Поезд "Москва — Питер"

— Привет, — хрипловатый голос доносится из динамика телефона, кажется, что его обладатель шепчет с особой осторожностью, как преступник, усердно пытающийся скрыть факт своего существования или присутствия. А ещё он улыбается. Нет, Саша этого не видит, но он об этом знает, он уверен, что так и есть. Тон голоса такой уж нежный, приятный и теплый, иначе и быть не может, — Зачем звонишь? В Новосибе ночь уже, — он мог не брать трубку, мог сбросить вызов и не поднимать, мог проигнорировать, сделать вид, что уже спит. Но нет. В час ночи он отвечает на входящий вызов от Леонтьева. — Привет, прости, — Сашка скромно мурлычет в телефон, распластавшись на широкой кровати, и ответно улыбается. Он знает, что его собеседник без лишних слов обязательно поймёт и догадается о его скромной и робкой улыбке, — Я так устал за сегодня, — а ещё Саша знает, что может спокойно жаловаться только одному человеку на всей этой огромной планете, стоит только позвонить по давно знакомому номеру. Именно эти уши готовы его слушать и днём и ночью, и Саше никогда не бывает совестно за то, что он говорит, когда говорит и как долго. — Прощаю, — Шура тихо и сдавленно хихикает и немного мычит от усталости и сонливости, а ещё, Леонтьев это хорошо слышит и различает по характерным звукам, мостится на кровати в поиске самого удобного положения, в котором будет комфортно выслушивать рассказы Саши. Щиголев уже предвещает интересные и экспрессивные речи, которые будут литься из динамика, он готов принимать их, готов молча вслушиваться и изредка вставлять свои короткие комментарии, чтобы показать вовлечённость в рассказ. Саша молчит какое-то время, ждёт, когда прекратится шуршание сатиновых простыней. Он терпеливо ждёт отмашки, чтобы снова начать говорить. — Родители сегодня поругались, — Саша смотрит в потолок и безразлично вздыхает, — Опять, — он подчёркивает и выделяет это слово своей интонацией, потому как ему уже самому знатно надоело говорить и думать о семейных скандалах, ссорах и интригах. Но он всё-равно докладывает о них Шуре. Дальше его ушей эта информация точно не пойдёт. — Тебя не трогали? — Щиголев, поправляя свободной рукой простынь, прижимает телефон плотно к своему уху и встревоженно сводит брови домиком. Не передать словами, как он переживает за Сашу. В голову в таких ситуациях всегда закрадываются самые страшные догадки, а иногда они ещё и подтверждаются. Но при этом, как бы сильно Шура не переживал, он из раза в раз чувствует, как ему становится легко от мысли, что Леонтьев так доверяет ему и рассказывает даже о подобных неприятностях, которые кажутся слишком личными. Шура рад знать все подробности того, что есть в жизни парня. Он рад выслушать Сашу очередной раз. И рад, что через эти разговоры они становятся ещё чуть ближе и роднее. — Да пытались... — сдавленно бормочет тот, и от этих слов у Шурика совсем сжимается сердце, — Но я уже не маленький мальчик. Собрал вещи в рюкзак, да и ушёл, как обычно. Задолбали уже, — отчаянно говорит юноша, жмурясь от усталости. Это отнюдь не физическое истощение, а что-то на уровне менталки. Всё происходящее расхерачивает и убивает нервную систему. Леонтьев тянется рукой к своим очкам, снимает их, бросает рядом с собой на кровать, а после принимается растирать пальцами переносицу. — Как? Ты что, на улице? У вас же уже девять часов вечера, Саш, — шёпот становится громче и тревожнее, Щиголев и правда испугался. Он знал, что Саша часто уходит из дома, мало того, во время каждого такого ухода Шура висел с ним на проводе и выслушивал, а тот без остановки говорил. Обо всём, о чём только душа пожелает. Часто просто описывал те места, в которых оказывался, рассказывал, что он делает, на что смотрит, где сидит и какой энергетик купил себе на этот раз, подробно описывая его вкус. Так им обоим было спокойнее. Но чтобы Саша до ночи шатался, ещё и с рюкзаком с вещами, не собираясь при этом возвращаться домой, такого ещё не было ни разу. — Нет-нет. Я денег взял и на электричке к бабушке поехал, в Подольск. Без предупреждения, конечно, но они с дедом особо не удивились, — Сашка хихикнул, он уже несколько раз вот так сбегал в дом папиных родителей. Он проворный малый, который уже выучил этот путь и запросто ориентировался на местности. Как бы сильно родители не