Ни о чём не сожалея

      Наото помнит всё от и до. По крайней мере, если считать в качестве начальной точки тот момент, когда начался квест «спаси его сестру» и как тот плавно перетёк между первым и третьим реверсом в «не сдохни вместе со всеми».       То что по мере каждого прыжка Ханагаки обрастал новыми знакомствами среди будущих отбросов общества, со слезами и соплями порываясь спасти каждого убогого, он вроде как понимал, но не одобрял — дескать у тех же хватило ума скатится на дно, да увязть там так, что это самое дно начинало ходить под ними, доростая до ещё большей выгребной ямы, в качестве преступного синдикат — Наото смирился и с этим — пусть хоть на трассу выйдет, лишь бы она выжила.       Его сестра, его! А не кто-то там.       На других спасённых было плевать — те как дохли, так и дохнут, подумаешь, жмур на вызове, всего лишь очередной издержек его профессии, они все оставались где-то там — в прошлом — и у них точно случился какой-то косяк.       Очередной.       И имя ему — Ханагаки Такемичи.       Первый раз — случайность, второй — совпадение, третий — закономерность.       Нихуя у них не получилось.       То ли полководец из Наото хреновый, то ли герой из Ханагаки косорукий — он уже перестал задаваться вопросом, дескать, где, тот накосячил.       Без толку.       И о чудо!       Они спасены! Все живы.       Были…        Всё было хорошо. Хината — жива, и счастливая невеста, дождавшаяся своего спасителя, готовилась к свадьбе; Кисаки — сдох, пав жертвой одной из тысяч случайностей, либо опять — о великий японский! — косорукости его несостоявшегося зятя, но главное пал, проиграл и уже двенадцать лет, как гнил в могиле и возвращаться не планировал!       Они жили. Спокойно жили. Снова.       Учились. Любили. Дружили. Общались.       Всё! Финита!       Наото даже познакомился с теми, о ком самозабвенно заливался соловьём Мичи, а после и Хината, за всё то время слепого пятна — за время отсутствия того Ханагаки, исправно возвращавшегося в их время. По-другому уже было никак, а паровозик всё обрастал очередным прицепом в дополнение к основному локомотиву.       Тосвы не было.       Не было Майки. Опять. Ну и хрен бы с ним, он из раза в раз шароёбился не понятно где и с кем (должно же хоть что-то оставаться неизменным). Да и собственно никто о нём и не вспоминал. Вернее вспоминали как что-то хорошее, но предпринимать ничего не собирались. Каждый жил своей жизнью и был более чем ей доволен. Так понимал их Наото — настолько, насколько мог понять и тоже был доволен.       О, как же Наото был счастлив. Грешно радоваться чей-то смерти, но как же!..       Это было обалденно.       Все делали вид, что так и надо. Даже Такемичи без памяти о прыжках не вспоминал о том, что Майки просто не существует. По крайней мере в этой реальности.       Главное той Тосвы во главе с Кисаки, тем Кисаки, который каждые двенадцать лет кряду тёрся вокруг его милой сестрёнки и убивал её — вуайерист хренов! — по классике жанра пуская ту через мясорубку на фарш той же маркой грузовика, который убил и его когда-то, и…       О чудо справедливость восторжествовала!       На этот раз переехал уже самого Кисаки. Кисаки!       Алил-луя!       А потом…       Вернулся Мичи.       И лучше бы не возвращался.       Всё было спокойно. От силы неделю. Даже меньше. Потом Мичи попёрся к Якудза. Легко, без всякой задней мысли, что любой из верхушки, аль кто пониже, пришьёт Ханагаки и не заметит, а «депрессивная истеричка» даже не чухнет, что какой-то там знакомый из прошлого, аки баба на рынке, будет кричать в заброшке (толпе) бывшего знакомого.       Двенадцать грёбанных лет отсутствия каких-либо контактов и здорового общения, как тут хлобысь — подарочек.       И для якудза, и самопровозглашённому герою.       А ведь они все прекрасно знали, что тот попрётся к Майки! Знали, даже отмазку придумали, сшитую белыми нитками, но всё же…       Ни черта не вышло.       И снова, и снова, и снова.       Этот долбоёб умудрился тригернуться с «Drama Queen», ставшей судя по знаниям из прошлых жизней одной из ключевых фигур проблем в этом театре отморозков. Чего только не воротил этот… Этот — слов не было кто. Резал своих бывших друзей раз за разом. О, как он их всех косил, на целый индийский триллер наскребётся.       