Шпилька

Знакомые Вэй Ина редко бывали полезны, еще реже среди них встречались девушки, похожие на Вэнь Цин. Вэнь — клеймом на ее будущем, напоминание, что десятки спасенных жизней не чета тысячам загубленных. Напомнить семьям погибших о красном солнце — и они проклянут каждый его луч. Назвать людям фамилию лекарки — и ее разорвут на кусочки как детоубийцу. — Вы мне доверяете? — набравшись смелости, Цзян Чэн стряхивает с языка слова. Горьковатый привкус — то ли от чая, то ли от предчувствия неизбежного. Вэнь Цин перебирает травы, раскладывает по тканевым мешочкам, сосредоточенно помечает что-то в книге — небрежные мазки туши ложатся острокрылыми птицами. Цзян Чэну не помешала бы такая легкая рука в бытность учеником в Гусу. — К чему вопрос, глава Цзян? Глава Цзян — отцовский титул, перекочевавший по крови сыну. Ваньину. А-Чэну. Спесивому мальчишке, не понимающему истинного значения семейного девиза. Что ж, дорогой отец и дорогая матушка, выбора не было и не будет, и то, как сложилось дело, много лучше того, как могло бы быть. Могло бы, но не стало, потому что золотое ядро вернули золотые руки, мерно перебирающие сейчас травы. Надолго ли?.. — Ордены недовольны, — Цзян Чэн перекатывает слова, режущие песчинками горло. — Остатки клана Вэнь, как вы понимаете, не греют душу никому из живущих. — И вы предлагаете… — Скрыться. На время. Вэй Ин ищет место, куда никто не сунется. Конечно, там не будет условий, к которым вы привыкли… Вэнь Цин хмыкает, затягивая шнур на мешочке. Ее руки — ни капли не золотые, грубо исчерченные полосами незаживших порезов и затянувшихся шрамов, — переплетают пальцы в замок. Белеют костяшки. Цзян Чэн поднимает лицо и смотрит в глаза. Пронзительные, острые, как иглы. спрятанные в складках одежд. Внимательные глаза лекарки, тронутые поволокой сестринской ласки и старческой мудрости. — К каким условиям я, по-вашему, привыкла? К мраморным лестницам и золотым чаркам? О, глава Цзян, это было так давно, что нет в живых тех, кто бы мог напомнить. А вот полевые госпитали с тазами гноя вместо сливового вина и трупы поверх живых я хорошо помню, хоть предпочла бы забыть. Цзян Чэн, переведя наконец взгляд от лица в сторону, где громоздятся друг на друге обваленные полки, чувствует стыд. Привычка списывать женщин со счетов всегда выходила боком: то матушку недооценит, то о сестре забудет, то, вот, Вэнь Цин оскорбит. Лекарь. Девушка, вырвавшая их с Вэй Ином из лап смерти. Человек, вернувший ему золотое ядро. Такие — не канарейки в клетках с золочеными прутьями, но вольные соколы с сильными крыльями и крепкими когтями. — Прошу прощения, — получается язвительнее, чем хотелось бы. Вэнь Цин дергает уголком губ. — Сочту за правду. — Не дав ни придумать ответ, ни кольнуть встречной шпилькой, возвращает разговор в неприятное — первоначальное — русло. — Вэй Ин уже был здесь. Сказал собирать вещи. Вы правы, глава Цзян, Ордены готовы сорваться на остатки клана бешеными псами. И вы правы, Вэй Ин нашел место, куда никто не сунет носа. Разумеется, никто, кроме вас. Цзян Чэн взвивается на месте. Он настолько глуп, чтобы полезть туда, куда ни одна живая душа не решится и шагу ступить? Он настолько безрассуден, что осмелится шастать по лесам и болотам, где темная ци лежит угольным туманом на ветках высушенных деревьев? Да и с чего бы ему… Взгляд Вэнь Цин он ловит слишком поздно, успев довести себя до красноты щек. Вэнь Цин смеется, пряча улыбку в рукав, и Цзян Чэн хочет сказать ей: «Не прячьтесь». Хочет, но может только выдохнуть и расслабленно опустить голову. Странная шутка, похожая на колкости Вэй Ина. Почти не смешная, но на душе становится тепло и тяжко. Одновременно. Цзян Чэн ищет оправдание, копается в чувствах, как Вэнь Цин — в высушенных пучках лечебных трав, но снова цепляет взглядом фигуру в красном и бросает тщетные попытки. Остатки Ордена Цишань Вэнь — сорняк, пробившийся сквозь камень. Рано или поздно срежут все ростки, и слово молодого главы едва ли не прервавшегося рода не будет стоить ни крохи нефрита. Только отсрочка. Время в кредит и жизнь под залог другой жизни. — Вы слишком много думаете, — голос Вэнь Цин мягче шелковой ленты. Не режется, не колется, но душит. — Вы слишком много понимаете, — парирует Цзян Чэн, вставая. Кладет на стол платок с вышитым на нем красным лотосом — кто-то то ли неудачно пошутил, то ли ошибся нитками, но рисунок красивый, а остальное Цзян Чэн предпочел не замечать, оставляя плату на шершавой стойке. Вэн Цин косится из-за плеча. — Что это? Шпилька. Яшма и золото, лоза и гроздья налитых ягод. Так много шпилек брошено друг в друга, что Цзян Чэн хочет напомнит Вэнь Цин и не забыть самому: эта — последняя и самая острая. — Прощайте, госпожа Вэнь. Маленький хилый дом провожает его тишиной. Грядущее рвется промокшей в луже листовкой: «Смерть вэньским псам!»