счастливые дураки

Какое-то грустное выходит афтепати, думает Ёнджун. Ни алкоголя, ни обещанной кучи народу, ни радости от окончания соревновательного сезона и выигрыша в нем — тухляк, одним словом. Звать на празднование новичков было самой крупной ошибкой команды, особенно учитывая, что они даже не участвовали в конкурсе. Вот этот ушастый и шумный, например, даже не умеет кататься — у него в кровь разбиты локти и стерты предплечья. И заклеены детскими пластырями, притащенными Тэхёном шутки ради. Они даже не крепко держатся и гибриду приходится постоянно их поправлять, а виднеющиеся из-под цветных недоразумений раны только отталкивают. Кто его вообще притащил на рампу? Субин пытается его как-то приободрить, тащит из дивана в углу в самый центр вялых событий и предлагает сыграть с ними в карты. От одного только взгляда на навыки младших он морщится и отказывается, потому что смотреть на то, как те путают треф и черви — себе дороже. Ёнджун устал и хочет расслабиться, а вместо этого только раздражается от криков невпопад, от чересчур громкого смеха и издевок в свою сторону, мол слишком старый и как только кости не сыпятся от падения с доски. — Артрит замучил? — шутит ушастый, когда Ёнджун устало и с кряхтением опускается на пол и садится в позу лотоса, как остальные. Ему хочется врезать и прикрыть эти раздражающие кошачьи уши хотя бы болтающимся на одном плече капюшоном слишком большой для худого тела толстовки. Он взмахивает кулаком, ушастый дергается и все равно смеется. Дурак, который его боится, но вечно лезет на рожон. Они знакомы от силы месяц, а у Ёнджуна от него уже начинается мигрень. Постоянные головные боли, сопровождающиеся желанием залезть на стену и скинуть с ее высоты кирпич потяжелее, чтобы он обязательно приземлился на каштановую макушку и придавил к ней эти раздражающие уши. — Кто устроил тут зоопарк? — причитает он, все еще неверяще наблюдая за неуклюжей игрой. Субин рядом только смеется. — Кто устроил тут дом престарелых? — передразнивает Бомгю и широко взмахивает рукой, кидая в центр круга карту. — Убери, не позорься, — Ёнджуну бы ему реально врезать, чтобы к подбитым локтям добавить пару синяков на симпатичное личико, только он слишком устал даже для возмущений, — Козырь пик, а ты бубном бьешь черв, мозгов что ли не хватает? — Да если бы ты не сказал, никто бы не заметил! Ага, думает Ёнджун, все же тут такие недалекие, как ты. Вот только Тэхён — обычно внимательный и наблюдательный, — удивленно хлопает своими огромными глазами и переводит взгляд с карт на Бомгю, а потом на Ёнджуна. Кай смеется, Субин тычет Ёнджуну в бок локтем: — И чего ты к нему пристал? — Я пристал? Да он..! — у Ёнджуна нет слов, а ушастый довольно скалится, обрадованный защитой своей тощей задницы. На их игру больно смотреть, а от скуки уже сводит скулы, но Ёнджун пообещал Тэхёну остаться до самого конца: — Не оставляй меня с ним наедине, прошу, — молил он, складывая ладони у подбородка, а позже вис на руке, когда они шли в дом Субина — того, с кем Кан оставаться боялся. Он уже тысячу раз пожалел, что решил поддержать друга. Особенно из-за того, что именно этот друг привел в их компанию ушастое кричащее нечто, не умеющее отличить красный от черного и сердце от крестей, а еще Кая, но к Хюнину у него претензий не было — тот оказался сущим ангелом, который разбавил их странную компашку шумными и милыми пародиями на мультяшных персонажей, бесконечными объятиями и постоянной поддержкой за пределами рампы. Он не катался, а когда вставал на доску, падал едва ли не сразу. Ушастый, в общем-то, тоже, но это не мешало ему упорно вставать снова, потом падать и все по кругу. Где только Тэхён его откопал? — Дайте сюда, — Ёнджун всеми силами держался до последнего, только тяга к справедливости и игры если не честной, то хотя бы по правилам, пересилила здравый рассудок. Он перетасовал колоду, раскидал всем карты и, прежде чем начать очередную неправильную и бессмысленную игру, остановил их. Идея, пришедшая в голову, не казалась ему прямо-таки хорошей — больше глупой и ненужной, — но он сделал это в желании разбавить тухляк хотя бы чем-то мало-мальски интересным. — Играем на раздевание, — предложил — подытожил, — он, не дав другим права на отказ. Субин и Тэхён против не были: они хорошо играли и с легкостью выходили из игры в первой тройке, а Кай, завешанный тремя слоями одежды, только посмеялся и согласился. Бомгю же, наоборот, нахмурился, и каким же было для Ёнджуна наслаждение видеть его таким. — Я не буду на раздевание, — пробубнил он, сжимая в руках свои карты. Вряд ли он сильно понимал, выигрышные они или нет. — Тогда не играй, — Ёнджун в ответ пожал плечами, уже празднуя победу: сейчас он встанет и уйдёт, а они, наконец, повеселятся. Только Бомгю не встал, а закатил глаза и откинулся спиной на стоящее позади кресло. — Ладно, играю. Не весело в его компании здесь было только Ёнджуну. Другие на его крики реагировали улыбками и смехом, а на выкрутасы и подколки даже не обижались и не раздражались. Только Ёнджун хотел его ударить, но и оно оправдано: ни к кому, кроме него, ушастый со своими передразниваниями и шутками не лез. С каждой брошенной картой он волновался все больше, все больше оглядывался по сторонам, пытался заглянуть в руки других, но тут же получал по затылку: — Нельзя подглядывать, — пожурил его Тэхён. Голосом, как у родителя к нерадивому пятилетнему ребенку, и Ёнджун, в общем-то, так о Бомгю и думал. Как о пятилетке, от которого одни проблемы и громкий звуковой шум. — Но я не могу проиграть, — ныл тот, а Ёнджун в этот момент с гордостью выкинул последнюю карту из рук и окончил первый раунд своей победой. Ему играть на раздевание было опасно, потому что кроме широкой майки-безрукавки, не сильно скрывающей его тело, и шорт, на нем были лишь носки. Как и на Бомгю, только майка заменялась толстовкой, а носки оказались сняты сразу по окончании первого кона, в котором он вышел проигравшим. Кай облегченно выдохнул: он выбросил последнюю карту прямо перед Бомгю и оставил при себе и футболку, и рубашку, надетую поверх, и висящий на плечах кардиган. Везучий до чертиков, чего не скажешь об ушастом. — Я не хочу перед вами раздеваться, — в его шутливом тоне Ёнджун сразу угадал полное отчаяние, но только этому порадовался. Еще один кон, и он снимет с себя толстовку, а на следующем психанет и выйдет из игры. По крайней мере, таков был его идеальный сценарий. Сценарий не оправдался, и через двадцать минут на Тэхёне не было носков, на Субине толстовки, но была футболка, Кай снял кардиган, а Бомгю сидел в нижнем белье, больше напоминающем шорты, чем трусы, и потерянно смотрел на оставшийся в руках веер карт. В этом веере, должно быть, не было совершенно ничего полезного. — Не сдаешься? — Ёнджун вскинул брови и ухмыльнулся: чужая упертость его смешила и вызывала одновременно странное уважение к придурку, который на его подколку вскинулся и красным не то от злости, не то от смущения лицом пытался прожечь в нем