бесились от этого, а рычагов давления у них почти никаких не осталось. Леонтьев младший уже давно умеет всё сам. Выживать. Он научился выживать без их помощи и вмешательства в огромной бескрайней Москве. — А... это хорошо. Чем бабушка кормила? — Щиголев знает, что бабуля у Сашки что надо. По его рассказам, она всегда такие кулинарные шедевры выдаёт, что все лучшие повара мира нервно курят в сторонке. Этим вопросом он хочет отвлечь Сашу от плохих мыслей и переключить его внимание на что-нибудь хорошее, более позитивное. — О-о-о, меня тут как на убой откармливают, стоит мне появиться на горизонте. Бабушка жаркое в горшочках сделала. Я два горшочка за вечер умял в одну харю, теперь вот, лежу, усваиваю, перевариваю, — Саша тихо смеётся, ему правда приятно, что о его питании спрашивают. Шура ведь знает, как плохо иногда Саша ест дома. Там, среди ругани и битой посуды, кажется, не осталось места переживаниям о его питании. Там каждый сам по себе, каждый сам за себя. Отец перебивается перекусами на работе, мать ест химозные супы, завариваемые из смесей в пакетах. А на Сашу там всем наплевать. Он неделями не видит домашней пищи, а деньги, которые иногда получает по воле судьбы, обычно спускает на энергетики. На них гораздо проще всё это вывозить. — Молодец, Сашенька, — на глазах у Шуры чуть ли не счастливые слёзы выступают. Он представляет себя на месте Саши, представляет, как был бы рад вкусному домашнему жаркому, да ещё и в керамических горшочках. Вкусно и так необычно, так атмосферно, так по-домашнему. Становится тепло на душе от одной только мысли. Саша через свой смех, через свои слова делится с ним своим мимолётным счастьем. Он наконец плотно поужинал, и это так здорово на самом деле, — Ты говори, если вдруг деньги будут нужны. Пожалуйста. Не воруй ни у кого, — Щиголев хоть и не особо старше, а говорит очень строго, как родитель. Даже шёпотом он умеет показать всю свою серьёзность, но делает это очень заботливо. Слова его не пропитаны презрением или осуждением. Это просто тихая мольба и искреннее, чистое желание помочь. — У родителей не считается. Это не воровство, — Саша правда считает, что он не ворует, а лишь восстанавливает справедливость. Его мать и отец должны были дать ему гораздо больше на самом деле. Но он не требует от них того, что обычно нужно детям. Он снисходительно обходится и деньгами, которые тихо-тихо тащит из их заначек. Потому как деньги — это единственное средство к стабильному существованию. Они помогают ему выжить. С его желанием жить, с его борьбой вполне можно свернуть горы, — Если бы я у них не украл, я бы не смог сюда доехать. И скорее всего потерял бы сознание ещё на Курском вокзале. Я там себе огромную шаурму купил, потому что желудок ныл уже, — Леонтьев мечтательно облизывается, когда вспоминает вкус этой шаурмы, которая влетела в него, как пуля в мясо, просто моментально. В тот момент казалось, что он глотал не жуя. Но от того менее вкусной она не стала. — Солнышко, у тебя ведь есть карта банковская? В шестнадцать лет уже должна быть, — Шурик говорит очень ласково, особенно его эти милые прозвища. Он тянет их так приторно и нежно, чем вгоняет Сашу в краску, всегда. Леонтьев не может поверить в то, что он и правда солнышко в понимании Шуры. Но тот заставляет его в это верить. — Есть, но она пустая. Бесполезная. Откуда на ней деньги возьмутся? — Саша неловко шмыгает носом и прикрывает глаза. Ему немного стыдно, что он до сих пор не нашёл себе хоть какую-то работу, чтобы можно было назвать себя самодостаточным мальчиком, чтобы не сидеть на шее у стариков, чтобы не трепать себе нервы дома, в компании родителей, чтобы не просить ничего и ни у кого. Он даже не может объяснить, почему не предпринимает попыток податься хоть куда-то. В целом ведь чувствует, что он способен, в нём есть достаточно силы и мотивации. Но что-то просто не позволяет ему попробовать. — Скинь мне номер карты. Прямо сейчас, — строгий тон Щиголева заставляет Сашу смутиться. Деньги от него — это последнее, чего хочется получить. Незаслуженно ведь. Если Шура скинет ему хоть копейку, Саша будет чувствовать себя настоящим вором, при том, что никогда себя таковым не чувствовал, даже когда грёб сотни и тысячи рублей из папиных заначек или маминого кошелька, пока на кухне громко билась посуда и