Мы же семья

Брат за брата, а про родителей даже не вспоминаем. Куда он. Туда и я. До сих пор в голове мелькают отрывками сцены из детства. Мишка дерётся с какими-то старшеклассниками за Олю и отхватывает тумаков, что, мама не горюй. Злится от досады и наливается подобно помидору. Хватается своими болезненно худыми руками за колено, кровоточащее, казалось, целым водопадом, да смеётся, обнажая неровные зубы. к нему подбегает Оленька и смущённо соглашается на прогулку по парку вечером, а я за ними. Сижу в кустах и караулю, на случай появления одной банды, известной всему району. Миша смотрит на меня с недоверием и крепко сжимает девичью руку. Боится. Боится, что расскажу всё папе. И чего боятся? Тому ходячему трупу на нас по барабану. Опять сидит в своей коморке и греет соль. Смотрю Мишане в глаза, в такие наивные, по ангельски голубые, не опороченные взрослой жизнью, сигаретами и алкоголем, глаза и улыбаюсь. Может я многого не помню, но эти глаза, этот взгляд, моя душа впитала в себя. Эх, были времена. Смотрю на Надю и её зелёные глаза. Цвет разный, а взгляд один. Всё те же невинные белые блики на радужке. Не в первый раз такое про себя отмечаю и не в первый раз молюсь, чтобы моя дочь не повторила судьбу того чудовища. В тот день, в детстве, папа узнал о великих похождениях моего брата и… Похвалил. Да, похвалил, похлопал по спине, улыбнулся и назвал «настоящим мужиком». Правда ни мне, ни Мише радостно не было. Я в тот момент подумал вот о чём: почему если папа бьёт меня, Мишу или маму, то нам даже голос повышать нельзя, не то что проявлять мужество? так же я подумал, что если «настоящий мужик» бьёт всех, Мишаня не рассказал о причине драке, и не терпит простого косого взгляда жены на другого мужчину, то я не хочу быть таким. О чём подумал Миша? О том, что не уподобится отцу. Иронично. За день до нашего разговора, то был разговор уже во взрослой жизни, в жизни полной разврата, насилия, жестокости и непонимания, он купил себе очередную бутылку дешёвого алкоголя и ей же устроил кровавую баню в своей квартире с участием своего ребёнка. Густая, алая кровь въедалась в грязный ковёр и стекала по маленьким, бирюзовым осколкам, находившимся не только на полу, но и в голове бедняжки. Прозрачные слёзы смешивались с ней и попадали в рот девочки, создавая коктейль со вкусом металла с солью из мертвецки холодного моря. Розовый нос шмыгал, разбитый подбородок то поднимался, то опускался, вся мимика того создания кричала о помощи. Да тот ребёнок сам кричал о помощи, по ночам в подушку, в коридоре на коврике у двери. Молил Бога об ангеле, о спасителе, который высвободит его из жестоких объятий жестокой жизни, не щадящей даже семилетнего ребёнка. Вот только никто на слышал крики, мольбы. Никто не смотрел на дитя, валяющееся на полу. Никто. Я тоже. Тогда, в тот период жизни, у меня были проблемы с финансами. — Мы же семья! К счастью… Должно быть. Мой брат принял меня с распростёртыми объятиями. Выделил комнату в своей квартире, перенёс ко мне единственный телевизор в доме и просил свою жену готовить дополнительные порции. Я тогда смущённо благодарил Галлочку за её старания, забирая очередную тарелку с едой. Наверное, тогда то я и узрел истинное лицо Миши. Морду гадкого чудовища со взглядом того, кто страшнее Сатаны, со взглядом кошмара, со взглядом смерти, со взглядом нашего папы. Мразь, упырь, но не мой брат. Я не хотел верить, не хотел замечать грязные волосы своей племянницы, побои на теле Галлы, порванные тетрадки и слёзы, высохшие за минуту до того, как Саша приходила ко мне, чтобы посмотреть детские передачи перед сном. Не верил, что кто то