дыру. Забавным ему казалось то, что и до этого дергающиеся в разные стороны уши, сейчас стали похожи на два маленьких пушистых маятника. Его эмоции было слишком легко прочитать. Ёнджун до этого никогда не имел дела с гибридами напрямую: он видел много ему подобных, но не общался с ними и не становился свидетелем «нагого фиаско», сейчас наступающего на пятки этому дураку. Красному, как сигнал «стоп», с ходящим ходуном хвостом и трясущимися от волнения руками. — Лучше сдайся, мы не хотим смотреть на твой член, — почти слезно просил Кай, однако все равно выкинул козырь. Бомгю его бить было нечем. — Поменяем его трусы на желание? — сжалившись, предложил Субин. Он из всей компании за ушастого переживал, кажется, больше всего. Особенно теперь, когда он притих и с немым отчаянием пялился то на свои карты, то на всех вокруг, почему-то старательно избегая смотреть на Ёнджуна. Не хочет признавать проигрыш, не хочет признавать его правоту. Гордый дурак, который вот-вот окажется без трусов перед четырьмя парнями, двое из которых — его близкие друзья, а двое других — едва ли знакомые. — Чье желание он будет выполнять? — Тэхён быстро согласился. Согласились и остальные. — Того, кто вышел первым? — Ёнджун поймал взгляд Субина и удержался, чтобы не потереть ручки. Перспектива оказаться тем, кому Бомгю будет должен желание, слишком сильно его порадовала. — Я вообще-то тут! — возмутился Бомгю, а Ёнджуну очень уж хотелось загадать ему молчать последующую неделю в их присутствии, чтобы хотя бы на время отделаться от назойливого комариного писка. Но в голове было еще куча всего интересного, поэтому он не стал. — А ты хочешь снять трусы? Тэхён закатил глаза и выкинул последнюю карту из рук. Конечно, Кай ее побил. Конечно, Кай выкинул последнюю карту держащему в руках целый веер Бомгю. Конечно, Бомгю кивнул и согласился на желание вместо перспективы оказаться полностью обнаженным перед четырьмя парнями, которым ему еще потом смотреть в глаза, и так опозориться. — Только можно не от него? — его уши вяло прижались к голове, а большие глаза от полумрака комнаты засверкали. Он посмотрел исподлобья на Субина, на Тэхёна и на Кая, а в Ёнджуна, кажется, попытался метнуть лазерами. — Нет, тогда снимай трусы, — Ёнджун оперся на вытянутые позади себя руки и скрыть довольства на своем лице не смог. По крайней мере, выражение Бомгю с расстроенного сменилось на раздраженное и он бросил колоду из рук к общей куче. — Ладно! Чего ты хочешь? — он стал быстро одеваться, лишь бы хоть чем-то прикрыться, и засуетился по комнате. Не обращавший до этого на него внимание Ёнджун даже засмотрелся: глупо было врать, что худое, острое и угловатое тело его не привлекло. У Бомгю едва проглядывались мышцы на плоском животе, слегка виднелись ребра при тяжелом дыхании, ярко выделялись острые ключицы и в узких плечах красиво виднелись кости. И ноги — длинные и стройные, с напрягшимся в приседе мышцами бедер и тонкими коленками. Даже жаль, что у такого раздражающего придурка было такое красивое тело. Ёнджун непременно подкатил бы к нему, если бы не его дурашливая детская натура и громкий голос, бьющий по перепонкам. Бомгю уже натянул толстовку с шортами и вернулся в круг, начал натягивать длинные носки на озябшие ноги, а Ёнджун все молчал. Он не мог придумать, какое из тысячи желаний ему загадать, и все остальные пока перевешивали заставить его замолчать и стать персональным помощником на ближайшую неделю. Таскать ему попить, делать за него английский, писать сочинения по классической литературе. По крайней мере, в этих трех аспектах он бы точно не прогадал: наслушался похвалы новенького первокурсника от преподавателей, сетующих на раздолбаев-выпускников, да и покупать вкусности самому бы не пришлось. Не то чтобы он был таким уж извергом. Конечно, он бы давал ему деньги, но факт остаётся фактом: Бомгю был бы недоволен, а это именно то, чего Ёнджун хотел. Еще Ёнджун хотел это тело в своей постели и попробовать с гибридом, чтобы на деле выяснить, как эта кошачья атрибутика бы реагировала, окажись тот в более интимной обстановке, но как только он представлял, что будет слышать этот крикливый голос и слушать его глупые шутки, весь энтузиазм пропадал. — Потом скажу, — решил он. Подумает еще пару дней и что-нибудь, да решит. Если рассуждать о последнем возникшем желании, то он бы с большим удовольствием его озвучил: это интересный эксперимент и небольшое пополнение в копилку сексуального опыта, но все же он был бы полным придурком, если бы решил загадать Бомгю с ним переспать. Ушастый бы не согласился и всеми силами отпирался, кричал, возмущался и называл его извращенцем, — непременно старым, хотя разница в их возрасте не превышала трех лет, — и распустил бы о нем нелестные слухи. За какие-то два месяца в их университете Бомгю приобрел неплохую славу и какое-никакое уважение среди однокурсников, что Ёнджуна сильно удивляло: он точно не последовал бы за таким «лидером мнения». А если бы Бомгю оказался чуть более покорным или почувствовал себя обязанным выполнить желание беспрекословно, Ёнджун, наверное, совсем бы разочаровался в жизни. Он не станет никого принуждать — в нем еще остались крупицы здравого смысла и самоуважения. Однако сам факт того, что он уже задумался об этой перспективе, совсем не радовал. Не то чтобы так уж расстраивал, но думать о сексе с гибридом — нормально, а думать о сексе с Бомгю — надо быть больным. Грустное афтепати продолжилось разговорами по компашкам, Ёнджуну стало совсем скучно. Он окликнул Тэхёна и предупредил, что собирается домой, но друг привычно округлил глаза и, не моргая, схватился за его локоть. — Нет, ты остаешься, — так, будто от Ёнджуна ничего не зависело, возразил он. — Нет, я ухожу, если не хочешь оставаться с Субином наедине, пошли со мной, — уставший, он не повелся ни на большие глаза, ни на умоляющий вид, ни на крепко сцепленные вокруг его руки пальцы, — Или оставайся и сгорай со стыда, завтра расскажешь, как все прошло. Ему хотелось принять теплую ванну и расслабиться. Лечь спать, в конце концов — часовая стрелка уже перевалила за два ночи, снаружи просторного дома совсем стихло. — Ну давай останемся на ночевку? Эти двое все равно скоро уснут, а мы втроем выпьем если что, — он большим пальцем указал на шепчущихся ушастого и Кая, явно намекая на их возраст, что Ёнджуна только рассмешило. — Ты вообще-то тоже несовершеннолетний. Тэхён нахмурился и легонько стукнул его ладонью по предплечью. — Будешь драться, точно уйду, — кажется, вариантов не оставалось — кидать друга — не то, как поступают хорошие люди. Ёнджун все еще считал себя достаточно хорошим человеком, чтобы этого не делать, особенно после упоминания алкоголя и перспективы действительно отдохнуть. Субин, до этого пропавший где-то на кухне, высунулся из ведущей в коридор двери, где Тэхён все еще не переставал умоляюще просить Ёнджуна остаться, и оглядел их обоих удивленным взглядом. — Вы чего тут? — он обернулся назад и вошел в коридор, прикрыл