Моя Маленькая Конфетка

- Моя Маленькая Конфетка. Этот голос заставляет кровь в жилах застыть, после чего сердце пускается в пляс, грозя сломать рёбра изнутри. Внизу живота потянуло, руки судорожно тряслись, сжимая телефон, адреналин прилил везде, куда только мог прилить, вот только она так и не поняла, чем это вызвано: лютым ужасом, или… Карие глаза ошалело метнулись к часам на тумбочке: «3:26», суббота, глубокая ночь, но этот звонок и этот голос выбили все шансы мелатонина на то, чтобы дотянуть сладкую дрёму до утра. Трясущимися руками она зачесала растрёпанные голубые пряди со взмокшего от волнения лба, после чего нервно сглотнула и спустя пару секунд, грозя порвать ворот пижамы, выдохнула: - Я не ждала твоего звонка. – голос девушки дрожал от волнения. – А ты сейчас где? - А где я могу, по-твоему, быть, Мелкая? – тихий низкий бархатный мужской голос почти выдохнул в трубку, и чёрт подери, ей показалось, что это дыхание обожгло её шею, от чего мурашки побежали по всему телу. – Я дома… А тебя тут нет. До меня вообще слух дошёл, что ты последнее время дома почти не ночуешь. - Да, есть такое. – даже как-то виновато выдала девушка, усиленно складывая одеяло, сама не зная зачем. – Последнее время я довольно нервная, сам понимаешь: дом, работа, Лили, да и здоровье так себе. Решила немного развеяться. - Как Лили? - Лили хорошо! – почти в панике выдала девица, украдкой глядя в сторону стены, за которой спал пятилетний мальчик. – Вот, на секцию по футболу отправился! Он у нас активный, целеустремлённый… На тебя похож до одури. - Моя Маленькая Конфетка. Чёрт подери, эти слова убивают её кукуху к чертям. С одной стороны она хочет бросит в ужасе телефон в стену и позвонить ментам, но с другой, кажись трусы с пижамой таки придётся стирать. - Леви. - Да? – наивно поинтересовалась девица. - Почему ты не дома? - Я последнее время стала довольно нервная! Как я уже сказала, я хожу к психологу, и он мне посоветовал сменить обстановку. Мы уже несколько недель живём у Люси, и я… Это… - Зачем ты ходишь к психологу? - У меня были некоторые вопросы, касательно кое каких моментов, которые я хотела проработать. - Каких? - Ну там… Работа… Дети… И… Ещё… - Мы? – даже через трубку, чёрт подери, она увидела этот гаденький и даже немного грустный оскал. – Наши отношения? Вот честное слово, если до этой фразы у неё ещё был шанс заснуть, то теперь его просто не осталось. Всё её лицо перекосило так, словно она не знала, что ей надо делать. Она хотела улыбаться, плакать, ей было страшно, её сердце колотилось, но она потратила в общей сложности порядка полутора лет на психолога, и это дало свои плоды. - Да. – рвано выдохнула девица, силясь не рухнуть в обморок. – Меня очень волновали наши отношения, у меня был ряд нерешённых вопросов, которые я хотела обсудить с психологом. - Леви. - Да? Долго он не решался что-то сказать, как вдруг тяжело вздохнул и, чёрт подери, она услышала в этом голосе сдавленную боль: - Ты не хочешь меня больше видеть? - Нет! – девица буквально подорвалась на кровати, после чего ошалело начала метаться взглядом по комнате. – В смысле: «Да»! ... В смысле, я правда очень хочу тебя увидеть, просто… Я правда не ожидала, что ты мне позвонишь вот так. Это всё так неожиданно, я думала встретить тебя через месяц, даже отпуск подбила под это. Честно, это просто совпадение! – тут Леви слегка припустила голову, и словно рассудок начал проясняться. – А почему ты… Тебя по УДО выпустили? - Можно и так сказать. - Я правда не знала. - Теперь знаешь. - Что? – Леви не столько опешила со слов, сколько с этой интонации. – Я… - Моя Маленькая Конфетка. – тихо перебил голос. – Я скучал по тебе… Очень. - Я тоже. – казалось, она ненавидела себя за эти слова, пока на карих глазах наворачивались слёзы. – Я правда, очень скучала. - Приезжай. - Домой? - Сейчас. Одинокая слеза покатилась по щеке, после чего губы растянулись в немного болезненно, но по-детски счастливой