стоял истошный адский крик и вопли. Под шумок он разорял родителей, не чувствуя за это никаких угрызений совести. А когда Шура изъявляет добровольное желание помочь, Саша просто теряется в этих угрызениях, он чувствует, что их становится слишком уж много. Потому медлит с ответом, затих и лежит неподвижно и кротко, — Саш, сейчас же. Скинь мне номер, я ведь не отстану, — Шура снова улыбается, но говорит при этом крайне строго и нетерпеливо, сворачивая их звонок и открывая диалог в ожидании сообщения с заветными цифрами. — Не знаю. Не помню. Нет с собой. Она дома осталась, — выдумывает он на ходу, чувствуя, как банковская карта возмущённо начинает обжигать кожу на бедре сквозь ткань кармана джинс, будто напоминая о своём присутствии. Саша не хочет, чтобы его любимый человек лез в его проблемы и оказывал ему какую-то посильную помощь. — Леонтьев. Ты доиграешься, я тебе сейчас тыщу рублей скину на номер телефона, — звучит, как крайне убедительная угроза, которая всё-таки заставляет Леонтьева полезть в карман и выудить оттуда плотную пластиковую карточку. Да и Сашу к тому же очень ранит, когда Шура называет его по фамилии. От этого становится так тошно, хочется сделать всё, выполнить любые требования, чтобы только его снова назвали как-нибудь ласково и нежно этим хрипловатым ото сна голосом. Даже приторное "солнышко" будет гораздо лучше, чем "Леонтьев". — Зачем ты так? Я сам со всем справляюсь. Не хочу быть твоим должником, — Саша невольно поддаётся, подчиняется чужой воле и скидывает нужный номер, но всё-равно высказывает свои сомнения на счёт подобных затей, хоть и знает прекрасно, что его слова никак на Шурика не повлияют и не остановят, тот обязательно сделает всё по-своему, строго так, как сам считает нужным. — О каких долгах ты говоришь? Мы ведь не приятели какие-то, — Шура самому себе кивает, получив сообщение, и сразу же переходит в приложение банка. У него самого не так много денег, им тоже, по факту, неоткуда браться, потому что Шура, даже будучи выпускником, не решился идти искать подработку. Родители всегда достаточно обеспечивали его, потому он не считал это за необходимость. Но с каждым разом, когда слышал от Саши истории о его голодных обмороках, о своеобразном воровстве прямо из-под носа родителей и прочие ужасы его повседневной жизни, задумывался плотно о том, чтобы пойти работать. Появлялось хотение обеспечить Леонтьеву хоть какое-то благополучие, — Ты привыкай подачки принимать. Когда жить вместе будем, их станет ещё больше. Это пока так, разогрев, — Щиголев даже облизывается от удовольствия, когда видит на экране чек о проведённой операции. Он ещё никогда, наверное, не испытывал такого сильного удовлетворения от факта списания с его карты крупной суммы денег. — Дожить бы до того, чтобы вместе жить, — Сашка вроде шутит, но как-то подозрительно грустно, это слышно даже в голосе, — Шурочка, я так устал, правда, — Леонтьев приподнимается с кровати и, поставив вызов на громкую связь, со вздохом топает к рюкзаку, чтобы переодеться во что-то чистое и лёгкое, подходящее для сна. По пути он вспоминает о том, что таких вещей у него с собой нет, зато у бабушки в комоде лежит его старая пижама. Маршрут был быстро перестроен. Хоть спать и рано, всего-лишь девять часов с копейками, а всё-таки джинсы и толстовка, в которых он облазил всю Москву, уже отнюдь не вдушали. В них он чувствует себя каким-то помойным опоссумом или енотом, грязным до невозможности. — Я понимаю, — Шура прижимает телефон к щеке обеими руками, лёжа на боку, будто таким образом может прижать к себе Сашу и отдать ему часть своего тепла, — Скоро мы будем вместе, я обещаю. Как только со школы выпущусь, я приеду и заберу тебя из этого ада, — он не шутит, совсем, Шура серьёзно настроен, и обещает, клянётся в приведении этого плана в исполнение не просто так. Он действительно готов ехать за Сашей хоть на край света, чтобы просто его обнять, чтобы просто к себе прижать, и никуда уже не отпускать, никому в обиду не давать. Это чудо расчудесное не заслужило таких страданий. И Шура готов костьми лечь, только бы этот ужас остановить, прервать, избавить Сашу от всех тягостей жизни. — Верю-верю, — Леонтьев улыбается, складывая аккуратно джинсы, чтобы утром можно было отнести их в стирку. Чёрная толстовка и футболка тоже