в этом мире вообще способен поднять руку на маленького человека. Да не просто поднять, а избить, разбить подбородок, пробить череп, содрать с колен тонкую кожу… ребёнка. Мы же семья. Он и она. Они же семья. Как-то раз я вскользь упомянул, что то дитя является плотью и кровью Миши, на что он ответил, мол, не путай их и нас. Я тогда не понял, чем «их» отличается от «нас», но промолчал. Передо мной сидел на Миша, тот человек не был моим братом, передо мной сидел на отец. Наученное избиением и криками сознание велело заткнутся и принимать блага, дарованные братом. Мой взор пал на Надю. Такую счастливую, чистую, ухоженную и любимую, держащую маленький целлофановый мешочек с дешевыми конфетами из шоколада. Как же я счастлив, что моя девочка родилась у меня, а не у того урода. Держу руль автомобиля и понимаю, что резко перескочил с детства во взрослую жизнь, совсем позабыв о подростковом возрасте, в своей голове. А ведь тогда то всё и покатилось. Наша последняя надежда — мама умерла. Покинула нас, повесившись в спальне. В глазах зарябило, дыхание участилось. Я не хотел помнить всё, особенно жёлтое лицо мамы с открытым в немом крике о помощи рте, белую пелену на мутных очах, пролитые слёзы счастья, в предвкушении освобождения от тела, жизни, забот, детей и ненавистного мужа. Не хотел помнить старый, скрипящий стул из красного дерева под её холодными ногами без её любимых носок, верёвку, которая являлась ранее одним из держателей для качели, сделанную нашим папой. Не хотел, я не хотел помнить всё это. Я не хочу, но качая из стороны в сторону, Надю и едя в своей машине в такие дни, как этот, мысли сами сплетаются вместе и воссоздают картины прошлого, в стиле «Дома глухого». Я помню. Я помню, как зарыдал и сорвал свои связки, как брата, пробежавшего на мои вопли, я остановил и попросил не смотреть. Помню, как тот в замешательстве оттолкнул меня и, увидев маму, впал в ступор. Я плакал, а он стоял и смотрел, не мигая. Единственное, я не помню сколько мы простояли до прихода папы. Он выронил из рук пакет со шприцами и прочей гадостью, подбежал к своей, уже мёртвой, жене и рявкнул мне звонить в скорую, а Мише помочь спустить её вниз. — П… помогите, пожалуйста… мо… моя… м… моя… мама умерла… — Игорь, не говори так! — грозный и отчаянный голос папы, можно было услышать, находясь за пределами дома. — она жива! Едте быстрее, ублюдки! Врачи не успели, да и спасать было некого. По прибытию машины, единственное, что было в руках у отца — бездыханное тело. Закончилось всё тем, что папа сослался на самолечение, и шприцам не придали особого значения, хоть на него и смотрели предвзято, а маму похоронили в неизвестном для меня месте. Это был переломный момент не сколько для меня, сколько для Миши. — М… Мишь, ты чего… — я со страхом в своём сломанном голосе задал этот вопрос брату, который держал в своих руках бутылку со спертым. Сначала я не поверил собственным глазам. Долго думал, что это… что угодно, но не алкоголь. — Чего, чего… — он рывком поднёс ёмкость к своим засохшим губам и сделал глоток. Первая реакция была явно отрицательной, но Миша лишь качнул головой, поморщился и сделал ещё. — не видно? Мишка сидел в компании каких-то хулиганов, который ядовито смеялись и распивали различные, далеко не детские, напитки. Я не верил, не хотел верить, но реальность являлась реальностью. Такая правдивая и ни капли не лживая. В этом вся её краса, жестокая, правдивая краса. Краса убивающая мою прошлую личность, мечтающую о том, чтобы это всё, было ложью. Мой брат смотрел на меня не так, как раньше. Пьяная игривость и шальная улыбка. Затуманенный взгляд, а за ним