за собой дверь, — Я там уже все подготовил. Делаем вид, что спать, укладываем их на второй этаж и на веранду. Вообще-то, было немного неправильно так поступать по отношению к части компании, пусть эта часть и была несовершеннолетней. Да и немного лицемерным было оставить Тэхёна с ними и позволить ему пить, хотя он по возрасту стоял между двумя младшими, но не то чтобы у Ёнджуна в запасе было слишком много морали. А вечно ответственный Субин просто устал не меньше его — они втроем потрудились и заслужили небольшую награду за победу. Бомгю ожидаемо заныл, Кай ожидаемо согласился просто уйти спать. — Зачем нам спать? — Бомгю валялся на полу, смотрел на свои поднятые к потолку руки и крутил на пальце самодельное колечко с цветком, которое смастерил, пока «поддерживал» их в соревновании, — До утра еще куча времени. — Потому что некоторые тут устали, — Субин попытался его поднять за подмышки, но Бомгю развернулся в его руках и обнял за шею, — Отвали, я не буду тебя таскать на руках. — Тогда я не иду спать, — он смеялся и пытался снова ухватиться за отстраняющегося старшего. Как липучка, нашедшая в этом что-то смешное. Как же сильно он Ёнджуна раздражал. Он не совсем понимал, почему остальные на такие выходки лишь смеются и умиляются, но с удовольствием присоединялся к остальным, когда Бомгю всем надоедал и они дружно закатывали глаза и обещали его ударить. — Вот и не спи один, а мы пошли, — Субин снова попытался выбраться из его захвата. Получалось слабо, — Отцепись, Бомгю, пожалуйста. Бомгю не отцеплялся, Ёнджун бесился еще больше. Он подошел сзади, потянул ушастого на себя и попытался оттянуть его от Субина, пока остальные наблюдали за ними с нескрываемым весельем. Тот этого, видимо, не ожидал — он быстро расцепил руки и Ёнджун по инерции завалился назад, упав на спину. Они повалились на пол, а Бомгю в его руках заерзал: — Отпусти! — теперь его голос не звучал так громко и звонко. Ёнджун был готов прибегать к таким способам его заткнуть хотя бы на пару минут хоть каждый день, лишь бы обеспечить себе малую долю спокойствия и тишины. — Ты сейчас же пойдешь спать или мы пролежим так до утра, выбирай, — его условие заочно оказалось глупым. Себе же дороже, если Бомгю снова воспротивится, а что может прийти в его забитую непонятно чем голову никто даже не догадывался. Только всем, видимо, повезло, потому что Бомгю соскочил с Ёнджуна, стоило ему расслабить руки, и, руками прикрывая дергающиеся уши, отошел назад. — Тебя никто не спрашивал, — он надулся, но на его обиды Ёнджун уже привык не реагировать. Однако, в этот раз он видимо правда чем-то задел это недоразумение: Бомгю оглядел его, до сих пор валяющегося на полу, развернулся и ушел в сторону лестницы на второй этаж, не сказав никому ни слова. И что это было? Им повезло: Кай и Бомгю либо слишком быстро уснули, либо просто решили не отсвечивать, поэтому оставшаяся часть вечера прошла в относительном спокойствии. Они втроем уселись на задней веранде, закрытые от лишних глаз зашторенными окнами и крупным навесом, и до рассвета пили и много разговаривали. Тэхён немного раскрепостился: то ли алкоголь сделал свое, то ли тихая и немного интимная обстановка. Он, в любом случае, перестал мандражировать и спокойно реагировал на обращенные к нему слова Субина и больше не кидал на Ёнджуна встревоженные взгляды. Всем была понятна причина его неожиданного стеснения, проявляющегося лишь в те моменты, когда Субин появлялся рядом, но никто ничего ему не говорил. Он оказался очевиден от макушки до кончиков пальцев: всегда серьезный и рациональный, чем всегда был похож на Ёнджуна, он становился стеснительным и улыбался слишком много — не мог сдержать уголки губ, ползущие вверх при виде ответной улыбки. Субин тоже все прекрасно знал. Почему молчал — оставалось загадкой. Их медлительность по отношению друг к другу Ёнджуна только смешила. Субин признался ему в чувствах к Тэхёну еще на этапе их зарождения, Тэхён — когда Ёнджун стал напирать сам, обычно предпочитающий не рассказывать о том, что чувствует и о чем думает. Он давно сказал им обоим, что у них все взаимно и пора перестать мять кулаки и поговорить уже об этом и посчитал, что его роль купидона на этом отыграна. Только Кан так не думал: тащил его с собой везде, где они могли пересечься с Субином, и так и познакомил его с Бомгю и Каем. Те учились на одном с Субином факультете, часто находились в одних с ним местах и одинаково хорошо общались как с ним, так и с Тэхёном. С Бомгю у них не заладилось сразу. Ёнджун всегда был крайне рассудительным и серьезным человеком, принимающим решения на всегда холодную голову. Стоило этому недоразумению появиться в их компании, все самообладание сразу потерялось: он с трудом концентрировался на поставленных задачах, приходилось тратить больше усилий, чтобы сдержать себя и не нагрубить кому-то из-за того, что эта назойливая муха вечно крутилась рядом со своими бессмысленными подколами и передразниваниями. Бомгю таким был со всеми, но к Ёнджуну заимел особенный интерес. Он, словно энергетический вампир, питался его негативными эмоциями. Скорее всего дело было в том, что Ёнджун реагировал на него забавнее всего, но он не мог перестать раздражаться от одного только его присутствия. Играло то, что помимо своей раздражительной стороны, Бомгю выглядел, словно рисунок крайне искусного художника — с утонченными чертами лица, большими глазами, изящными плавными движениями и длинными — от этого Ёнджуна вело больше всего, — худыми ногами, часто оголенными шортами выше колен. Он будто специально старался показать больше кожи, хотя это наверняка было лишь фантазией. До чертиков красивый и с ужасно грязным языком — он Ёнджуна так сильно бесил, что кулаки не переставали чесаться. Да и его гибридность мимо глаз и ушей не проходила. Он не был единственным гибридом в университете, таких как он по широким коридорам ходили десятки ушастых. Не редкостью было встретить гибридов на улице, в кафе, на рампе и даже на телевидении, только почему-то именно этот Ёнджуна привлекал. Он с трудом скрывал свои эмоции: уши то и дело дергались, прижимались к голове или вставали стрелками вверх, а хвост, который тот чаще всего прятал, болтался из стороны в сторону. Его волнение, злость, возбуждение, радость так явно читались в его поведении, в движениях его ушей и даже на его лице. Это не могло не нравиться. Наверное, не будь Бомгю гибридом, Ёнджун так же легко мог его прочесть. Так что, учитывая одновременное желание его прибить и затащить в постель, становилось предельно ясно, почему Ёнджун из-за него так бесился. Характер его тоже в общем не был таким плохим, как он себе накручивал. Если отбросить постоянное нежелание его слышать и видеть, Бомгю всегда смешно шутил, в нужные моменты умел поддержать и был очень щепетилен к деталям. Он подмечал, какой кофе кому нравился и приносил всем их любимые напитки, когда они занимались на рампе — даже Ёнджуну, отчего он каждый раз удивлялся, терялся и забывал