оказываются в этой небольшой стопке. Сашино тело остаётся обнажённым почти полностью. Ему бы в душ сейчас сходить на самом деле, но сил на это нет никаких. Всё утром, всё утром. Сейчас хочется совсем другого, — Шура, слушай. Ты же сейчас один? — неожиданное уточнение, учитывая тот факт, что у Шуры сейчас ночь. Как он может быть не один? Но Саша всё-равно переспрашивает, хоть и знает ответ. — Один, а что? — Шура слышит шуршание чужой одежды, оно достаточно продолжительное, от чего в голову закрадываются некоторые догадки, которые даже не хочется от себя отгонять. Леонтьев очень странный человек, правда. Страннее сложно придумать. Но Шура с ним тоже стал странным, он моментально предугадыввет все его самые неочевидные действия, даже сейчас, убрав телефон от уха, он не ошибся. — Я камеру включу, — у Щиголева перехватывает дыхание от этих томных, немного игривых, насмешливых слов. Саша привык подобным образом развлекать и себя, и старшего, по возможности. Когда вокруг тихо, а двери имеют замок и свойство запираться, когда у Саши слегка дрожит тело от утомления — всё это кажется лучшими условиями для подобного рода развлечений. Для него это правда как какая-то игра, как флирт, как способ сблизиться, не имея такой возможности в реальном мире. Ничего особенного Саша не делает, по крайней мере ничего из того, что Шура видел в порно, ждать не стоит, об этом Леонтьев его предупреждал всегда и напоминал. А тому подобного и не нужно. Его устраивает просто тот факт, что Саша смело показывает ему своё тело в разных позициях, будто юная модель с самой невинной и светлой кожей. У Леонтьева совсем не идеальное тело, но ему и не нужно таким быть. Оно просто красивое. Шуре нравится, действительно нравится, как и тот факт, что Саша хорошо знает и уверен в собственной привлекательности, когда своими же руками сжимает свои ягодицы, будто позирует для фото на обложку какого-то журнала. Ох, если бы Сашу напечатали на такой обложке, Шура скупил бы все экземпляры. Из-под светлой, местами даже нездоровой, серой кожи виднеются рёбра. Саша такой болезненно худой. Но вспоминается его рассказ обо всех яствах, употреблённых сегодня в пищу, и Шуре становится легко до невозможности, а бабочки в животе начинают пархать без всяких преград. Чейчас, лёжа в полной темноте, Шура получает истинное эстетическое удовольствие от созерцания этих крепких бёдер и ягодиц, обтянутых серой тонкой тканью. Это не пошло, не развратно, не постыдно. Всё это — часть их душевного сближения через подачу тела. Лицо Шуры освещает только экран его телефона, на котором он видит самого прекрасного на всём белом свете человека, принадлежащего целиком и полностью ему одному. Они оба посвятили себя друг другу. И если Сашино тело приподнесено Шурику, то глаза Шурика будут верно прикованы к этому зрелищу. Честно сказать, Щиголев очень хочет встать перед этим телом на колени, как пёс, но никогда не озвучивает подобного рода мысли, ему кажется, что это звучит слишком пошло даже в его мыслях. Поэтому он многозначительно молчит какое-то время, а Саша слышит только его скупые и сдавленные выдохи и вдохи, в которых находит для себя много мотивации продолжать. — До меня только сейчас дошло, — Саша кружится перед камерой своего телефона, гордо виляя перед Шуриком, который уже чуть ли не носом к экрану прижался, всем тем, чем он только может похвастаться в таком положении вещей, — Я как вебкам-модель. Денюжку заплатили — я уже разделся, — он улыбается, оглаживая руками собственное тело, — Хоть так тебе отплачу, — Леонтьев понимает, что больше ничего своему парню дать не может, только красивую картинку и удовольствие от её созерцания всего на десять минут. У него толком ничего и нет, чтобы можно было по совести, по справедливости расплачиваться за помощь. — Саша, какой ты глупыш, а, — хрипло отзывается Шура, неловко прокашлявшись. Он на пару мгновений смыкает веки, пытаясь представить в своей голове нечто большее, представить себя рядом с Сашей, и щёки от этого покрываются ярким румянцем. Хорошо, что этого сейчас никто не увидит, — И какой же ты красивый... — Щиголев тянет мечтательно каждую гласную последнего слова и опять устремляет взгляд в экран телефона, потому как его фантазии на самом деле ничто в сравнении с тем, что он видит перед собой