ярость. Только растущая, но обретающая масштабы. Ярость, ко мне? Заглатываю свои слёзы и пытаюсь что-то сказать, на что получаю грубые смешки от чудовищ, среди который сидел Миша. Смотрю на него, ища поддержки, и получаю: — Пх… — Мишка отводит свои потемневшие глаза и издаёт сдавленный смешок. Потом, смотрит на меня и смеётся, уже увереннее. Я ничего не понимаю, протираю глаза и вижу, вижу массу, серую, озлобленную массу чертей, но Мишу… Мишу не вижу. Я так долго искал его, что даже не понял почему не вижу его. Слёзы уже во всю лились ручьём, намокающим щёки. В истерике, униженный и разбитый я бежал домой. Тогда мне думалось: всё из-за слёз, сейчас же я понимаю, что дело не в них. Я не увидел того, кого искал, потому что он растворился в толпе таких же, как и он сам, брошенный детей. У него больше не было опоры, я — не мама, не мог дать ему то, что могла дать она. Не мог так же сильно полюбить, не мог так же позаботиться, успокоить, хоть как-то защитить. И вот, заглатывая крик себе в глотку, я не заметил, как из носа потекла красна дорожка. — Переволновался, может… — руки сами поднеслись к лицу. Посмотрев на пальцы, я увидел пятно, довольно-таки больших размеров, растекающееся и образующее еле видневшиеся узоры на коже. Дальше обморок. Очнулся я уже ночью. Было холодно. Было больно. Половина моего лица являла собой смесь запёкшейся субстанции и прилипшей к ней грязи. Я встал и завершил начатое, пошёл домой. Там… — Кретин! — по челюсти раздалась ноющая, хотя нет, адская боль. Так и чувствовалось, как мои зубы трещали, кожа приобретала большую форму, а новая порция крови разливалась на языке, попадая вместе со слюной в саднящее горло. — Где ты был?! — следующий удар пришёлся в живот. Стало ещё больнее, мало того, что предыдущий усилился в плане боли, так тут новые ощущения. Органы… они… у меня было стойкое ощущение того, что их скрутили и намотали на палку, с огромным количеством выпирающих сучков. Кололо нереально. Я упал на колени и сжал себя своими же руками. — ты вообще видел, сколько сейчас?! — я снова заплакал. Я видел, чувствовал, как вязкое вещество лилось, казалось, отовсюду, растекалось во рту, липло к волосам, рубашке и полу. Как по спине расцветали синяки и гематомы от новых ударов. Где-то через час всё прекратилось. Меня уже нельзя было узнать. Грязное, поломанное и рыдающее существо. Песок с кровью заляпали моё тело полностью, разве что маленькие участки оставались чистыми. — Как баба… — моя голова поднялась вверх. Передо мной стоял брат. Он смотрел зло и разочарованно и всё же по его лицу пролилась одинокая слеза. — Ты подумал обо мне? Я не выдержал. — О тебе?! — резко встал. Больно, но терпимо. Злость сильнее. — А я?! У меня вообще то тоже мать умерла! — град, ни меньше, тёк из моих глазёнок. — Слабак! — Миша занёс свою руку для удара, но остановился, с ужасом гладя на меня. Он сглотнул и обнял меня, настолько осторожно, насколько возможно в данной ситуации. — Ты, так от любой букашки помрёшь… — я почувствовал, как самый близкий мне человек заплакал. Сдержано и всё же заплакал. — Я больше не хочу терять людей, которые дороги мне… — он сказал это настолько тихо, что я еле понял его слова. Мы были в одной лодке. Он — мой брат. Я — его брат. Мамы больше не было, об отце и думать не хотели. Ребячество закончилось. Если я пытался выучится на отлично, чтобы съехать из этой дыры, Миша продолжал находиться в своей компании и ничего не делать. Он будто привык, ему будто стало домом это место. Это… пугало. Всё бы ничего, но моему брату всегда надо было брать меня с собой. — Пошли. — он уверенно направлялся в район, где водились