voluntarius

      — Эсперы — не люди, Рампо, — спокойно возражает Куникида, глянув поверх очков на увлечённого липкими данго коллегу. Тот тут же поднимает блестящий от сиропа палец и исправляет:       — Люди со сверхспособностями, только и всего. Что, по-твоему, только люди могут быть эсперами?       — А кто же ещё, Рампо-сама? — Кенджи солнечно улыбается, покачивая босой ногой. Ацуши слушает их разговор вполуха, но реагирует, когда Куникида давится кофе после спокойного:       — Вампиры, например. Или ёкаи. Эспер — это что-то вроде болезни. Так называют всё, нетипичное для вида и необъяснимое, — рассуждает Рампо под двумя шокированными взглядами, совершенно не обращая на ошарашенных детективов внимание. Кенджи кивает, сосредоточенно слушая и, кажется, ничуть не удивляясь.       — Рампо, — бесцветным голосом начинает Куникида. — Вампиров не бывает. Это сказки.       Прежде чем Рампо успевает открыть рот, Кенджи выпаливает:       — А вот и бывают! — и уверенно смотрит на старших. Добавляет серьёзно: — Я видел. У нас в деревне всякое было.       Ацуши, так и не вернув к нормальному размеру широко распахнутые глаза, медленно поворачивает голову обратно к монитору компьютера и уставляется в напечатанный отчёт невидящим взглядом, пока Куникида пытается найти хоть какие-то внятные аргументы для спора с довольным собой Рампо.       — Дазай-сан, а вампиры правда существуют? И бывают эсперами? — спрашивает он у наставника вечером, и тот невозмутимо кивает, будто только такие вопросы и слышит каждый день. — Вы сами видели? — Ацуши прищуривается, получив ещё один кивок. В целом, всё, что говорит Дазай, следует делить на восемь, а после ещё на восемь — он то шутит, то недоговаривает, то воспроизводит чистого вида непереводимый сарказм.       Впрочем, в этот раз всё оказывается несколько иначе, и в этом Ацуши убеждается скорее, чем ему хочется.       Проходит по меньшей мере месяц, и он уже было успевает подзабыть эту абсурдную историю о вампирах, да ещё вампирах-эсперах к тому же, так и не удосужившись получше разузнать за нехваткой времени.       Гин тащит их с Рюноске на фестиваль в Токио, а после подло оставляет одних, и Ацуши слишком поздно понимает её коварный план. Набережная Сумиды забита людьми так, что не протолкнуться, и это не особенно романтично, но заметно лучше. чем их обычные попытки ходить на свидания, которые всегда срываются.       Город пылает огнями, баннеры на многоэтажках слепят глаза и отражаются в воде. Рюноске с хмурым видом ест данго, силой втиснутые сестрой в его пальцы.       Их потуги сблизиться выглядят так нелепо, что Гин пускается на любые хитрости, лишь бы помочь им. Но Ацуши уже думает, что у него быстрее завязалась дружба с ней, чем отношения с её братом.       От музыки у Ацуши тупится слух, и он не сразу различает, как крики сменяют тональность. А вот Рюноске реагирует быстрее него — хватает за руку и тянет сквозь толпу, грубо расталкивая ничего не понимающих восторженных людей. Только когда Расёмон зажимает Ацуши рот, он, наконец, различает мольбы о помощи откуда-то слева и панические вопли, которые перекрывают радостные возгласы толпы.       — Что там такое? — спрашивает он, когда Рюноске его отпускает.       Парень вглядывается в человеческое пёстрое месиво, прежде чем ответить:       — Обычный террор. Это не эсперы. Мы не вмешиваемся.       — Что? — возмущается Ацуши, выпрямляясь. — Как это не вмешиваемся? Ты что, бросишь людей? Но там же…       — Надо найти Гин, — перебивает Рюноске, вытягивая телефон из кармана плаща и прижимая свободной рукой Ацуши к сырой стене переулка. Паника захватывает всё более количество людей, слышатся выстрелы. Ацуши, вытянув шею, пытается увидеть, что происходит, но Рюноске держит крепко. — Не лезь, это не наш город и не твоё дело. В Токио свои порядки! Где ты?       