сейчас. — Да. Согласен с обоими утверждениями, — Сашкино хихиканье робкое, мягкое, тихое, приятное уху. Парень выглядит так естественно и так завораживающе, не имея при этом ничего, кроме себя самого. В домашней обстановке, на фоне старого бабушкиного комода, в свете обычной жёлтой лампы накливания Саша может показать таким вот невинным способом свою юношескую красоту и сексуальность, при этом не умея даже позировать толком. У Шуры сбивается дыхание, когда тот снова поворачивается к нему спиной, наклоняется, прогибаясь в спине, как грациозная кошка, виляет бёдрами и улыбается, не прекращая, ведь ему самому всё происходящее очень нравится. Саша добивает своего парня окончательно, когда глухо, очень сдержанно и тихо стонет его имя, снова сжимая руками собственные ягодицы и с характерным звуком оставляя на них шлепки. Шура тихо сглатывает густую и кислую слюну, скопившуюся во рту, и краснеет от этого ещё больше, но глаз не отводит. Он просто не может оторваться, даже моргает очень редко, словно пытается каждый кадр глазами поймать и запечатлить в долгосрочной памяти. Его рот то и дело открывается, чтобы что-то сказать, но он всё никак не решается перебивать. Саша стонет робко и даже жалостливо, будто показывая тем самым, как сильно он жаждет чужих прикосновений к себе, будто вынуждает приехать поскорее. Всё заканчивается очень быстро и смазанно, как всегда, Саша просто устаёт, ему надоедает и он выключает камеру, поблагодарив при этом Шуру, как единственного зрителя, за подаренное внимание. Щиголев, в свою очередь, просто молчит и пытается привести своё сбитое дыхание в порядок. Бессмысленно скрывать тот факт, что подобные действия его жутко заводят, но он не воспринимает это как издевательство и игры с его возбуждением, ведь Саша действительно с положительным намерением всё это делает. Когда-нибудь у них точно будет что-то и в реальной жизни, но к этому стоит ещё прийти. Потому как показать тело на камеру, когда вас разделяют сотни километров — это совсем другое дело, нежели раздеться перед человеком, стоящим рядом, каким бы близким и родным он ни был. Ласкать друг друга — это другое дело, нежели ласкать самих себя. Шура об этом прекрасно знает, но это не то, что может его беспокоить. Он доверяет этот вопрос времени. Время расставит все на свои места. — Что ты, Шурик, совсем умолк? — Леонтьев лукаво улыбается, натягивая на себя пижаму, в которой и падает на кровать, от чего та жалобно скрипит своими пружинами, — Или ты уснул? Так скучно было? — он укутывается в тёплое пуховое одеяло и с нежной улыбкой прижимает к себе телефон, вслушиваясь в томное дыхание партнёра, которое, честно сказать, звучит громче любых комплиментов, оно является лучшей наградой для Саши. — Потерял дар речи из-за тебя, — еле как выдавливает старший, всё-ещё пялясь всеми глазами в экран, где уже нет того, что он созерцал, осталась только Сашина аватарка, — Как теперь спать-то? Буду же только о тебе думать, — Щиголев закрывает глаза на пару мгновений, и правда, в фантазии всплывает только это. Умело Саша переключил его внимание со своих проблем на своё шикарное тело. — Рад поселиться в твоей голове на эту ночь, но ты всё-таки пробуй уснуть, — Саша говорит очень заботливо и ласково, ему правда приятно, что Шура ночью принебрегает часами своего сна и тратит это время, чтобы выслушать его немного, помочь ему тем, чем может, посмотреть на него... Это дорого стоит, в самом деле. Но злоупотреблять этим нельзя совсем, надо как можно скорее отправить Шурика спать. — Я так хочу тебя перед сном обнять и вместе в одеяло укутаться, — Шура мечтательно сводит брови и вдумчиво перемещает взгляд в стену, складывая руки на подушке, а на них умостив голову. Он лежит на животе и представляет в своей голове, как бы они могли прижаться друг к другу и спокойно спать, без лишнего волнения и тревог. Спать и видеть яркие, красочные сны. А лучше один сон на двоих, в котором оба юноши будут до предела счастливы наконец. — А как же трахнуть перед сном? Не хочешь? — услышав эти ехидные слова, доносящиеся из динамика, голова Шуры невольно очищается от мыслей о совместном сне, сбивается курс всей его умственной деятельности. Умеет же Саша вставить эту копейку там, где не нужно. Всю романтику испортил. Такие бесстыдные заявления от него слышать — очень