его поблагодарить, — и дарил им небольшие подарки, когда хотел. Ёнджуну он принес набор пластинок современного инди. Инди он не любил, патефона у него не было, зато тот любезно предложил ему прийти к нему в гости и послушать музыку у него. Ёнджун от предложения отказался. Зато он не отказывался украдкой слушать, как Бомгю, забывшись, начинает тихонько мурчать, когда Тэхён гладит его между ушами. Он, лежа на чужом плече, часто засыпает и перестает их слушать, и в такие моменты у Ёнджуна две мысли: Первая: «Как же тихо»; Вторая: «Как же мило». Кажется, с каждым днем его раздражение, вызванное этим получеловеком, полу-котом приобретает смысл. Тяжело вожделеть кого-то, кто так бесит. До определенного дня Ёнджун думает, что их маленькое преступление против младших новеньких прошло идеально. Проходит неделя, две — они не перестают ссориться и, как любит говорить Ёнджун — собачиться. Это сравнение просто идеальный пример, если нужно объяснить значение слова «Сюр»: он, человек, собачится с котом. Бомгю в его жизни стало гораздо меньше. Он оказался занят каким-то проектом, в котором его назначили главным, и Ёнджун все не переставал этому удивляться. В его представлении ушастый не мог вести себя иначе, чем кричать, шутить, кривляться и показывать исключительно свою детскую сторону — взрослым его представить было сложно. Ёнджун еще ни разу за пару месяцев их знакомства не видел его серьезным, расстроенным, обиженным. Только веселым, и иногда он думал, что либо Бомгю просто не умел грустить, либо слишком умело это скрывал. На последнее он опирался все меньше и меньше с каждой новой встречей. — Идешь на рампу? — Тэхён ковырялся палочками в тарелке, наполненной чем-то зеленым и на вид совершенно невкусным. Его диетические обеды вызывали в Ёнджуне приступы тошноты. — Да. Назревал новый соревновательный сезон. Через месяц они выступят на широкой арене со скейтерами со всей страны, и это уже не тот уровень, что раньше: в Сеуле, конечно, много выделяющихся своими навыками личностей, но он давно понял, что именно люди из маленьких городов могут похвастаться отменными трюками и их чистым исполнением. Он считал, что они учатся от скуки, а Тэхён ругал его и просил не мыслить стереотипно, как какой-то задравший нос столичный парень. Ёнджун ему кивал, но думать так не переставал. — Субин тоже будет, кстати, — добавил он, завидев блондинистую макушку в конце кафетерия. Субин у раздачи разговаривал с каким-то знакомым и на них даже не смотрел. Он обещал встретиться с ними после занятий, занятый деятельностью старосты, из-за чего Тэхён его уважал, а Ёнджун — смеялся. Потому что никто в здравом уме самостоятельно не возьмет на себя такую ответственность, когда начинаются лучшие годы твоей жизни и стоит веселиться и прожигать их так, как велит судьба. — Я знаю, он уже написал мне, — Тэхён показывает ему сообщение в подтверждение, и Ёнджун хочет хлопнуть себя по лицу — демонстративно, чтобы до Кана дошло его в нем разочарование. — Ведешь себя, как будто тебе плевать, — он показывает пальцем на Тэхёнов ответ, — Что за «ясно»? Мог бы написать «буду ждать» или, не знаю, «увидимся на рампе». — Чтобы он думал, что я к нему навязываюсь? Ёнджун все же не выдержал и приложился лбом к столу. Ну не может этот умный и самый сообразительный из всей его кучи знакомых человек быть таким непроходимым тупицей. И его огромные глаза, которыми он потерянным котеноком лупит на повернувшего к нему голову Чхве, его совсем не спасают. — С таким успехом я кого-нибудь обрюхачу быстрее, чем вы сойдетесь, — от одной мысли об этом его передергивает, но он смеется. Потому что Тэхён краснеет ушами и удивленно спрашивает: — Разве ты не гей? — и Ёнджун поражается еще больше: ну как так?! — Гей, и в этом вся суть, тупица. Тэхён даже не оскорбляется, потому что сам прекрасно осознает уровень своего тупизма. От улыбки в уголках его глаз появляются мелкие морщинки, и он настолько очаровательный, когда улыбается, что Ёнджун в тысячный раз жалеет, что не может влюбиться в него. — Позовем Кая и Бомгю? — будто издеваясь, спрашивает Тэхён. Нет, хочет сказать Ёнджун, только не Бомгю. Он не успел как следует от него отдохнуть и еще не готов снова пересечься с ним в тесной компании, хоть и на большой территории центральной рампы. Но внешне он своей небольшой паники старается не показывать. Не надо Тэхёну знать, о чем он думает в присутствии этого недоразумения. — Зачем? Ушастый вроде занят, — Ёнджун всеми силами держит лицо. — Уже нет, он сегодня закончил. Тэхёну бы не водиться с такими, как Бомгю — от него одни проблемы и постоянная головная боль. Только Ёнджун как-то не задумывается, что только у него от этого человека стучит по вискам. — Как хочешь, — он пожимает плечами. Сдается в так и не начавшемся споре, потому что заранее знает — неразумие все равно придет на рампу, а его отказ у Тэхёна вызовет лишь вопросы. Хотя все итак знают, что они с Бомгю не сильно ладят, не реагируют на их перепалки и не принимают ничью сторону и не пытаются лезть в их споры, все же их отношения для других выглядят не более, чем общение двух знакомых. Усугублять положение Ёнджуну не стоит. — Тогда увидимся, я пошел. — Ага. Тэхён уходит, Ёнджун остается наедине с собой и заочно проклинает остаток дня, знаменуя его неудавшимся, а себя — неудачником. Ему все еще нужно придумать Бомгю желание, но сейчас он уже думает о том, чтобы просто про это забыть — все же, никто об этом не помнит, а ушастый вряд ли захочет его выполнять и будет только рад, если все само рассосется. По крайней мере, Ёнджун думал именно так, пока Бомгю, только пришедший к ним в скейт-парк, не напомнил о нем сам: — Я жду, — он поиграл бровями и ухмыльнулся. Ёнджуна от этого вида передернуло и он отвернулся. Бросил что-то, похожее на «отвали» в ответ, хотя звучало больше как бубнеж, и запрыгнул на доску. У Бомгю под глазом красовалась новая рана, нижняя губа оказалась разбитой и сильно распухла, а над бровью красовалась глубокая царапина-порез. Подбитый, он даже не выглядел расстроенным, и Ёнджун так не узнал бы о причине такого «макияжа», если бы минутами позже он сам не начал жаловаться на произошедшую с ним драку. — Ты сам к ним полез, — пожурил его Кай, рукой растрепав пушистые каштановые волосы. Ёнджуну хотелось бы тоже. И по волосам потрепать, и надавать ему по лицу. — Что они тебе сделали-то? — заботливый переживающий Субин — не в новинку, а вот огрызающийся с ним Бомгю что-то ранее никому не виданное. Он много дразнился и препирался, но огрызаться — никогда, только с Ёнджуном. — Не твое дело, — в его голосе оказалось столько яду, что все одновременно вскинулись: разве мог Бомгю язвить и грубить кому-то? — Я же просто спросил, — защитился Субин, — Может, стоит куда-то обратиться, это не нормально, — он неопределенным жестом указал на цветущее синяками и кровоподтеками злое лицо. Бомгю фыркнул и отвернулся от него. Ёнджун только сейчас заметил зажатую в руке розовую доску на двух колесах — он на такой