Ко мне пришло Разрушение

12 февраля. Феликс неспешна шёл по затуманенной дороге. Вдыхая этот свежий воздух. Зима так хороша! И от прохлады свежей, покалывает нос. Ему приятен в прекрасный вечер, манящий мороз. Хрустят снежинки под ногами, Придет зима, еще ни раз. Поля укутаны снегами. Все так бело. Я вроде зиму ненавижу. Но вроде так ее люблю. А вдруг ее я не увижу? А может завтра я умру? Со своим кашлем я скорее всего больше зиму не увижу. Феликс услышал тихий мужской смех. Удивлённо он повернулся и увидел парня. Он был прекрасен. — Ты кто? — Я твое разрушение. — Что? В каком смысле разрушение? — Я выбрал именно тебя, чтобы ты умер. Ты показался мне очень красивым, а такую красоту надо прятать. — Что за бред ты несешь? — У тебя рак легких, последняя стадия. Ты умрешь 2 марта, через 19 дней. Я подумывал давно убить тебя, сбежать от своей судьбы. Но потом вспомнил, что говорила моя бабушка. Что однажды я превращусь в ангела. И тут я понял, её слова сбылись. Я не чудовище, я ангел. Спустя годы, я стал собой. - в один миг разрушение исчезло. — Где ты? Черт, куда ты пропал? … — У вас рак легких.       С первого взгляда было видно, что врач не любил церемониться, не ходил вокруг да около, а говорил правду сразу в лоб, шокируя своих пациентов и не смущаясь. Сколько у него таких больных каждый день? И что, всех жалеть? У каждого, кто приходит к нему – рак. Работа такая. Феликс ничего не успел понять, пока шёл к этому врачу. Ошибка? Почему его анализы передали туда?       Он обо всем догадывался, но это слово врезалось в него молотом, выбивая дух, обрывая дыхание. Он смотрел на врача, не дыша, а он отчего-то не отводил стыдливо глаз, как его лечащий врач. Потом он стал говорить, тихо, уверенно, отлично поставленным голосом. Он рассказывал, какой рак, как он будет протекать, какие анализы ему придется сдавать, какие лекарства нужно будет купить. Не прерывался, не нервничал. Рак. Слово прозвучало в голове набатом. Медленное, рокочущее, ядовитое. Набирая обороты от первой буквы, обманчиво тихой, но угрожающей, и опустошающее разбиваясь о сознание на последней. Рак. Врач говорил обо всем, но обходил стороной одно. Как с этим жить? Как, черт возьми?! — Сколько? - единственное слово, которое Феликс выдавил из себя, тихое, едва слышное слово, но это казалось сейчас ему самым важным. — Вы уверены, что хотите знать? - он понимающе смотрел на него, впервые с уважением. Он не устраивал истерику, не кричал, не падал в обморок. Только не замечал, как из носа капала кровь на светлую кофту. — Да, - он хотел. Хотел знать, сколько ему осталось жить, сколько времени у него до того, как он не сможет позвонить матери. Запоздало вспомнил, что с матерью не разговаривал уже пару месяцев. Стало снова грустно. — Все очень плачевно. Даже если вы будете проходить курсовое лечение регулярно, на равных промежутках времени… — Сколько? — идеально повторяющим первый вопрос тоном перебил он. — Два месяца, не больше. Феликс прикрыл глаза, понимая, что это настолько мало. Что за это время он не успеет сделать и десятой доли того, что хотел бы попробовать в жизни. Заметил, что шла кровь, наскоро вытер тыльной стороной ладони и тут же забыл о ней. Два месяца. И тут он вспомнил парня, который появился и быстро исчез. Он был прав. Будет очень тяжело привыкнуть к больнице, к постоянной горечи на губах и металлическому привкусу во рту, который портил вкус любой еды, впрочем, есть не хотелось почти. Тяжело было привыкнуть к тому, что вокруг были только обреченные люди, но ни один из них не сдавался и на минуту. Этому энтузиазму и желанию жить мог бы позавидовать и здоровый человек. … — Феликс, ты не мог бы мне помочь? Оливиа сгрузила пакеты с продуктами у порога, тихо устало выдохнув, и склонилась расстегнуть ремешки на обуви, прислушиваясь к звукам внутри дома. Проходит несколько минут, прежде чем, наконец, слышатся шаги. Феликс выбрел откуда-то из глубины дома, первым делом любопытно сунув нос в пакеты, явно что-то проверяя. — Можно мне взять печенье? Для встречи, - женские глаза тут же устремляются на Ли, и, вообще-то, та собиралась сказать «нет», потому что печенье покупалось не для этого и нечего портить аппетит перед ужином, но отказ встает комом в горле. Разве может она что-то запрещать этому ангелочку с пристальным взглядом? — Конечно. - девушка разулась и прошла в коридор. - Ты сегодня расскажешь им? — Придется, по другому никак. — Феликс, мне будет тебя очень не хватать. — Я пока не умираю, не надо меня хоронить раньше времени. … Дороги большого города, угасающие со временем огни света в домах, постепенно пустующие переулки и наступление еще большей поглощающей тишины. Свист ветра в ушах, огромная скорость и гудение мотора мотоцикла. Тревожность, вызванное настораживающим диалогом от разрушения, который уже успел забыть. Не ясность мотивов, спутывание мыслей и головная боль, это всё, как мёртвый груз, тянуло Феликса остановиться