улыбке: - Хорошо… Я сейчас приеду… Я не буду будить Лили, я заеду за ним завтра. - Я жду тебя, моя Маленькая Конфетка. Когда он повесил трубку, Леви показалось, что из неё вырвали чеку, и сейчас её просто разорвёт на части. Этого нельзя делать, вот вообще, сейчас надо лечь спать, разбудить Люси, посоветоваться, выпить чайку, но пришла в себя Леви, когда уже нашарила ключи и накинула куртку поверх пижамы. Она бы даже не вспомнила, как оказалась в коридоре, если бы резко не зажгли свет. - Леви? – в коридор вышла заспанная блондинка и ошалело посмотрела на подругу. – Ты куда собралась? - Мне надо отъехать. – ошалело выдала девушка, дрожащими пальцами открывая входную дверь. – Я ненадолго. - Леви, половина четвёртого утра! Куда ты поедешь!? - Я приеду утром! Мне правда надо… - Дай сюда ключи от машины. – приказным тоном перебила девушка, протягивая руку ладонью вверх. – Снимай куртку, ты никуда не поедешь. - Люси, ты не понимаешь! - Всё я понимаю! Я этот взгляд знаю очень хорошо, а потому отдай мне ключи от машины! - Люси, послушай! - Нет, это ты послушай! Это – не любовь, а – со-зависимые отношения! Вы два психа, вам обоим надо лечится, и вы оба принципиально это не делаете! Ты нашла своего «Пациента», а он – свою «Жертву», вы никогда не разорвёте этот круг! Тебя на себя плевать, так подумай хотя бы о Лили!!! А теперь отдай мне ключи и снимай куртку! Долго Леви смотрела на подругу стеклянными глазами, после чего отпустила ручку двери и начала медленно снимать верхнюю одежду. Надо признать, Люси стало легче, но ровно до того момента, когда Леви резко вскинула голову и с мольбой в глазах произнесла: - Прости меня. Надо признать, Люси только почуяла подвох, как вдруг подруга кинула куртку ей в лицо, от чего та замешкалась, и этого хватило, чтобы девушка буквально выскочила на улицу. Не разбирая дороги, в одной пижаме и ботинках, Леви кинулась к машине, и точно думала, что разобьёт это стекло, если дверь не откроется вот прям «ЩАС»! Руки дрожали, адреналин зашкаливал, голубая голова не соображала, но это было уже неважно. К тому моменту, когда Люси выскочила вслед за подругой, Леви уже со свистом шин сорвалась с места и ехала в известном только ей направлении. Сказать, что блондинка опешила, это промолчать, но стоило ей открыть рот… - Пусть едет. – усталый и заспанный мужской голос раздался со стороны входа, от чего Люси обернулась и увидела лишь тоскливо наблюдающего за удаляющейся машиной, молодого парня с розовыми волосами. - В смысле: «пусть едет»!? - В прямом. – уже более сурово выдал парень и посмотрел на жену с заметным раздражением. – Со своей стороны мы сделали всё, что могли. На цепь её не посадишь, ты пыталась, психолог не помог, тюрьма тоже, да и знаешь, что… Заебали они меня. Завтра отвезу им Лили и пусть делают, что хотят. - Но Нацу! - Нельзя помочь тем, кто не хочет помощи! Я так задрался с этих ваших бабских драм, что в один момент понял, что хочу всё оставить как есть. Начнёт бить и насиловать, тогда будем думать, а сейчас оставь их. Пошли спать, ночь на дворе. Так легко сказать и так сложно сделать, но Люси ничего не оставалось, кроме как согласиться с мужем и в отчаянии махнуть рукой. В конце концов, Нацу прав, на цепь её не посадишь… Она пыталась. А пока Люси пила снотворное, чтобы не думать о своей не самой умной подруге, Леви силилась не вырвать руль на поворотах. Голубую черепушку разрывало изнутри, в ней боролись с десяток противоречивых чувств, но за рулём было самое неадекватное. «Ничего плохого не случится»: повторяла про себя девица, пока всё тело дрожало от избытка эмоций. Она же прорабатывала этот разговор с психологом, общалась с людьми, которые попали в подобную ситуацию, и в целом ей казалось, она готова… Как же она ошибалась. Психолог. В своё время этот ублюдок лез к ней в каждую свободную щель, и если бы кто-то ей тогда сказал, что она сама к нему придёт, она бы лишь покрутила у виска. Зачем ей