катался лет в пятнадцать, когда четырехколесная наскучила, а рядом с домом был просто отвратительно маленький скейт-парк. Кататься на нем было гораздо сложнее, чем на привычной деке, и неуклюжий, не умеющий даже стоять на ней Бомгю наверняка свалился бы с него сразу же, как только поставил одну ногу на шершавую поверхность. Ёнджун так думал. А ему сегодня, видимо, свойственно ошибаться в своих мыслях и ожиданиях. Бомгю запрыгнул на доску и легко, будто не было никакой сложности в управлении непривычным транспортом, объехал рампу по кругу. Ёнджуну оставалось только подбирать челюсть с пола. — Он умеет кататься? — он зачем-то шептал, обращаясь к Тэхёну, хотя ни Бомгю, уже отъехавший от них на достаточное расстояние, ни Субин с Каем их не слышали. — Ну да, а зачем мне еще его к нам приводить? — будто это было так очевидно, ответил Тэхён. — Так он же себе все руки содрал в прошлый раз. — Дурачился. Не понял что ли? Кто в здравом уме будет так дурачиться, спрашивал себя Ёнджун и не находил на этот вопрос ответов. Добровольно калечить себя — ненормально, но не то чтобы Бомгю можно было назвать нормальным. — И чего ты раньше не сказал? — А ты бы послушал? Справедливо. Не послушал бы, но, по крайней мере, они могли бы найти в их взаимоотношениях хотя бы одну точку соприкосновения. Вряд ли бы это сильно поменяло Бомгю в его глазах: он и сейчас оставался все тем же раздражающим ушастым придурком, который к своему образу простачка с поджатыми ушами добавил новую характеристику: грубиян и язва. Даже если у него не задался день и было плохое настроение, совсем не означало, что он может срываться на ни в чем неповинном Субине. Ёнджун сначала решил Бомгю игнорировать. Пусть катается, сколько душе угодно, пока не лезет к ним. Мнение он поменял спустя каких-то полчаса: смотреть на то, как он отдельно ото всех ездит туда-сюда на двухколесной доске и даже не смотрит в их сторону будто в своем мире, оказалось сложно. Было здорово, конечно, что он не кричал и не надоедал рядом, но видеть обычно веселого человека таким отстраненным казалось странным и даже немного пугающим. Он раздумывал недолго. Убедился, что остальные заняты трюками и сосредоточены на их идеальном выполнении, он пересек рампу и оказался на другом конце скейт-парка уже через несколько секунд. Бомгю все так же бессмысленно катался из одного угла в другой вдоль высокого кирпичного ограждения, разрисованного ярким граффити. — Расскажешь? — он и не надеялся на ответ, более того, все еще сомневался, хочет ли его слышать. Эта неопределенность по отношению к Бомгю его раздражала. — Расскажу, — вопреки его мыслям отозвался тот. Он остановился у стены, слез с роллерсерфа и уселся на грязный пол, упершись спиной в стену. Ёнджун воспринял его взгляд как приглашение и уселся рядом. За глубокой рампой Тэхён показывал Каю трюки, пока Субин помогал ему держаться на своей доске. Не менее неуклюжий Хюнин трясся и едва держался вертикально. — Чем это я заслужил? — шутить в ситуации, когда Бомгю решил ему довериться, было слегка опасно: момент грозился вот-вот развалиться и Ёнджун так и остался бы в неведении. А плохо это или хорошо — другая тема, размышлять над которой не сильно хочется. — Ты единственный, перед кем я достаточно опозорился, так что больше не стыдно, — Бомгю заулыбался и тут же сморщился от боли в подбитой губе. Ёнджуну захотелось провести по ней пальцем и стереть выступившую капельку крови. Он едва сдержал себя, чтобы не протянуть руку. Бомгю, впрочем, сам расковырял еще свежую рану. Он подергал тонкую кожу, отодрал корочку — Ёнджуну стало больно на это смотреть. На кровь и на ногти с грязью под ними, которыми тот продолжал обрывать кожицу. — Прекрати и рассказывай, — Ёнджун не сдержался и перехватил его запястья. Руки покорно сложились на вытянутых ногах в замке. — Они кричали мне в след «киска», ну я и ударил одного, — Ёнджун от неожиданной причины прыснул в кулак: вспыльчивость Бомгю совсем не играла ему на руку и на примере с ним самим он давно мог понять, что лучше не нарываться лишний раз. — И ты полез на целую компанию? Сколько их там было? — Трое всего. Зато я им навалял, — он гордо вздернул рассеченную бровь и показал свои стертые костяшки на пальцах, — Один даже убежал. И вроде глупец совсем, что полез на троих один, и гордость взяла — Бомгю с ними справился и, похоже, вышел из драки победителем, раз сейчас сидел тут, с ним, а не в компании медсестер и врачей. — Выходит, мне надо тебя похвалить. Бомгю улыбнулся и кивнул: — Ага, и признать, что я круче тебя. — Да ни в жизнь. С этих пор их отношения, наконец, переступили на стадию «больше, чем знакомые» и даже приблизились к ступеньке под названием «друзья». Ссориться и пытаться друг другу надоесть они не перестали, но теперь чужое поведение не вызывало такого раздражения, как раньше, и Ёнджуну стоило остановиться на этом. Постоянное присутствие Кая и Бомгю стало привычным, а звать их в скейт-парк — обязательным. Стало немного проще справляться со своими неоднозначными эмоциями и позывами. Только воплощать их в реальность он все еще даже не пытался. Бомгю вел себя с ним так же, как с остальными, и его взгляды на него ничем не отличались от других, брошенных на Тэхёна, Субина или Кая. Он Ёнджуна никак не выделял, лип ко всем одинаково и так же одинаково всех сторонился, изредка показывал свою очаровательную сторону — кошачью, считал Ёнджун, — когда мог забыться и приластиться к чьей-нибудь руке, поглаживающей его по чувствительным ушам. Он тихо, едва различимо мурчал, прикрывал глаза и откидывался головой на чье-нибудь плечо, а Ёнджун смотрел с ноткой зависти и желанием подсесть с другой стороны и начать гладить тоже, чтобы пушистая макушка упала на него и чтобы этот звук был только в его ухо. Чтобы холодные руки обвились вокруг его талии, а не Тэхёна, который ни с кем, кроме Бомгю, тактильным не был. У него в запасе все еще было одно желание, которое в последние дни он обдумывал все чаще. Бомгю о нем уже, кажется, забыл и перестал о нем спрашивать, а Ёнджун не напоминал — не хотел встать в ступор и выпалить что-нибудь странное. Оттолкнуть человека, с которым он едва наладил отношения, он не хотел. Иногда он думал о том, что зря тогда подошел к Бомгю и спросил, что произошло. Было бы проще продолжать держаться на расстоянии, потому что сейчас, когда у него есть право и возможность проводить с ним больше времени без желания его ударить, он ее упускает. Бомгю открывается для него с другой стороны: не такой уж и ребячливый и не такой уж и дурак, он преуспевает во многих университетских предметах, хорошо катается на скейте, вступает в их соревновательную команду и помогает на итоговом конкурсе. Среди однокурсников он держится вовсе не так, как в их компании. Когда Ёнджун видит его в компании ровесников, Бомгю кажется ему слишком уж взрослым — улыбается вроде как раньше, но более сдержанно, и окружает его слишком уж много людей. Из-за того, что среди них он самый низкий — вместе с