и вернуться в квартиру, домой, где он сможет наконец отдохнуть. Но чувство того, что именно сейчас тот случай, когда стоит забыть прошлое и приехать, было сильнее. … — Я болен раком. - быстрая и тихая фраза разлетелась по каждому углу дома. - Меня уже не спасти. — Феликс, боже мой.. - сказала Юна с напуганными глазами — Простите, что не сказал раньше. Я не хотел вам портить настроение. Я бы хотел выразить огромную благодарность за всё. За все моменты, которые вы провели со мной. Мне правда очень жаль. — Ты не должен извиняться. - сказал Чан уже с намокшими глазами. Они сидели и обнимали друг друга. Слезы катились по их щеках. Они понимали, что это конец, и больше они не увидят Феликса. — Ты ведь будешь нам писать? - неуверенно спросила Юна. - Пообещай,что напишешь мне, пожалуйста. — Конечно же напишу, Юн. Куда же без этого. Феликсу не страшно умереть. Он всегда думал, что это страшно, что он не хочет, что жить ему нравится, но — умирать ему совсем не страшно, будто он свое отжил. Чувствовать, как немеют и коченеют конечности, как покалывает до боли кожа, как дышать становится все тяжелей, и пальцы едва шевелятся — он почти их не чувствует, как жар бьет изнутри, сжигая все внутренности в беспощадном костре, а снаружи — тонкая кромка льда и ощущение окаменелости, будто в мгновение превратился в безвольную статую, как-то совсем не страшно. Грустно немного. Печально. Мучительно долго время тянется. Но это не страшно, нет. Разве можно сопротивляться природе или судьбе? разве страшно вот так заснуть — спокойным, манящим, сладким сном? Такие сны нас обуревают ежедневно. Но как долго продлится этот? Закончится ли когда-нибудь теперь? Страшно ли не увидеть следующий рассвет — не дожить до него? Кто бы мог подумать, что об этом придется думать когда-нибудь всерьез. Феликс привык не беспокоиться и не тревожиться по пустякам; да и вообще не беспокоиться и не тревожиться. Не наводить шум и панику. Трезвый ум, холодное сердце. Паника ничем никому совсем не поможет. Только смог бы он этими умом и сердцем помочь хотя бы самому себе? Ли кажется, что он почти роботизирован; и его в конце концов замкнуло. Нет выхода из ямы, куда гонишь себя так отчаянно. Нет, умирать Феликсу совсем не страшно. Он легко примет эту судьбу, как и принимает все ее любые повороты и подарки, пускай порой не слишком приятные. Он перетерпит, он опустит руки в жесте проигрыша. Потому что странно бороться с тем, что уготовано тебе свыше — мама всегда говорила, что надо подстраиваться и принимать неизбежное, а не биться головой о стену, как последний идиот, упираясь и причитая. Он никогда не был идиотом. Ли всегда все послушно принимает и подстраивается. Феликс знает, что никаких поблажек ему не будет. 2 марта. — Здравствуй, Ли Феликс. — Привет, разрушение. – Пришло время. Давай свою руку. - Феликс послушно дал свою руку - Сегодня тебе придется умереть, мне жаль. — Когда тебе это было жаль на чужую смерть? — Никогда. — Понятно. — Пока мы идем в небеса, у тебя есть ровно три минуты, чтобы задать мне любой вопрос. — Любой? — Да. — Что такое жизнь? — Жизнь — забавный подарок. Поначалу этот подарок переоценивают: думают, что им вручили вечную жизнь. После — ее недооценивают, находят никудышной, слишком короткой, почти готовы бросить ее. И наконец, сознают, что это был не подарок, жизнью просто дали попользоваться. И тогда ее пытаются ценить. Мне сто лет, и я знаю, о чем говорю. Чем старше становишься, тем сильнее проявляется вкус к жизни. Нужно быть эстетом, художником. Какой-нибудь кретин в возрасте от десяти до двадцати лет может играть жизнью по собственной прихоти, но в сто лет, когда уже не можешь больше двигаться, тут уже следует использовать интеллект. Я следил за тобой и ты открыл мне свою тайну: нужно каждый день смотреть на мир, будто видишь его в первый раз.  Что ж, я последовал твоему совету и применил это. В первый раз. Я созерцал свет, краски дня, деревья, птиц, животных. Я чувствовал, как в мои ноздри входит воздух и заставляет меня дышать. Я слышал голоса, разносившиеся в коридоре будто под сводами собора. Я ощутил себя живым. Меня переполняла дрожь чистой радости. Счастье бытия. Я был преисполнен изумления. — Бог, спасибо, что ты сделал это для меня. Мне казалось, что ты взял меня за руку и ввел в сердцевину тайны, чтобы созерцать эту тайну. Спасибо. — Это конец. Тебе пора. — Так быстро? Очень жаль, но все же, спасибо тебе, Бог. – в эту же минуту Феликс испарился с улыбкой на лице. Спасибо, что мне выпало узнать Феликса. Ради него я старался быть забавным, выдумывал разные небылицы. Благодаря ему я познал смех и радость. Он помог мне поверить в Тебя, Господь. Меня переполняет любовь, она жжет мое сердце, он дал мне ее столько, что хватит еще на много лет. До встречи, Разрушение P. S. В последние три дня Феликс держал на тумбочке у кровати карточку. Думаю, это Тебя касается. Он написал: «Только Бог имеет право разбудить меня».