психолог? У неё же всё в порядке! Не бьёт, не пьёт, не гуляет, прекрасные отношения, полная гармония, а разница в возрасте, так это, двадцать первый век! Ну и что, что «десять лет» … А ему «двадцать», всё по согласию! До неё вообще стала допирать суть происходящего годам к четырнадцати, но это неважно. Почему-то сейчас в голову начали лезть сеансы психотерапии. Надо признать, первые визиты давались ей очень тяжело, не потому что, ей задавали наводящие и прямые вопросы, а потому, что чем дольше она ходила ко врачу, тем чётче вырисовывалась картинка и страшнее становилось от осознания. Такой просто и тупой вопрос, который выбил из Леви все мысли минуты на полторы. Она даже не знала, что может так встать в ступор, когда психолог спросила: «кто такой Гажил?». Этот вопрос вбили в голубую голову настоящим колом, потому что, прожив с этим человеком столько времени, она не могла вспомнить, когда она его увидела в первый раз. Именно тогда они с психологом и проработали этапы. Леви МакГарден была молодой женщиной двадцати шести лет, с высшим образованием, начинающей карьерой юриста, и имела, пусть и не баснословный, но вполне себе заработок, которым могла тянуть себя и любимого пятилетнего сынишку Лили… Но так было не всегда, да и чего греха таить, стало относительно недавно. Вообще, родилась она не в том месте, не в то время, и не в той семье. Родители пьющие, на аборт денег не было, а потому пришлось рожать. Наверное, ей не стоило появляется на свет в принципе, но так сложилось, что самый милый ангелочек родился в аду, и дабы это как-то компенсировать, вскоре жизнь свела её с самим «дьяволом». Четыре года. Это самое первое её осознанное воспоминание, полное ужаса, но уверенности, что всё будет хорошо. Она стояла босиком, заплаканная, в грязной одежде, прямо на кафеле кухни. В воздухе витает запах гари, какой-то вони и спирта. Она точно не помнила времени суток, но хорошо помнила блеск ножа и алых глаз, что свирепо смотрели на её отца. Папа забился в угол, его язык заплетался, он просил его успокоится, но тот лишь размахивал ножом и кричал, что прирежет папу к чертям собачьим. Страшно. Не от происходящего, а от осознания, что она на стороне вовсе не папы. Гажил. Она знает, что его зовут Гажил, ему четырнадцать лет, и он на десять лет её старше. У него короткие чёрные волосы и алые глаза, его одежда такая же пошарпанная и грязная, а ещё папа до смерти его боится, а потому, когда он приходит, папа особо не буянит. Папа не любит Гажила, а Гажил не любит папу, поэтому Гажил приходит домой, чтобы проверить Леви. Детская психика гибкая, она имеет свойство воспринимать мир таким, какой он есть, поэтому она не помнила момента, когда она впервые увидела Гажила. Ей казалось, что он всегда здесь был, да и до довольно внушительного возраста, она была уверена, что это – брат. Он приходил к ним в дом, когда хотел, а если папа запирал двери, то либо влезал через окно, либо выносил с ноги. Этот раз не стал исключением, правда вошёл он спокойно, под недовольные взгляды собутыльников. Что-то они не поделили и один из алкашей толи ударил Леви, толи что-то закричал, сложно сказать. Маленькая Конфетка. Любая. Обычно это были дешёвые краденные леденцы, но иногда Гажил приносил «рафаэлки» и «коровку». Где он её доставал и какими методами, детский мозг не вникал, радуясь очередной лакомке. Она бежала к нему со счастливыми воплями и просила конфетку, а он давал угощение и немного гаденько говорил, что она скоро сама как конфетка станет… Его Маленькая Конфетка. Так он её называл. Семь лет. На тот момент Гажилу было семнадцать, а Леви пошла в первый класс. Мама умерла, от чего, она уже не помнила, но оказавшись в другой социальной среде, дети начали задавать вопросы и это был первый раз, когда Леви осознала, что понятие не имеет, кто такой Гажил. Он вёл её за руку в сторону дома, под немного зашуганные взгляды прохожих, уж очень колоритно они смотрелись. Она