И в этот триллер превращалась жизнь Наото. Раз за разом. С каждым прыжком Мичи и с каждым его возвращением назад.       Для джампера — это было всего лишь одним днём, когда для Наото перекроенными двенадцатью годами жизни. И практически ежедневным помутнением рассудка.       Он сходил с ума. И мир вместе со всеми.       Вторая проблема всего и вся (как бы не хотелось думать, но это было действительно так) Такемичи Ханагаки протирал колени на залитом кровью асфальте и выл в голосину, перечисляя всех кого только знал и с кем только сумел познакомится, продолжая размазывать микс из дорожной пыли и, чьих-то зажарившихся от пули навзничь, мозгов.       Перестрелка окончилась звенящей тишиной, смертью всех их знакомых и не знакомых, массовым терактом и подрывом почти всего Шибуя.       Сано Манджиро лежал безвольной куклой на коленях Такемичи. Хинаты не было. Она умерла при родах ещё пару лет назад.       Пару. Лет. Назад.       Что было с остальными, Наото было до пизды.       Уже.       Совершенно некрасиво и нецензурно. Более точно его сегодня не назовёшь.       Он их хоронил, он прощался, кого-то собирал по кусочкам, заказывал кремацию, зарывал их в землю.       Не Такемичи. Наото!       Тот, кому они были не нужны. Те о ком никогда не задумывался.       А не тот, кто их «спасал».       В бездну такое спасение. К чёрту помощь — лучше смерть.       Наото хотел одного. Живой сестры, своей семьи, где были только он и она. Где бы — хотя бы сейчас — не было Такемичи Ханагаки.       Вспоминая первую жизнь Наото осознавал почему так никогда не женился, почему не вышла замуж Хината. Они даже погибли в один день, одной смертью.       Верующий в мистику, Наото Тачибана улыбался. С ненавистью ломая губы. До боли. До крика.       Хотелось сдохнуть. И впервые ничего не менять — в некотором роде он был виноват в том, что это всё происходило именно с ним. С его семьёй.       Детектив на негнущихся ногах ломано шагает сквозь трупы, продирается сквозь обломки и полыхающую алым арматуру. Где-то хлестал фонтаном в небо сорванный гидрант. Выли серены, небо замерло, едкий дым, витающий в округе, жёг глаза, Наото злился.       Плаксивый Герой размазывал сопли по роже и сковытал, как подбитая псина.       Наото тяжело смотрит на Ханагаки, из-под соболиных бровей, как нельзя кстати напоминая своего отца. Такемичи затыкается, давится соплями, отползая назад, испуганно таращится покрасневшими глазами на Наото.       Наото молчит. Выдерживает паузу. Так бы и проехался по его роже. Да толку… Посмотрел на это убожество, пошарил по карманам пропахшего порохом и смолами полицейскую робу, вынул «Winston», чиркнул зажигалкой — прикурил. Затянулся, как и дни назад до этого.       Не умеет он злится. Не может вмазать, хоть и хочется. Пристрелил бы, да рука не поднимается. Сестрёнка всплывает перед глазами, да так нежно улыбается, как тогда в детстве. Как тогда, когда вышагивала в платье, как дрожала ресницами, счастливая подплывая к алтарю. К Ханагаки.       К другому. Не ходоку между мирами, а простому увальню из проката дисков на какой-то улице, название которой не хочется даже и вспоминать.       Всю жизнь этого придурка любила. Каждую жизнь. И Наото её тоже.       Ханагаки шепчет, будто молится, клянётся что спасёт, что вернёт Хину. Опять двадцать пять, да все мимо.       Мужчина пожёвывает сигарету, глубоко затягивается, пышет дымом, как разъярённый дракон, да так, что та сгорает до самого фильтра.       Не верит ни единому слову.       Снимает револьвер предохранителя, тушит дотлевающий бычок краем сапога и спускает курок. Последняя сигарета, последняя пуля, последний патрон. Небрежность, да и только, которая больше ему не пригодится. Ни пустая пачка, ни опустевший после пальбы ствол.       Конец пушки холодный, отрезвляющий. Он знает что делает, всё к тому и шло.       Наото спускает курок — пуля вылетает из дула.       Наото падает навзничь. С дырой в башке, с пустым Winston в правой и разряженным нанбу в левой. Ни о чём не сожалея.