Тэхёном, который ниже на два сантиметра, — он забывает о том, что ушастый, вообще-то, очень даже хорошо слажен. Его кудрявая макушка выделяется среди толпы, а на их фоне он выглядит очень даже высоким и крупным. Но, стоит ему поравняться с Каем или Субином, он будто уменьшается в размерах. Еще Бомгю, оказывается, умеет рассуждать здраво и не вести себя, словно хочет, чтобы все вокруг его прибили. Не передразнивает людей, не оскорбляет в привычной шуточной форме, как продолжает делать с Ёнджуном — то про возраст, то про голос, то про большой размер его ступней, о чем, вообще-то, нормальные люди не шутят. Но Бомгю — это Бомгю, и он не умеет иначе (рядом с ними — да, с другими — умеет еще как). Проходит еще месяц, прежде чем их отношения сдвигаются с мертвой точки, застрявшие на стадии «почти друзья». Они впятером собираются в доме Субина, заказывают много пиццы, загружают целый сериал на флешку, чтобы посмотреть его на телевизоре. Ёнджун тысячу раз предлагал ему купить новый в качестве подарка на день рождения, но друг почему-то отказывался, смущенно чесал затылок и отходил от темы. Тэхён, слушающий их разговоры, делал свои выводы, чтобы потом прийти к Ёнджуну и заявить: — Может, я куплю ему телевизор? — Он не купится на твои деньги, придумай что-нибудь пооригинальнее. Прямой как палка Тэхён придумать не мог, потому что привык, что люди не разговаривают намеками и не вкладывают в свои слова никакого подтекста. Наверное это и было причиной, почему эти двое все еще не сошлись, но тот факт, что Ёнджун уже десятки раз говорил ему прямо: — Субин в тебе по уши, — тоже не сильно помогал. — Ты не можешь раздавать мне советы по отношениям, пока сам в них не состоишь, — Ёнджун только открывал рот, чтобы возразить, как Тэхён его перебивал: — И твои интрижки не считаются. Он хотел длительных серьезных отношений — одних на всю жизнь, — и, как бы Ёнджун не любил Субина, он не мог гарантировать другу, что с ним он проживет долгую и счастливую жизнь вплоть до самой старости. Просто потому, что это было почти невозможно. Снаружи быстро темнеет. Они не замечают хода времени, приближаясь к середине сезона, и даже не обращают внимание на то, что в комнате становится темно. Ёнджуну бы хотелось подстроить все так, чтобы Бомгю сел рядом на диване, на котором он сидел один, пока остальные ютились на полу и креслах, и прижался к нему — обстановка располагала. Только он немного забыл, что они не в фильме, а Бомгю до него дела не больше, чем до остальных. Сейчас он сидел на полу и щекой прижимался к креслу, на котором развалился засыпающий Кай. Или, может, все уснут, а они останутся единственными бодрствующими и уйдут в кухню, чтобы поговорить по душам? И когда он успел стать таким сентиментальным? Сериал оказался не сильно интересным: он не любил драму, которой в каждой серии становилось все больше, и антиутопию ненавидел всей душой. Он и сам уже засыпал и не обращал ни на что вокруг внимания, пока не заметил, что кто-то касается его свешенной с дивана руки. Хвост Бомгю мягко обвивался вокруг кисти и его кончик слегка подергивался. От неожиданности Ёнджун выдернул руку и тут же об этом пожалел: Бомгю испуганно обернулся на него, а глаза — и без того большие, — расширились еще сильнее. В ярком свете телевизора слишком хорошо проглядывались его покрасневшие щеки. Он засуетился, поспешил спрятать хвост под толстовку и извинился тихим голосом: — Не знаю, что это с ним, — прошептал он, стараясь не то не отвлекать других, не то скрыть волнение в голосе. Последнее у него точно не удалось, потому что Ёнджун не глупый и ни с чем спутать его не смог. Это событие, как первый звоночек, засело в голове: значит, для Бомгю этот жест по отношению к Ёнджуну оказался смущающим. Еще вчера он видел, как чужой хвост спокойно обвивается вокруг тэхёновой талии, а на расслабленном лице не дергается ни один мускул. Значило ли это хоть что-то или было случайным совпадением, маленьким порывом в тихой и спокойной обстановке, он не знал, но намеревался проверить. Бомгю снова отвернулся, но теперь не ложился головой на кресло. Кай, отвернутый к Ёнджуну спиной, уже тихо посапывал, уткнувшись лицом в обивку, а Тэхён и Субин лежали на полу на расстеленном пледе на широком друг от друга расстоянии — как два неловких школьника. Он сам себе улыбнулся, довольный своим планом, и тут же постарался вернуть лицу прежнее выражение спокойствия и безразличия. Дотянулся до чужой макушки и, не давая себе шанса отступить, пропустил мягкие волосы сквозь пальцы — впервые за все время их знакомства. Бомгю дернулся, но не отстранился. Хвост под толстовкой задергался. Он попал. Не нужно было других доказательств, что его реакция — не кошачьи повадки. Он специально не трогал уши, чтобы не задеть эрогенную зону, лишь легко перебирал кудрявые прядки и массировал чужой затылок, а Бомгю все наклонял голову вперед то ли в попытке отстраниться, то ли направляя. Большой палец коснулся уха, Бомгю крупно вздрогнул. Ухо прижалось к голове, а второе задергалось, как если бы Ёнджун непрерывно его гладил. По телу от чужой реакции пробежали мурашки, до того ему нравилось, как заерзал Бомгю. А понимая, что до этого момента тот не давал ему и намека на взаимность, он радовался еще больше. Так игра становилась гораздо интересней. Он привстал, приблизился к щеке Бомгю сзади — тот снова вздрогнул и опустил голову. Он прижимал колени к груди и оттого выглядел до того крошечным и милым, что Ёнджун бы возненавидел себя, если бы сейчас остановился. — Подвинься ближе, — шепнул он и подавил в себе желание укусить того за мочку. Слишком быстро и слишком много для одного-единственного Чхве Бомгю. Он думал, что тот не сдвинется с места или даже отодвинется в противоположную сторону. В крайнем случае, соскочит с места и высмеет его перед всеми, закричит: «Ёнджун извращенец и пристает ко мне!», но в который раз удивил. Подсел ближе, как было сказано, и спиной уперся в диван. Его голова оказалась на одном уровне с ёнджуновой грудью. Ведомый Бомгю ему нравился. Ведомый Бомгю в комнате, в которой помимо них еще трое человек, двое из которых не спят и в любой момент могут повернуться к ним — еще больше. Он провел пальцами по чужому загривку, едва касаясь кожи, и подивился чужой чувствительности: Бомгю съежился и вжал голову в плечи. Ёнджун никогда не был робким и никогда не стеснялся своих желаний, а потому и сейчас не планировал отступать назад. Особенно теперь, когда Бомгю был почти в его руках. Он наклонился вперед, к скуле, и провел носом от уха до плеча, едва касаясь кожи. Бомгю стоило отстраниться и убежать, но он призывно откинул голову назад и заглянул в его глаза. Его зрачки блестели. От возбуждения, подсказал себе Ёнджун. От возбуждения, которое он сейчас так упорно прятал, просунув обе руки между бедер и раскрываясь перед ним вопреки здравому смыслу. У него самого уже горело все тело, еще немного — и стояка не избежать. Стоило остановиться и перенести их «игру» хотя бы в другую