была в белом сарафанчике и чёрных туфельках с розовым рюкзаком, а он был в рваных джинсах, гадах, косухе, лицо было усыпано пирсингом, волосы отросли до плеч, а взгляд алых глаз смотрел на всех, как на говно. В тот день она шла и пристально глядела в лицо брюнета, что-то анализируя у себя в голубой голове. - Гажил. – тихо позвала девочка. - Да, Конфетка. – безразлично ответил подросток. - А почему ты не живёшь с нами? - Ну, мы с твоим папой точно друг друга переубиваем. – усмехнулся парень и посмотрел на девочку. – Я напротив тебя живу, в соседней квартире. - А почему ты к нам приходишь? - Как «почему»!? – почти с возмущением выдал подросток, сел на корточки перед Леви, осторожно взял её за затылок и почти с умилением прошептал прямо в эти огромные карие глазки. – Ты же моя Маленькая Конфетка. На тот момент для неё это было совершенно нормальным объяснением, которое не вызывало никаких вопросов. Сложно даже подумать о том, сколько бы ещё времени это не вызывало никаких вопросов, если бы… Десять лет. Это не её квартира, тут не сильно чище, но в разы тише, потому что кроме неё и Гажила в доме больше никого нет. Что это было, подростковый бунт или чёрт знает что, но Леви смотрела в дверной проём довольно уверено. Гажилу на тот момент было уже двадцать, волосы отросли до поясницы, на столе были выложены ватки, бинты, запах спирта витал в кухне, но не тот, к которому она привыкла, а какой-то другой. Она не спрашивает, откуда у него столько ран, а в барсетке куча денег. Она вообще заметила, что чем старше становится, тем больше вопросов у неё появляется, но она всё меньше и меньше их задаёт. Однако, этот вопрос она не могла не задать. - Гажил. - Мелкая, я немного занят. – перетягивая руку бинтом, устало выдохнул брюнет. – Ты что-то хотела? - Я сегодня шла в школу… Дядю Вакабу убили. - О как! – наигранно удивился парень. – Район неспокойный, кого хочешь встретить можно. Я вон тоже пару тройку придурков по дороге встретил. «Поцарапали», сволочи. - Гажил. - Леви, я очень устал. Если ты… - Зачем ты его убил? – со свойственной только ребёнку виноватой интонацией, выдала девочка, украдкой отведя глаза в сторону. Повисла тишина, парень медленно развернулся к девочке, с пару секунд таращился, наскоро перебинтовал руку, подошёл вплотную, присел на корточки и даже с каким-то укором посмотрел в это «провинившееся личико». - С чего ты взяла, что его убил я? - Я тебе ябедничала. - И что? - Там лежал нож, Гажил… Твой нож. Гажил ничего не ответил, а лишь с пару секунд не мигая глядел в огромные карие глаза, после чего по лицу медленно расползлась слабенькая, но от этого, не менее гадкая ухмылка. Осторожно приподняв перебинтованные руки, парень взял ребёнка за голову, притянул к себе вплотную и выдохнул буквально в лицо: - Ты кому-нибудь об этом говорила? - Нет! – в панике затараторила Леви. – Я никому не скажу! Обещаю! - Молодец. – шепнул мужчина и поцеловал девочку в щёчку. – Моя Маленькая Конфетка. - Гажил. - Что? - Зачем ты его убил? - Потому что он был плохим… Он обижал мою Маленькую Конфетку. - Это потому, что я тебе наябедничала? - Поверь, я бы узнал. – и столько любви было в этих алых глазах, пока большой палец осторожно прогладил кругленькую скулу. – Этот кретин отважился тронуть мою девочку, а потому мне не интересно, какие выводы он сделает… Их сделал я. - Гажил, но ты же… - Ты – моя Маленькая Конфетка. – перебил парень, разжёвывая эти слова едва ли не по слогам. – Моя и больше ничья… Никому тебя не отдам. - Я просто хо… Но не успела девочка договорить, как брюнет резко подался вперёд и намертво впился в губы. Сказать по правде, она опешила, вообще не понимая, что происходит. Это был не простой лёгкий поцелуй, как отца, что целует дочку на ночь, но описать она его тогда не могла. Единственное, что мелькнуло в голубой голове, так это тревога, потому что ей реально показалось, что Гажил хочет её укусить. Всё закончилось так же быстро и