смущает на самом деле. Смущает так же тот факт, что Шура действительно хотел бы подобное сделать с Сашей. Но он усердно делает вид, что это не так. — Нет! — Шура закрывает за руками свои красные щёки, прячет лицо, утыкаясь в подушку, и жмурится, будто его сейчас и правда видно. Их с Сашей разговоры ощущаются, как нечто слишком реалистичное, они чувствуют друг друга, считывают мимику, жесты и прочее просто по манере речи, даже когда камеры у них в вызове отключены. Поэтому Шура так стыдливо скрывает робкое смущение, но вскоре понимает, что толку от этого нет, — Хочу... — бормочет он как-то обречённо, смирившись с этой грешной и грязной мыслишкой, засевшей в его голове. — И я хочу, — спокойно признаётся Леонтьев, мурлыкая в трубку. Если бы у него в руках был не мобильник, а проводной стационарный телефон, он бы точно стоял и мечтательно накручивал проводок на указательный палец. На лице его сияет лукавая улыбочка, а в голове крутятся только мысли о реальном сближении, — Приедешь — всё будет. Я, блин, сам на тебя прыгну. Если приедешь, — Саша хихикает и расслабленно щурится, как кот. — Приеду, конечно. Я постараюсь, — Щиголев не уверен, что у него получится, но всё-равно обещает. Обещает, чтобы только Саша верил в его приезд всем сердцем, чтобы ждал его, чтобы был всегда готов встречать, чтобы знал, что он не один, его не бросят, не оставят, за ним приедут, и очень скоро. И тогда Шура точно сможет приехать. Только бы там, в Москве, его всем сердцем ожидали. — Постарайся. Приезжай, — Леонтьев будет ждать его столько, сколько потребуется. У них с Шурой такая любовь, без которой они вполне могли бы выжить, они могли бы справиться и сами. Но им обоим просто не хочется так. Можно, конечно, быть с кем угодно, но искренне хочется быть друг с дружкой вместе, вдвоём, — Спокойной ночи. Спасибо, что побыл со мной, — Саша всё-таки хочет отправить старшего спать, а тот и не сопротивляется, ведь глазки-то действительно слипаются уже. — Тебе спасибо. За то, что ты есть. Спокойной ночи, люблю тебя, — Щиголев с трепетом на сердце сжимает телефон в руке. Не хочет прощаться, хочет сидеть с Сашей ещё очень долго, как обычно, час или два, но уже действительно поздно и пора ложиться спать. — Люблю тебя, — вторит Леонтьев и кивает самому себе, а потом отключает вызов и прижимает телефон к груди. Мобильник давно стал для него способом спастись от всех проблем. Конечно, настоящий его спаситель — это Шура, с этим никто не спорит. Но без телефона всего этого бы просто не было. Не было бы их длинных переписок и долгих звонков, а это единственное, как он может взаимодействовать со своим любимым человеком. Пока что. Но скоро всё изменится, осталось только дотерпеть.

***

Ярославский вокзал, такой вычурный и необыкновенно красивый, кишит суетливыми людьми, все куда-то бегут, куда-то спешат, торопятся. Оно и понятно. Вокзал не может быть тихим и спокойным местом просто из-за своей природы. Ну, разве что по утрам иногда. Но сейчас, когда на часах 13:30, в этом месте и не протолкнёшься. Отвлечёшься на пару секунд — и вот, тебя уже затоптали и даже не заметили. У всех свои заботы, свои проблемы, своё счастье и горе, никому нет дела до других, никто на людей вокруг даже не оглядывается. И Леонтьев старается сохранять в этом бесконечном потоке свою бдительность, спокойствие и самообладание. Старается изо всех сил, но получается, конечно, плохо. Сердце всё-равно бешено стучит, кажется, даже громче, чем стучат колёсики его небольшого чемодана о неровную прерывистую плитку. А на истерзанной душе раны саднят, пожалуй, сильнее, чем на лице. Саша чувствует себя бойцом-дезертиром, сбежавшим с поля битвы после первого же полученного ранения. А до этого чувствовал себя молчаливым трусом, скрывающим правду из чувства страха за собственную шкуру. Ему надоело быть таким, надоело скрывать то, что по-хорошему вообще не стоило прятать. Ему надоело делать вид, что он готов и дальше терпеть всю эту нервотрёпку, ставшую частью его жизни, только ради денег, которые подтыривал у родителей. Вся эта бесконечная карусель скандалов действительно знатно приелась, и когда-то он должен был всё-таки её прервать. Но на это понадобилось время и трепетная, предусмотрительная подготовка. Если собираешься подуть на карточный домик, подумай заранее, как