тараканы — бандиты, друзья Миши. — Я не хочу… — мою руку крепко сжимали, из-за чего вырвать её не получалось. — Да ладно те — спереди, хотя для меня за тридевять земель, звучал бодрый голос. — Познакомишься с крутыми ребятами. — Мишка резко повернулся ко мне и улыбнулся. — Не боись, они не кусаются. -оскал предстал моему лицу. В общем, не особо верилось. Следующие наши года проходили, как по штампу: Я учился, Миша — нет. После уроков меня водили знакомиться с «крутыми чуваками», пока отнекивался и всё заканчивалось тем, что в компанию я не вливался, шёл домой и делал уроки, первое время прячась от наркомана-отца, а потом… он умер. К ночи возвращался Миша и сразу засыпал. Наверное это был самый спокойный период в моей жизни. Так сложилась жизнь, что наши пути разошлись. Я доучился до одиннадцатого и поступил на архитектора. Мишка доучился до девятого и был таков. Восемь лет я про него вообще ничего не слышал. Ни одного словечка, звонка, появления в моей жизни. Пока я не обанкротился. Как же так? Все деньги на учёбу и жильё с едой, подъезд, неизвестная личность и украденный кошелёк с моими деньгами. Я конечно же за ним побежал, а он запрыгнул в машину и улизнул. — Ублюдок! — это всё что мне оставалось делать, кричать вслед. Я шёл по одинокой, питерской улице и размышлял о том, какой же я неудачник. — Игорь? — мне послышалось? Повернув голову, я увидел брата. Ухоженный, бодрый и растерянный. — Миша…? — он как будто сначала и не понял, что обращаются к нему, просто стоял и моргал, затем подошёл ко мне и крепко обнял. — Игорёк… — хватка стала крепче. Чувствовалось, насколько я слаб по сравнению с ним. — Игорь… живой, здоровёхонький… — А должен быть мёртвым? — по правде говоря, я и сам до сих пор находился в прострации. Но я его оттолкнул его. — Где ты был…? — Игорь… — по нему было видно, что он сожалел. — Там… Давай пойдём ко мне и всё обсудим? Мы пришли к нему в квартиру, где его встретила красивенькая жена с густыми, чёрными волосами, стройной фигурой и выразительными глазами цвета металла, которые передались и её… дочке? — Папа! — маленькое чудо подбежало к Мише и обвело своими тонюсенькими ручками. Тот в свою очередь потрепал девочку по каштановым кудрям. — Привет, Сашка, — он улыбнулся и посмотрел на жену. — Галлочка, поставь чайник. — Ох, сейчас! — девушка засуетилась и направилась на кухню, малышка пошла вслед за ней. — Эх, Игорёк… — мы уже сидели за столом, держа в руках кружки. — С чево бы начать… — Не торопись… — я сделал глоток. Сладко, даже слишком. — Так получилось… Я закорешился с авторитетами, понимаешь? — я промолчал, Миша продолжил. — моя жизнь стала лучше, вот семью завёл, — от чего-то на лице было не счастье, а горечь и натянутая улыбка. — ты был под угрозой. Забрать тебя не мог, знал, что откажешь… учёба… Других, кто трепал о наше связи, пришлось заткнуть. Зато ты живой, не побитый… — И без жилья… — Как без жилья? — Мишка оживился. Мне пришлось рассказать ему о своей ситуации, и он, — Замечательно! — обрадовался. — Чего… — Нет, нет! Ты не думай… — Миша почесал подбородок. — Просто, я уже в со связями, мы встретились… — Я понял, наверное… — Переедешь ко мне? Жизнь опять заиграла красками. Мне выделили комнату с телевизором, мягкой кроватью и письменным столом. Я устроился на работу и отдавал часть денег на плату за квартиру. Только, вот что выделялось и сеяло ярче, чем другое вокруг меня. — Дядя Игорь! Я сделала уроки, можно с вами посмотреть с вами телевизор? — одна маленькая мисс часто посещала мою комнату, причиной был телевизор. — Да, проходи. — послышался топот маленьких ножек и рядом со мной приземлилась