непонятно, как и началось. Резко отстранившись от девочки, парень сгрёб её в охапку и крепко прижал к груди. Леви слышала, как бешено бьётся его сердце, хотя визуально он был спокоен. Он упорно таращился куда-то в пустоту с пару секунд, после чего уткнулся носом в эту голубую макушку, шумно затянул воздух через нос, тяжело вздохнул и даже с какой-то болью в голосе выдал: - Эх, скорее бы ты выросла. - Гажил. – тихо шепнула девочка. - Что? - Мне страшно. Надо признать, она услышала, как сердечко пропустило удар, но после биться стало ровно и размеренно. Осторожно отстранившись от девочки, парень глянул в эти немного виноватые и слегка напуганные глазки, после чего сам как-то виновато улыбнулся. - И чего же ты боишься? Меня? - Немножко. - Тебе нечего бояться. – мозолистая ладонь зачесала голубые пряди назад, после чего брюнет поцеловал этот немного взмокший лобик. – Я ничего тебе не сделаю, моя Маленькая Конфетка… Ничего такого, чего ты не захочешь. Ей было десять, но почему-то эти слова её не успокоили. Даже не столько сам контекст, сколько тембр его голоса показался Леви очень странным. Не сказать, что это прозвучало как угроза, но что-то внутри подсказывало, что эти слова имеют другой смысл. Этот странный инцидент забылся довольно быстро, особенно на фоне смерти соседа, но больше Леви предпочитала не жаловаться Гажилу. Да, Вакаба был запойным пьяницей, который частенько приходил в гости к отцу, а учитывая, что баба у этого отморозка последний раз была лет пять назад, ухватить дочь своего собутыльника за задницу показалось забавной идеей, не смотря на четвёртый класс. Случись такое один раз, она бы и слова не сказала, но гость зачастил, отцу было плевать, а страшно стало до жути. Семнадцать проникающих, печень в труху, живот вспорот, кишки по всей улице, кровища, а Леви упорно делала вид, что не узнала самодельный нож. Таких в этом районе дохренища, у каждого второго нарика «перо из говна и палок», но эту обмотку она узнала. Убийцу не нашли, да и не особо искали. Не редкость подобное в этих краях, однако кутить народ стал потише. Нервные нынче собутыльники, тут лучше лишний раз не шуметь. Жизнь в целом пошла своим чередом. Леви ходила в школу, Гажил приходил в гости и выбивал дурь из отца, отец мирился со своей участью, а вот в одиннадцать лет его не стало. Папа умер от цирроза печени, когда она пошла в среднюю школу, а поскольку других родственников у неё не было, она отправилась в детдом. На вопрос: «почему Гажил не может её забрать?», несчастные психолог и директор нервно переглянулись и, на всякий пожарный, позвонили в полицию. Именно тогда она и задумалась о своей будущей профессии юриста, пытаясь найти ответ, почему сомнительным маргиналам, с десятком задержаний, и проживающих в нереально страшных районах города, не дают опекунство над маленькими девочками. Она найдёт ответ на свой вопрос, но это будет чуть позже. Вообще, в детдоме было неплохо, намного лучше, чем в её прошлой квартире, а учитывая, какие у неё были «связи», местная шпана стремилась «закорешить» с весьма перспективной «подружкой». Гажил приходил в детдом постоянно, приносил конфеты, забирал Леви и увозил на выходные. Если администрация запрещала, он делал это несогласованно, а полиция только разводила руками. «Нет состава преступления». Ушла сама, знает парня давно, следов побоев и насилия нет, да и чего греха таить, одета она была получше многих в этом заведении. Пошипели, порычали, да и бросили… Аж на три года. Четырнадцать лет. Она сидела в кабинете психолога, одетая в оранжевый сарафан, на ногах были белые колготки и чёрные туфельки. Короткие голубые пряди были завязаны в два хвостика, а сама девица заметно нервничала. Последнее время её часто вызывают к психологу, а самое страшное – она знала, почему. Доктор Бэлно уже извелась, чётко чуя «запах керосина» и осознавая всю ситуацию. Наверное, она была единственным человеком, который не забил болт на