далеко разлетятся карты. Он успел за месяц перетащить к бабушке большую часть своих вещей и взять у неё чемодан, которым пожилая женщина пользоваться уже не собиралась и с радостью отдала в пользование. Она даже дала ему с собой денег, не смотря на то, как активно внук отнекивался и изворачивался. Всё-равно сунула несколько купюр во внутренний кармашек, а предупредила о них только когда парень покидал их дом. Теперь уже навсегда покидал. Не то чтобы бабушка была этому рада, но думала она в первую очередь не о себе, а о Сашкином счастье. Он расцветал на глазах, когда приводил свой план в действие, завершая все дела, какие только могли остаться в этом городе. И сердце пожилой женщины стало биться от того немного ровнее, потому как устала она видеть его измученного и изнурённого. Посетив последний раз родную квартиру, Саша сделал всё, чего не мог себе позволить раньше, он утащил прямо у матери из-под носа свой паспорт и прочие важные документы. Потом высказал ей прямо в лицо всё, что думает, немного поскандалил, покричал на неё, причём впервые в жизни. А потом рассказал о том, с кем и куда от них сбегает. Так и хотел смыться, ибо настроение из-за её мерзких ответных слов окончательно испортилось. А когда на крики из комнаты вышел отец, Саша просто послал его в пешее эротическое путешествие, потому как страх в его теле притупился совсем. Он надеялся уйти вот так вот просто, высказав все свои притензии и недовольство такой жизнью, распрощавшись и пожелав им с иронией всего самого лучшего, но так не получилось. В конечном итоге отец сам вышвырнул его из квартиры, буквально взяв зашкрирку, а перед этим дал пару звонких затрещин, от которых начало покалывать всё лицо. Ладони у отца большие, и двух ударов с разных сторон вполне хватило, чтобы Леонтьев почувствовал себя максимально херово. А когда нос и очки разбились о ступеньку подъезда, Саша окончательно понял, как сильно он ненавидит это место за всю ту боль, что ему здесь причинили. Больше, конечно, было моральной боли, чем физической, но такое яркое, пылающее, окрашеное алым цветом прощание точно гарантировало, что Саша в этот дом больше никогда не вернётся. А сейчас Леонтьев топает к вокзалу с какой-то яростью, которая ведёт его, заставляя худые ноги двигаться не смотря на сильное головокружение. По губам двумя маленькими и тонкими струйками стекает тёплая светлая кровь, которую Саша даже не хочет вытирать, и ему абсолютно наплевать на то, какими бешеными и напуганными глазами на него смотрят прохожие. Он вполне имеет право на то, чтобы выглядеть максимально хуёво после такой встряски. И мнение окружающих мало его беспокоит. Шура с утра отправил ему сообщение примерно такого содержания: "Телефон садится уже, приеду примерно к двум на Ярославский вокзал. Встреть меня там. Люблю." — и после этого пропал из сети совсем. А ведь Леонтьев говорил ему неоднократно, чтобы купил себе хотя бы ещё один портативный аккумулятор, потому что одного на двое суток поездки может не хватить. Но Шура всегда упёрто делает всё по-своему. В прочем, Сашу это не сильно колышет, главное для него сейчас — он знает, где Щиголева встречать. Надо же, осталось совсем немного времени и они наконец увидятся. Они наконец обнимутся. И тогда всё прочее, весь этот ужас прошлого просто померкнет, а что самое важное: он и правда останется в прошлом. Плохого больше не будет. По крайней мере такого уж точно. Да, появится что-то новое из разряда жизненных несчастий и трудностей, но всё это он сможет пережить, если за руку его наконец будет держать Шура. Вдвоём они могут стать гораздо сильнее, наконец появится возможность жить в этом мире счастливо, а не существовать каждый день как на последнем издыхании. И они этим шансом постараются воспользоваться, постараются приложить столько усилий, сколько для этого нужно, чтобы наконец стать счастливыми. Душу греет ещё и тот факт, что едут они оба в совершенно незнакомый для них город. Конечно, не просто так, у Шурика там есть друг, который клялся на крови, что поможет им обоим освоиться и первое время пустит к себе жить столько, сколько нужно. Видимо, этому другу Щиголев действительно важен, как человек, раз он впрягся помогать в такой ситуации. И Леонтьев правда рад. Не только помощи, но и тому факту, что у его Шурика есть