, конечно, товарищ Михаэль. Ласточкин улыбался так, будто я сказал какую-то пошлую шутку. С этим парнем определённо что-то не так, надо бы Дмитрию Сергеевичу указать на это в отчёте. За этими размышлениями мы дошли до служебных помещений. Странно. Мы же шли смотреть балерин, почему мы в какой-то каморке. — Прошу прощения, товарищ Ласточкин, но где же балерины? — я спрашивал его так, будто он дитя, потому, что я сейчас начал сильно сомневаться в его адекватности. Раз пятый за день. — О, вы входите и все увидите, а я зайду, скажем, минуток через сорок, голубчик, — с этими словами он буквально впихнул меня в комнату, закрыв за моей спиной дверь. В комнате царил полумрак. Несколько маленьких бра было недостаточно, чтобы нормально осветить пространство. Опять красный интерьер, который напоминает дешёвый гостиничный номер. В углу стоит большая кровать, а на ней… — Здравствуйте, товарищ. Добро пожаловать в дом любви, — нежно сказала робот балерина, которая лежала в весьма откровенной позе. — Was zum Teufel ist hier los? — почти истерично выкрикнул Михаэль Нет, Штокхаузен никогда не был моралистом или гомофобом. Чего уж греха таить, выебал он и Герду, и Кая. Но быть изнасилованным железной вундервафлей, это уже слишком для него. А балерина тем временем медленно приблизилась к нему и начала водить руками по торсу, спускаясь вниз. — Не трогай меня, женщина…Scheiße , — с трудом вырываясь из нежных объятий, Михаэль выскочил за дверь.       Нервы были не чёрту. Сначала этот ебанутый Ласточкин, потом это. Что за сумасшедший дом, а не театр. Дышать полной грудью не получалось, а руки тряслись. Кое-как сбежав из театра, он думал лишь об одном. Покурить и срочно писать отчёт для Сеченова.