происходящее, но, если бы эта блондинка забила, Леви было бы заметно проще. - Леви. – тяжело вздохнула врач. – Ты знаешь, зачем я тебя вызвала? - Доктор Бэлно, вы вызываете меня только по одной причине. – надо признать, в этом голосе звучала обида. – Я вам ничего нового не скажу. Ну вот нечего мне сказать! Да, я дружу с Гажилом, езжу к нему на выходные, мы общались ещё при моих родителях, ну сложилось так. Да, он меня на десять лет старше, ему двадцать четыре, а мне – четырнадцать, и что!? Вы отвели меня к гинекологу, я туда пошла, проверилась, и искренне надеюсь, что вам полегчало, когда вы получили долгожданный документ! Что вы от меня хотите!? Бэлно смерила подростка немного болезненным взглядом, и едва заметно сжала челюсть. За годы работы детским психологом в детдоме доктор Бэлно повидала столько дичи, что казалось, её не удивишь, но потом на её пороге оказалась Леви МакГарден. Когда дело касается «Растления Несовершеннолетних», тут, как говориться: «не пойман – не вор». Наговорить можно любой херни, тут нужны конкретные факты: видео или звукозапись, следы физического насилия, анализ ДНК, ещё чёрт знает что, и если «Жертва» сама при этом не сможет дать показания, то дело имеет все шансы на провал. Именно с такими работала Бэлно всю жизнь: с жертвами насилия… А вот МакГарден была с точностью до, наоборот. Психика имеет очень надёжный, но страшный механизм защиты: абстрагирование. Она возводит блок против того, что приносит ей боль, а потому жертвы абьюза пытаются забыть всё плохое, что у них было и не идут на контакт с психологом. Обычно пробить этот панцирь занимает до нескольких месяцев, но куда страшнее, если подобная связь построена не на «страхе и насилии». На Леви не было ни одной царапины или синяка. Она была одета с иголочки, бежала со всех ног к брюнету маргинальной наружности, вешалась на шею, садилась в машину и уезжала в пятницу вечером, чтобы вечером воскресения вернуться счастливой и совершенно невредимой. Даже полиция уже махнула рукой, не видя в упор состав преступления, и только Бэлно видела, как с этой голубой головушки уже летят искры горящей кукухи. МакГарден по природе была миниатюрной девочкой, но психолог не знала, спасает этот факт её рассудок, или только усугубляет положение. Леви одевалась в одежду, которую обычно носят первоклашки или начальная школа. Сарафанчики, балетки, чулочки, милые рюшечки, всё это часто можно встретить в подростковой дури, но это всегда идёт в контексте чего-то дерзкого. Леви же действительно выглядела на одиннадцать, но апогеем стало то, что воспитательницы застукали её за тем, что она утягивала себе грудь и провоцировала рвоту. Только угрозы о том, что ей запретят покидать детдом и видеться с гостями, заставили Леви оставить это дело, и именно тогда Бэлно и поняла, насколько ситуация критическая. Страх. Подобный страх она видела в глазах «жертв домашнего насилия», но этот был другой, он пришёл не «снаружи», а «изнутри». Из разговоров с Леви за три года Бэлно составила почти полный психологический портрет Гажила, и в том, что у него специфические предпочтения в женщинах категории «6+», почти сразу стало понятным, но надо отдать должное, методы его воспитания идут через пряник без кнута. Леви всегда боялась Гажила, потому что знала, на что он способен. Она знала, что он опасен, она знала, что он может убить человека просто так, потому что руками трогает то, что не надо, и именно такой человек был ей жизненно необходим в среде, в которой она обитала до того, как попала в детдом. Попойки, драки, сомнительные личности, никакой защиты, а потому «конец света» наступал почти сразу и со стопроцентной вероятностью, стоило Гажилу ступить за порог квартиры. Это не любовь, это – со-зависимые отношения. Я всё сделаю, я исправлюсь, я приспособлюсь, я буду жить с педофилом-абьюзером, мне плевать, только не уходи дальше пяти метров. С Гажилом ситуация отнюдь не лучше, если не в сто раз