комнату, чтобы подальше от глаз Субина и Тэхёна, все еще молча смотрящих сериал, и от Кая, тихо сопящего в обивку кресла. Только страшно было разрушить момент и дать Бомгю передышку, чтобы он не успел передумать. Левая рука легла на его плечо и пробралась под широкий ворот толстовки к ключицам — его угловатость и костлявость приятно чувствовалась под ладонями, Ёнджун не переставал удивляться. Он спустился легкими поцелуями по шее вниз, поднялся к скуле — во взгляде Бомгю не было ничего, кроме беспрекословного подчинения. В его жестах и в том, как он открывался, как подставлял шею и повернул голову, стоило Ёнджуну коснуться его щеки, чтобы поймать губы своими. — Уверен? — прошептал Ёнджун, быстро глянув на друзей. Те все еще не обращали на них никакого внимания. Бомгю закивал и пододвинулся еще ближе. Дразнить его было интересно. Приближаться, но отстраняться в последний момент, не целовать, как тот хотел, а продолжать водить ладонью от ключиц к мочке и не касаться его гибридных ушей, то прижимающихся к голове, то дергающихся, как от щекотки. — Всегда бы таким был, — усмехнулся Ёнджун, на что Бомгю нахмурился и тихо, совсем по-кошачьи зашипел. Маленькие острые клыки едва обнажились под пухлой губой — Ёнджуну сильно захотелось почувствовать их на своих губах. Проявлять в такой момент свои гибридные повадки было для него большой ошибкой. — Лучше не надо, — Ёнджун пытался вложить в предупреждение хотя бы немного строгости, но слова прозвучали на выдохе — он едва сдерживал себя. Лежа на боку в неудобном положении и так близко рассматривая блестящие глаза напротив, он терялся в них. Не волновало, что правая рука уже устала держать его вес, а возбуждение стало таким ощутимым, что он мог бы прослыть последним извращенцем, если бы кто-то повернулся и посмотрел на них. Но он плавал в этой лодке не один: у Бомгю потряхивало ладони, из широких шорт слишком очевидно выпирало его возбуждение, а откинутая на диван голова и то, как он терся о Ёнджуна щекой, делало картину сценой из эротического фильма. — Целуй, — потребовал Бомгю, должно быть, слишком громко. Субин и Тэхён зашевелились, но не повернулись к ним — Ёнджун выдохнул. Он встал с дивана так резко, что закружилась голова. Бомгю дернулся от неожиданности и посмотрел на него сначала обиженно, потом — как-то злобно, словно все это время не был тем, кто так ластился к нему. Тэхён и Субин, наконец, обратили на них внимание. — Вы чего там? — голос у Тэхёна звучал хрипло, и Ёнджун только сейчас понял, что друзья все это время уже спали. — Все нормально, — он не хотел оказаться застигнутым врасплох. Друзья сразу же отвернулись и снова легли на подушки, Ёнджун схватил Бомгю за руку: — Пошли. Он ждал, что тот станет сопротивляться или выкажет хотя бы малейшее несогласие. Но Бомгю все так же покорно пошел за ним на второй этаж, по-кошачьи тихо ступая по скрипучему полу, и только в запертой комнате позволил себе выдохнуть. Из приоткрытых губ призывно торчали острые клыки. Ёнджун целовал его, как в последний раз — жадно, не церемонясь на нежности. Бомгю отдавался ему полностью, будто эти поцелуи то, чего он хотел всю свою жизнь. Цеплялся за плечи и шею, притягивал ближе к себе, целовал в ответ, впивался клыками в чужие губы — Ёнджун плавился с ним наравне. — Сделай что-нибудь, — просил Бомгю. Такому ему было сложно отказать. Ёнджун пробрался руками под толстовку, сжал в пальцах кожу на стройном теле, поцелуями спустился к шее — особенно чувствительной, призывно открытой для его касаний, — и, слегка прикусив тонкую кожу под скулой, завел руки за чужую спину. Можно быть дураком, но понять, что от прикосновения к пояснице, к основанию неспокойно болтающегося хвоста Бомгю заведется еще сильнее. Он вскрикнул от неожиданности, тесно прижался к Ёнджуну всем телом и не дал отстраниться от себя: обнял так крепко, что не было возможности даже пошевелиться. Такой хрупкий и худой, но на удивление сильный, он нравился Ёнджуну все больше с каждой секундой, и его однозначная реакция возбуждала сильнее. У Ёнджуна стоял до боли, но сильнее, чем удовлетворить себя, он хотел дать Бомгю то, чего он так хочет. Ему нравилось, как просяще он стонет в его ухо, как прижимает обеими руками за шею к себе, как горячо дышит в ухо в перерывах между утробным урчанием и стонами. Его ощутимое возбуждение упиралось Ёнджуну в бедро, сам он, как натянутая струна, извивался в его руках: от того, как Ёнджун дразнил его, оглаживая основание хвоста одной рукой и как другой сжимал в пальцах ягодицу сквозь ткань брючных шорт. Одежда мешалась, но в ней было интересней. У Ёнджуна до появления в его жизни Бомгю не было фетишей, а теперь одним огромным фетишем стал сам он. Такой утонченный и нуждающийся, что сводило скулы. — Пойдем на кровать? — шепнул он в чужое ухо больше с целью подразнить, чем действительно узнать. Бомгю ему закивал, немного отстранился и заглянул в глаза. В его взгляде — чистое наслаждение, смешанное с восхищением, и, он был уверен, у него самого глаза сейчас блестят не меньше, — Точно? — Перестань спрашивать или я уйду. Ненатуральная угроза на него не подействовала: в таком состоянии Бомгю не ушел бы дальше двери. Развернулся бы и сам повалил Ёнджуна на кровать, если бы он ничего не предпринял. — Такой красивый, — Ёнджун медленно поднимал его толстовку, медленно снимал, медленно водил ладонями по обнаженному телу и медленно тянул шорты вниз, обнажая чужое возбуждение. На Бомгю не было ни майки, ни нижнего белья. — Ты специально? — он не надеялся на ответ. Но Бомгю закивал: — Зато время не тратим, — и в его голосе смешались смущение наравне с дерзостью, так ему присущей. Он фыркнул и отвернул голову, слишком смущенный, чтобы смотреть Ёнджуну в глаза, — Думал, может хоть так до тебя дойдет. Как до него должно было дойти, если бы только Бомгю не решил просто снять при нем одежду, Ёнджун так и не понял, но сделал один вывод: Бомгю совершенно не умеет делать намеков. — Чего ты хочешь? — спрашивает он, думая, что в таком состоянии Бомгю сможет разве что промычать ему что-то в ответ, но в который раз поражается, когда тот вытягивается на простынях, закинув обнаженные ноги на его расставленные бедра, и слегка прогибается в спине, отчего вид на его тело открывается идеальный. — Трогай меня, — на выдохе просит он, — Целуй, — он проводит рукой по шее вниз, ведет от груди к животу и останавливается у члена, зажимая основание между указательным и средним пальцами, — Тут. Несмотря на смелые действия, он смущен — Ёнджун видит лихорадочный румянец на его щеках в слабом свете прикроватного бра и выглядывающей из окна луны, его отведенные в сторону глаза и слышит его дыхание-урчание. Кошачье. Поразительно-красивое. — И все? Ёнджуну бы замолчать и начать уже делать хоть что-то: ему самому невтерпеж, когда прямо перед ним извивается не умеющий лежать смирно Бомгю и напрямую, пересиливая себя, просит: коснись, поцелуй. Он опускается вниз, ведет губами по внутренней стороне бедра и неотрывно смотрит