Ацуши смотрит удивлённо, пока не слышит ответ на последний вопрос Рюноске из динамиков его телефона:       — Уже в поезде, оставлю вас поворковать, я вам явно не нужна.       Рюноске сбрасывает, и это было бы грубо, если бы не вся ситуация. Толпа взрывается паникой, звуки выстрелов приближаются, и Ацуши успевает подумать, что тупиковый проулок не может считать хорошим убежищем, когда Рюноске вдруг хватает его за руку и вытаскивает прямо в море разбегающихся людей.       — Нет, стой!       Пальцы, сжимающие запястье, ледяные, и Ацуши кажется, сознание вот-вот взорвётся, подхватится в общем страхе, поддастся толпе. Но Рюноске тянет вперёд, уверенно расталкивая людей, бегущих навстречу. Сначала Ацуши не понимает, как он планирует преодолеть весь этот хаос, но потом вывеска станции метро мелькает над головой.       Петли Расёмона ограждают от града пуль, Ацуши слышит только звук выстрела неожиданно близко. Он никому не признаётся, но его всё ещё пугает это. Выстрелы, кровь, крики боли всё ещё вводят его в ступор ненадолго, хотя он уже полгода как детектив. Но никому не обязательно об этом знать, ведь, разумеется, он в состоянии справиться. Справляется же сейчас.       Рюноске вталкивает его в вестибюль, наполненный людьми, и за ними вбегают ещё несколько человек. Двери поезда открываются, и Ацуши практически падает на сидение, ощущая, как хватка на его предплечье слабеет.       — Что это было? — бормочет он, медленно выдыхая, и Рюноске ровно сообщает:       — У всех бывают плохие дни.       Они проезжают одну станцию, проходит чуть меньше минуты, и сердце у Ацуши всё ещё колотится очень сильно, когда Рюноске поднимается на ноги. Кресло под ним покрыто бурыми — почти чёрными — пятнами, и Ацуши только сейчас понимает, насколько взбудоражен: он не ощущает запах крови, исходящий от напарника, хотя они почти касаются друг друга.       — Что с тобой? — спрашивает, подскакивая, и Рюноске почти силой выталкивает его из поезда на станцию. Падая в ноги ничего не понимающих людей и распластываясь на спине, Ацуши понимает, что не может дышать. — Рю…       Рюноске заставляет его подняться и протаскивает на себе ещё несколько метров до лестницы, а после его хватка слабеет.       — Не останавливайся! — хрипит он, и Ацуши следует за ним, будто привязанный, наблюдая, как плащ на чужой спине пропитывается чем-то влажным и блестит в свете мигающих ламп. Поезд над их головами отъезжает, проход пустеет, и они вываливаются в уличную духоту, тут же исчезая в ближайшем проулке, пахнущем сточными водами.       Рюноске останавливается посреди одного из тихих заросших кустарником двором, тяжело наваливается на скамейку, и дерево трещит под его сжатыми пальцами.       — Рю? — испуганно зовёт Ацуши, но Рюноске вдруг оседает вниз, падает тряпичной куклой, будто из него выдернули стержень. — Рю!       Ацуши бросается к нему, но слышит за своей спиной голос, от которого внутри всё сжимается. Голос просит:       — Отойди, — и Ацуши понимает, что эта просьба — приказ.       Дазай-сан появляется оттуда же, откуда выскочили они, и сознание Ацуши затапливает облегчение. Он отшатывается в сторону, давая наставнику пройти, и на дрожащих ногах оседает в кошеную траву.       — Д-Дазай-сан… — Ацуши не узнаёт собственный голос.       Рука Рюноске безжизненно лежит в полушаге от него, и только сейчас Ацуши замечает круглое тёмное пятно на его коже, из которого сочится кровь. Он никогда не видел пулевое ранение так странно близко, хотя пару раз сам попадал под пули.       — И как же так вышло? — спокойно интересуется Дазай-сан, закатывая рукав светлого плаща, а Ацуши от внезапно подступившего ужаса с большим трудом разжимает челюсти.       — Это из-за меня, — говорит он. — Он пытался прикрыть меня и, наверное, не смог защитить себя…       Его перебивают.       — Я потерял бдительность, — еле произносит Рюноске, и Ацуши с трудом слышит его слова. — Простите, это моя вина…       Дазай-сан спокоен настолько, что выражение его лица почти будничное, невозмутимое, но неуловимо мягкое. Он кивает их словам, окидывает закашлявшегося Рюноске странным взглядом. У того изо рта идёт чёрная пена, и Ацуши кажется, что он слышит только стук сердца в собственной груди.       — Ну что же ты так, — укоряет Дазай-сан, распуская бинт на запястье, и Ацуши наблюдает странную картину.       Рюноске смотрит на мужчину широко распахнутыми глазами, а после затуманенный болью взгляд мечется в сторону Ацуши. Ацуши перестаёт понимать что-либо окончательно, хотя ясно ощущает, как эти двое сейчас безмолвно переговариваются.       Дазай-сан стирает пену с чужих губ, но его рука остаётся рядом с чужим лицом. Когда Рюноске с хрипом приоткрывает рот, Ацуши всё ещё не понимает.       Понимание приходит, когда острые блестящие клыки вспарывают голую кожу предплечья.       Чужой кадык судорожно дёргается.       — Ну-ну, не торопись, — успокаивает голос, а длинные пальцы теряются в чёрных растрёпанных волосах.       В его движениях Ацуши впервые не замечает привычной снисходительности, только неясное умиротворение на грани рассеянности. Губы у наставника чуть кривятся. Устроив голову Рюноске на своих коленях, он медленно поглаживает его по плечу.       К лицу Акутагавы возвращается краска, а вот Дазай-сан слегка бледнеет, но не отнимает своей руки от чужих губ, пока Рюноске, судорожно сглотнув последний раз, не отстраняется сам, на долгие секунды замирая и прикрывая полнящиеся багровым отливом глаза.       Ацуши распахивает свои собственные необыкновенно широко и видит, что от ран на его теле остались лишь еле заметные розовые шрамы, выпачканные тёмно-бурой кровью, совершенно не похожей на человеческую.       — Не бойся, он в порядке, — обращается уже к нему Дазай-сан, и Ацуши машинально кивает, хотя сознание противится тому, что он с таким удивлением разглядывает уже по меньшей мере минуту.       — Я… Слишком много… — невнятно хрипит Рюноске, и меж его бледных губ проступает пеной серая слюна.       — Вполне приемлемо, — отрезает наставник тут же и принимается наматывать бинт обратно на руку. След от укуса затягивает на глазах, остаётся лишь белый шрам. Подобных на открытом ненадолго участке кожи обнаруживается ещё около десятка, и Ацуши не может точно сказать, оставлены ли они одними и теми же зубами. — Поднимайся, пора отсюда убираться. Ацуши. Молчи обо всём, что видел.       Два одинаково пронзительных взгляда упираются в него.       — Как вы нас нашли? — спрашивает Ацуши запоздало, не найдя в своей голове вопроса внятнее. Ещё бы он не будет молчать, он и сам себе не может ничего толком сформулировать, чтобы озвучить в голове цельным отзывом о происходящем. Что это было?..       — Где-то на тебе жучок, — прокашлявшись и действительно вставая на вполне твёрдые ноги с холодной травы, высказывает наверняка попадающее в цель предположение Рюноске. Наставник невинно улыбается им обоим. Оправдывается:       — Мне ведь нужно было за вами приглядывать. Как видите, не зря.       Почему-то Ацуши в голову приходит вполне оформленная мысль, что «жучок» может быть совсем не на нём. По крайней мере, не только на нём. Рюноске же такие гипотезы явно не посещают.       В поезде он засыпает, и Ацуши шёпотом спрашивает у Дазай-сана, сидящего напротив:       — Гин тоже?       Мужчина не кивает, только коротко прикрывает глаза. Тонкая синеватая сеть проступает на его лице, и Ацуши видит, как сжимается, давя ком тошноты, его глотка.       Передёрнув плечами, Ацуши смотрит на чужую руку на своём колене и осторожно опускает ладонь поверх холодного запястья с округлым светлым шрамом.