Саша. Он взяла пульт в руки и начала щёлкать каналы. Мне не особо нужно было смотреть на экран, дедлайны подгорали, а зажимать ребёнку вещь — было глупо. — Меня Марина Николаевна похвалила. — Саша остановилась на каком-то канале, где шёл мультфильм, неизвестный ни мне, ни Мише, но известный Саше. Он был её любимым. — Правда? — мне пришлось оторваться от работы и взглянуть на детское личико. — За что? — Я с выражением стих рассказала. — девочка гордо подняла голову и широко улыбнулась. Каждый вечер проходил так. Уютно, непринуждённо и спокойно. Но в один день произошло то, чего я боялся больше всего. Я потёр переносицу, сильнее хватаясь за руль. Моя память уже выдавала мне данный фрагмент, и вспоминать его заново мне не хотелось. Единственное, я старался забыть о том инциденте. Просто забыть. Просто жил, как раньше. Саша приходила ко мне и смотрела телевизор и молчала, словно рыба. Я даже забыл, как звучал её голос, если не считать тех моментов, когда Миша опять избивал своего ребёнка. Таких моментов стало слишком много, так много, что соседи начали жаловаться на шум. А я… даже не пытался его остановить… Моя голова закружилась, мне стало плохо. — Папа? — Надя обеспокоенно схватилась за сиденье машины, смотря на меня. — Всё хорошо, Солнышко. — я успокоил дочку и опять погрузился в свои мысли. Это был обычный день. Ну, как день, уже была ночь. Я спал и вдруг услышал болезненный крик. — Папа! — кричала Саша. Я встал и-ка можно быстрее помчался в коридор. Там лежала моя племянница. Её правая нога выгибалась в бортную сторону, не в ту которую должна, на шее было видно синяки. — Миша! — Галла ночевала у подруги, и помочь, кроме меня, было некому. — Ты что творишь?! — Отойди! — Сашу ударили по животу. — Да, что ты делаешь?! она твой ребёнок! — я подошёл к телефону и набрал номер. — Я позвоню в скорую… — Я не хотел эту гниду! И на её мамаше я по расчёту женился! — из моих рук вырвали устройство, а меня схватили за плечи.- Мы с тобой родственники. Семья. Не куда не звони, ради меня… — Миша потупил свой взгляд. Тогда я настолько сильно хотел ударить того ублюдка, который опорочил это святое слово — семья, что из моего мозга будто стёрлось это приевшееся «семья». Ударь я его тогда — моя судьба сложилась бы иначе. Ударь я его тогда — я не водил бы свою дочь каждый год на эту проклятую могилу из холодного камня. — Ради тебя… — я скинул его руки с себя. — Прекращай. Завтра отведи Сашу к врачу. Я вернулся в свою комнату, а на утро, когда решил сходить за водой, увидел валяющееся тело Саши. Она не дышала.

Она умерла

Вот повествование и подходит к финалу. Миша, побоявшись ответственности и призрения со стороны других, наверное, я не знаю, ничего не знаю, выпал в окно. На земле распластались вытекшие мозги, вперемешку с кровью и вывалившимися глазами, далеко не такими, какими они были в детстве. Галла, узнав об этом, совсем потеряла смысл жизни, благо рядом были её друзья, с одной стороны: радостные, ведь муж их подруги, наконец исчез, а с другой: дитя, любимое своей матерью, покинуло этот мир, наижесточайшим образом. Меня подомное тоже стороной не обошло. Не появись в моей жизни Ксюша, я бы… Даже думать не хочется. У меня теперь семья и я не допущу в ней того, что было раньше, в другой «семье». — Мы с папой принесли тебе конфеты, Саша! — Наденька подбежала к могиле и положила пакетик. — Папа? — Я опять не сдержался, опять заплакал. Надя притупила взгляд. — Мама рассказала об… этом. — У меня дар речи пропал. — У нас же не будет так? — на невинном личике появились мокрые дорожки. — Не будет. — Я крепко обнял своё счастье — мою дочь. — Мы же семья.