такой хороший верный товарищ, благодаря которому у них может быть хоть какое-то совместное будущее. Не верится, что Саша смог от всего отделаться парой капель собственной крови, не верится, что смог откреститься от родителей, не верится, что вот-вот из пребывающего поезда вылетит пулей его любимый человек, который приехал к нему. Не просто так приехал, а именно за ним. Вместе они наконец отправятся в сторону Питера и вряд-ли когда-нибудь вернутся обратно. Мозг Саши просто не способен принять это всё за реальность, ему кажется, что всё не может быть так просто, как есть. Похоже на глупую детскую сказку. Откуда взялось место чуду в этом жестоком и несправедливом мире, где отродясь не бывало никаких чудес? — Сашенька! Саш! — Шура выпрыгивает из поезда и какое-то время несмело оглядывается, сжимая нервно лямку своей большой спортивной сумки, которую не очень удобно было носить на плече из-за габаритов. Шура довольно быстро замечает в толпе знакомую, уже досконально изученную стать, зовёт его, бежит к нему, машет рукой, чтобы Леонтьев с его неидеальным зрением точно Шуру заметил. Первым тот бы точно его не нашёл среди всех людей, потоком выплывающих из поезда, особенно если учитывать тот факт, что разбитые в хлам очки он выкинул, а других у него с собой не было. Не страшно, в Питере купит новые. Но сейчас он лишён возможности хоть что-то увидеть на расстоянии дальше вытянутой руки. — Шура! — ручка чемодана просто выскальзывает из ладони, он с глухим ударом падает на плитку, а Саше на это наплевать, он уже несётся навстречу к Щиголеву со всей своей прытью, все силы отдавая ногам, с таким неземным отчаяньем, будто это не первая, а последняя их встреча, и если они прямо сейчас не обнимутся, то этого уже не сбудется никогда. Шура только и успевает поставить сумку на землю, прежде чем принимает тёплые и такие долгожданные объятия. В грудной клетке яростно колотится сердце, дыхание перехватывает, а слёзы невольно наворачиваются на глаза, и все это в бурлящей смеси — счастье, как оно есть. — Мой хороший... — Шура жмурится и крепко-крепко сжимает Сашу, с ужасом убеждаясь на практике в том, какой же тот худой на самом деле. На груди становится гораздо теплее от этих объятий, весь мир будто становится теплее и светлее. Шура чувствует, как к нему отчаянно жмутся и как плотно окольцовывают его шею руками. Сашка тихо шмыгает окровавленным носом, который так и не вытер, позволив алой крови потемнеть и запечься, — Ты где носом удариться успел? — Шура дрожащими от восторга пальцами осторожно берёт его лицо в руки и всматривается в небольшую ссадину, оставшуюся на переносице, и тёмные дорожки от ноздрей до подбородка. — Да пустяки, — Сашка отмахивается, ведь сейчас гораздо важнее другие дорожки, прозрачные, солёные, которые тянутся от глаз у них обоих, — Я так ждал, я так надеялся... Я до конца не верил, что ты правда приедешь, — Леонтьев, оказавшийся в росте чуть выше Щиголева, неловко склоняет голову и неосознанно жмётся поближе, обнимая руками то плечи, то шею. Ему хочется пищать и визжать от восторга, особенно когда Шура, в своей привычной манере, наплевав на всё прочее, достаёт из заднего кармана джинс пачку влажных салфеток и тянется бережно вытирать этот бардак на его лице. У Саши бешено бьётся сердце, кажется, что оно норовит выпрыгнуть из груди и куда-то сбежать, от чего в ушах появляется сильный звон и кружится голова. — Тш-ш-ш, не дёргайся, — Шура говорит очень ласково, но при этом до невозможности волнительно. У самого ведь душа уже трижды вывернулась наизнанку, и сам трясётся, как осиновый лист, но этими треморными руками тычет у Саши под носом и водит по губам, будто это сейчас важнее всего остального, — А я, видишь, приехал, — Шура улыбается и шмыгает носом, смотря в серые глаза напротив, которые ещё никогда не были так близко, как сейчас. Они такие заплаканые, так быстро покраснели, но всё-равно остались самыми красивыми на всём белом свете. Шура целует его в губы, которые теперь по вкусу отдают спиртовой салфеткой с экстрактом алоэ. Целует так жадно, задыхаясь, прижимает к себе Леонтьева за талию, и в этом безграничном потоке торопливых и вечно несчастных людей они становятся самыми медленными и самыми счастливыми. Наконец-то. Дорвались. И теперь всё будет иначе, они оба в этом уверены.