на чужую реакцию. Бомгю задыхается от одного лишь касания к коже, а когда поцелуи перемещаются к низу живота, а щекой он касается влажного члена, тот снова призывно-покорно вскидывается, кусает тыльную сторону ладони и смотрит в ответ. Почти плачет. Запускает руку в растрепанные ёнджуновы волосы и направляет ближе, чтобы почувствовать на члене его губы и, не сдержавшись, громко застонать. Уже наплевать, что друзья могут их услышать даже с первого этажа, и наплевать, что завтра они будут говорить. Сейчас Ёнджун заглатывает так глубоко, как может, а Бомгю не перестает извиваться и толкаться в его рот. Он хватается рукой за изголовье кровати, зажимает его лицо между своими бедрами и лихорадочно шепчет: — Я скоро, скоро уже… — как мантру. Пытается отстранить от себя за волосы, но Ёнджун позволяет ему кончить себе в рот. Кажется, сам он впервые готов кончить только из-за того, что кому-то отсосал. От одного вида Бомгю, такого потерянного и, кажется, все еще возбужденного. Он все еще не разжимает трясущихся бедер, держится за чужие волосы и не перестает кусать себя за тыльную сторону ладони, пока Ёнджун позволяет ему отдышаться и ведет по члену рукой. Ему нравится, как Бомгю продолжает трястись, как дрожит от возбуждения и низко постанывает — его голос будоражит сознание. — Откуда ты такой взялся? — срочно нужно отвлечься, и он говорит первое, что приходит в голову, на что Бомгю слабо посмеивается, все еще не глядя ему в глаза. — Не думаю, что будет уместно упомянуть моих родителей, — его смех вперемешку с тяжелым дыханием, его расслабившиеся, наконец, пальцы, выпустившие ёнджуновы волосы, и его снова раздвинутые ноги как сигнал, что можно продолжать — он отошел от оргазма. Для Ёнджуна любой его жест — как сигнал к действиям, и он подтягивается вверх, нависая над Бомгю. Ему нравится, с каким вожделением тот на него смотрит: в его блестящих глазах — целая вселенная, и вроде как-то неуместно приплетать к моменту клишированные сравнения, но Ёнджуну нравится в Бомгю все. Его несносный характер, его тело, его улыбка и его тянущиеся к нему руки, обхватывающие шею и притягивающие к себе. Новый поцелуй — тягуче-медленный, как мед, и чужие опухшие от поцелуев губы ощущаются иначе, чем в прошедшей страсти. Бомгю легонько кусает его за нижнюю губу, отстраняется и заглядывает в глаза как-то по особенному доверчиво. — Мой кот нашел себе хозяина, — шутит он, а у Ёнджуна от его слов что-то между стучащим в висках возбуждением и странным желанием сделать Бомгю своим. — Не говори так, иначе я не сдержусь, — не то предупреждает, не то просит, а Бомгю снова улыбается. — Хозяин? Ёнджун совсем забыл, каким своенравным и наглым он может быть. К утру, когда он просыпается от духоты и затекшей руки, он не сразу понимает, что произошло. Нос щекочут подергивающиеся во сне уши, а руку, обернутую вокруг талии под надетой ночью толстовкой, обвивает мягкий хвост. Бомгю сопит ему в ключицу и во сне слабо подергивается. Совсем как настоящий кот. Его не хочется будить. Каким бы довольным Ёнджун себя не чувствовал и как бы не был рад резким переменам, подольше побыть в тишине — блажь, которой рядом с Бомгю не дождешься, поэтому он аккуратно достает из-под его головы руку, выпутывает другое запястье из мягкой хватки хвоста и не может удержаться от того, чтобы почесать мягкое кошачье ухо. Бомгю дергается, но не просыпается. Выходя из комнаты, он ожидает осуждающих взглядов и упреков, но натыкается на сонных друзей, сидящих вокруг кухонного острова по разные стороны. Они все смотрят в телефоны и не сразу реагируют на его появление, а когда замечают его, то даже не меняются в лицах. — С добрым утром, — Субин зевает в середине фразы и тянется к кофейнику и кружке позади себя. — Как спалось? — в голосе Тэхёна — ни капли сарказма, будто вопрос искренний. — У меня все тело из-за этого кресла болит, — жалуется Кай и откладывает телефон в сторону. — Я тебе говорил перелечь к нам, ты сам не захотел. Они выглядят совершенно расслабленными и ни о чем плохом не думающими. Ёнджун вдруг понимает — они даже не знают. Вероятно, они так и уснули и не обратили никакого внимания на их уход. И то, что было дальше, даже не слышали из-за сериала и разницы в целый этаж. — Вы вертитесь во сне. Завидую вам, — он обращается к Ёнджуну, уже севшему рядом, — Вы на кровати спали. — Кто тебе мешал пойти в комнату Субина, если он на полу спал? Он заметно расслабляется. Из-за того, что между ними нет никакой неловкости и никто не пытается выпытать у него подробности их отсутствия или упрекнуть в том, какими шумными они были. Да и сама новость о том, что они с Бомгю переспали, показалась бы им странной — они были такими же друзьями, как Субин и Кай или Ёнджун и Тэхён. Внезапный секс двух друзей в компании пятерых парней не какая-то смешная шутка, над которой можно посмеяться за утренним кофе. — Мне было лень. Ёнджун треплет Кая по волосам и ловит себя на мысли, что думает о волосах Бомгю: более мягких и приятных наощупь. Не то чтобы новость неожиданная, но сама мысль о том, что он так легко проводит сравнение, ставит в ступор. Стоило его разбудить и привести с собой, чтобы сейчас, сидя в компании сонных друзей, не думать о том, как здорово было бы провести пальцами по пушистой копне и почесать за мягким ухом, чтобы услышать тихое мурчание. Утром он становится слишком сентиментальным. Кажется, что им об их ночи лучше не знать. К тому же, он даже не знает, как они отреагируют: удивятся, разозлятся, станут в чем-то винить или наоборот порадуются. Потому что как минимум Ёнджун о своих чувствах к Бомгю никому из них не говорил, а что насчет ушастого — он понятия не имеет. Он пишет Бомгю сообщение с просьбой не говорить никому, чтобы не ошарашить всех внезапной новостью, и скидывает дозвон. Идти и будить его самого чревато продолжением прошлой ночи, потому что от одной только мысли о том, каким Бомгю вчера был, у него приятно сводит низ живота. Бомгю спускается через пару минут после его звонка уже умытый и одетый, сходу падает на соседний единственный свободный стул и хрипло просит: — Кофе, срочно, — растягивая гласные. Ёнджун может только умилиться его сонному лицу и тому, как он причмокивает губами, прикрывая глаза и развалившись на мраморной столешнице. Губами опухшими и ярко красными. На загривке под воротом толстовки виднеется бордовый засос, а одно запястье, оголенное задравшимся рукавом, окольцовывают слабо проглядывающие синяки. Слишком очевидные, чтобы можно было подумать на что-то столь невинное, что могло произойти с Бомгю, ночующим в одной кровати с Ёнджуном. Ёнджун натягивает его рукав до самых пальцев и натягивает капюшон на прижатые к голове уши. Те шевелятся под плотной тканью, а Бомгю приоткрывает один глаз и слабо, до ужаса довольно улыбается. Ёнджун просто не может не улыбнуться ему в ответ. В голову внезапно приходит идея и он наклоняется ближе, сказав тихо, чтобы никто, кроме Бомгю, его не услышал: — Встречайся со мной. Это мое желание.