Вечно молодые, вечно пьяные

Молодость течет по венам. Свежая, дерзкая, красивая до умопомрачения. Молодость — это свобода. Молодость — это громкие слова и клятвы. Молодость — это пьяный угар до дрожи в теле. Они — молодые, безбашенные, смешные. Стоят, перекинув руки через плечи, плечи через руки. Желают счастья, веселья, всего классного, всего пиздатого и охуенного. Другу — чтобы жена любила, а друг другу — чтобы любили они. У Михи еще все зубы на месте, а Андрей худой, растрепанный и пьяный вдрызг. Сегодня гуляют на свадьбе у Дани. Закидывают стопку за стопкой, смеются, шатаются между гостями, задевая плечом каждого второго. Впереди — еще целая ночь, а вдобавок и целая жизнь. Андрея ведет от неизвестно какой по счету бутылки, и он вальяжно разваливается на кресле, краем глаза наблюдая за Горшком. Тот, ровно настолько же бухой, как сам Князев, маячит перед камерой, трещит что-то без умолку, рефлекторно Сашкино плечо сжимает. Сашка — низенький белобрысый паренек — машет своей ладонью, пытаясь выхватить из Михиной обнимающей руки бутылку пива. Оба тыкаются бездумно в камеру, снимающую всех и вся, выкрикивают пожелания на перебой, спорят друг с другом и ржут. А у Андрея внутри покалывает что-то, противно так, назойливо. Хочется влезть третьим и скинуть Сашкину руку с Михиного плеча, дать ему хоть десять бутылок пива, лишь бы перестал клешнями своими касаться горшеневского запястья. Князев так и делает — молодой же, все можно. С кресла вскакивает почти и, покачиваясь, влетает в кадр, улыбается пьяно. Миха смотрит с искоркой в глазах и тут же за плечо хватает. Пожелай, говорит, жениху что-нибудь. И Андрей желает, параллельно отталкивая Сашку, ластится под Мишкину ладонь, скалится довольно. Свою левую руку все-таки на Сашкино плечо закидывает, чтобы не совсем уж бесцеремонничать. Камера перед глазами плывет куда-то, объектив сверкает световыми бликами. Князев смотрит в пространство перед собой, оголяет ровный ряд зубов, губы растягивает в улыбке. «Молодой человек, давайте» — женщина с камерой нетерпеливо восклицает, а они с Михой прыскают со смеху. От пьяности своей, от глупости, от беззаботности. Андрей желает всего самого кайфового и пиздатого и покачивается, угорая сам над собой. По сторонам поглядывает и чувствует Мишину руку, похлопывающую по плечу. Телок кайфовых, говорит, пожелай еще. Князев смеется, а Миха вместе с ним. «Дурачок» — думается в голове, а по пьяни и ртом говорится. Андрею самому неловко становится от того, с какой нежностью эта фраза срывается с губ, а Миха, кажется, и не замечает. Ржет только, закидывая голову назад, а потом хватает снова за плечо и бросает комично в камеру «Я на минутку исчезну». Князев еще минуты три качается из стороны в сторону, несет какую-то ахинею, за Сашку цепляется, чтобы не упасть прямо тут. Водка уже совсем туманит голову, женщина-камера уходит от него к другим людям, и он бездумно к ним ко всем пристраивается, руку через плечо перекидывает и кивает головой, как бы в подтверждение их пожеланий жениху. Все это очень быстро надоедает, а Миха так и не возвращается. И правда, что ли, исчез. Андрей беспокойно шарит глазами по прокуренному помещению, пытается выцепить взглядом знакомую фигуру и реально выцепляет. Горшок выныривает из людской толпы и со своей фирменной улыбкой, безумной такой, наскакивает на Князева и ржет во весь голос. Андрей широко улыбается, жмурится и тыкает Миху под ребра, подначивает, заводит шутливую возню. Всю ночь они пьют и больше не отцепляются друг от друга, но под утро Горшок снова куда-то исчезает. К четырем часам Андрей успел протрезветь — из организма, кажется, испарились последние капли алкоголя. Тело пришло в блаженное состояние, когда уже чувствуешь себя адекватно и пока легко. Когда похмелье еще не затянулось на шее тугим узлом, и впереди еще пара беззаботных часов. Андрей вываливается на крыльцо здания, в котором располагается банкетный зал, и обнаруживает там Миху, небрежно выпускающего сигаретный дым из сомкнутых колечком губ. Одной рукой он опирается на перила, а в другой держит почти истлевшую сигарету и смотрит вдаль — туда, где клубами собирается на горизонте предрассветная дымка. Летний Питер спит. На пустых улицах мигают самим себе светофоры, а из депо, дребезжа, выезжают первые трамваи. Михе, кажется, так же хорошо, как Андрею. По телу разливается приятное расслабление, как будто и не было этой пьяной ночи. Молодость пока все им прощает, даже ящик пива и бутылку водки в одного. Горшок небрежно стряхивает пепел, метит бычком в урну, стоящую в другой стороне от перил, и попадает. Губы растягивает в довольной ухмылке, обнимает Андрюху за плечи и говорит коротко «Давай свалим отсюда». Куда — им без разницы. Они идут, куда глаза глядят, бороздят руками свежую листву, перелезают через заборы в подворотнях, чтобы сократить путь, хотя и не спешат никуда. Вываливаются на набережную Невы, бегут зачем-то без перерыва минуты три, а потом, задыхаясь в смехе, взбираются на парапет, свешивают вниз ноги и головы. Смотрят в воду на свои помятые ночью лица, растрепанные волосы и глупые улыбки. И смеются еще громче, тыкая друг друга под ребра. Такая она, их молодость. Угарная, отрывная, бесшабашная. И оба пьянеют совсем не от алкоголя, а от переполняющей легкие свободы, от жизни, которая вся еще впереди. Миха заглядывает Андрею в глаза исподлобья и видит там целый мир. Свой мир, потому что голова у них одна на двоих. И хватает за загривок, и несмело касается губами губ. Такое у них впервые, и от этого страшно немного, но, кажется, оба давно поняли, что им все можно. Поэтому Князь улыбается в поцелуй и рот приоткрывает, ведет языком по Мишкиным шершавым губам и проникает глубже, оглаживая кончиком зубы и десны. Андрей перебирает Михины волосы нежно, а Миха путает пальцы в воротнике Андреевой рубашки. Оба пахнут алкоголем и сигаретами, пыльными улицами и, совсем немного, отцовским одеколоном. Оба цепляются друг за друга с восхищением, надеждой и такой наивной юношеской любовью, которая бывает лишь раз в жизни — раз и навсегда. Они целуются бесстрашно прямо в центре Питера, у Дворцовой, и ни о чем не думают, потому что вечно молоды и вечно пьяны. А потом — дальше, дальше, дальше. Соскакивают с парапета, бегут, ловя первые лучи солнца, и видят, как сводят мосты. Под звуки просыпающегося города они будут вилять по улицам, шмыгнут в знакомую подворотню, откроют тяжелую дверь, и их шаги эхом разнесутся по парадной до последнего этажа. В Андрюхиной квартире будет тихо, потому что родители уехали на дачу, и свежо, потому что все окна распахнуты настежь. Белые простыни на полуторной кровати будут пахнуть порошком, и они завалятся на них, не потрудившись раздеться, и в обнимку заснут, ни о чем не тревожась. Наступит новый день, а они, счастливые и, кажется, влюбленные, вновь проживут его так, как вам и не снилось.