хуже. Помимо кучи проблем с законом, криминалом и головой, у него есть ещё и потребности, как физические, так и психологические, и пока что, это – единственное, что не давало Бэлно спиться окончательно. Если бы он хотел себе просто «Лольку на правах Секс-Игрушки», тело Леви не нашли бы, а это наталкивает на мысль, что может где-то эта любовь и мелькает, правда в очень извращённом виде. Он действительно её любит, а вот «за что?», сказать сложно, а потому Леви пытается всё оставить, как есть. «Всё работает – не трогай, даже не смотри!»: именно этим принципом оперирует МакГарден, вот только против природы не попрёшь. Есть потребности: физические и психологические. Сейчас ей четырнадцать, что она может ему дать, кроме срока по статье: «Растление Несовершеннолетних»? С подачи Гажила, или нет, но законно удовлетворить физические потребности она не может, хотя бы до наступления её шестнадцати лет, а потому приходиться ставить ставку на психологические. Он любит «маленьких девочек»: слабеньких, щупленьких, беззащитных. Такой она была в детстве, «Жертвой», и полностью перекрывала пласт с лихвой, но время идёт, месячные уже два года, в холке аж метр пятьдесят пять, бёдра круглые, грудь растёт, а психика вспоминает, что, как по-другому «Цербера» удержать, она не знает. Срабатывает самый, что ни на есть «бабский страх»: увидит морщины и седину – уйдёт к молодухе, а я тут останусь. Вот только, если обычно об этом девушки начинают париться ближе к тридцати пяти, то Леви на полном серьёзе боится «Вырасти». Она носит одежду под стиль третьего класса, а порой, если не влезает в майку размера ХХS, начинает мучать себя диетами и утягивать грудь. Усугубляется всё и тем, что она по комплекции очень миниатюрная, а это лишь в дополнение даёт Леви надежду, что осталось совсем чуть-чуть. Но даже не это воистину сносит ширму, только уже Бэлно. Доктор была вынуждена признать, что Гажил Леви ни к чему не принуждает, а весь этот психоз идёт изнутри самой девочки. Самый лучший хомут – это его отсутствие. Он не делает ничего, чего она не хочет, но может не сделать то, чего она хочет. Терпение – самое страшное качество хищника. У него были годы, чтобы выстроить все рычаги давления, и достаточно чистый материал, чтобы слепить из него то, что ему было нужно. Единственное, что реально спасает Леви, это то, что он заинтересован в её благополучии, вопрос только… Для чего? - Ты собираешься на выходные к Гажилу, верно? – Бэлно попыталась завязать максимально непринуждённый диалог. – А какие у вас планы? - Каждый раз по-разному. – довольно сдержанно выдала девица. – Редко планируем что-то заранее. А что? - Я надеюсь, он тебя покормит… Мне говорят, ты опять «худеешь». - Да, я хочу влезть в новую юбку. - Можно купить размер побольше. - Там фасон… - Леви. – довольно грубо перебила доктор Бэлно и очень недобро посмотрела на девочку. – Я так понимаю, что мы с тобой не договоримся… Хорошо. - Что, «хорошо»? - Я прибегну к совсем крайним мерам. - Это к каким? – почти с издёвкой выдала девица. - Я позвоню в полицию. - И что вы им скажите? - Ничего, Леви. – Бэлно не разделяла настроение девицы. – Я ничего им не скажу… Я достану контакты. - Какие контакты? – а вот тут голос подростка дрогнул. – Вы сейчас вообще… - Ты хочешь, чтобы я засунула голову в пасть льва… Хорошо. Но твоя там же окажется. – Бэлно подалась вперёд и исподлобья глянула на вмиг растерявшую всю прыть девицу. – Если ты не перестанешь маяться этой дурью, утягивать грудь и голодать… Леви, я не шучу, я пойду на крайность. Я найду способ связаться с Гажилом и спросить, что ты делаешь, а ещё, почему он тебе это позволяет. И, если, не дай боже, вскроется, что он в курсе твоего «селфхарма», я свяжусь с соответствующими органами, и добьюсь запрета на приближение. - Вы не имеете права. – тихо, но почти в панике выдала девочка. – Это не в вашей компетенции. - Я – врач психолог, который курирует твоё состояние. Ты – несовершеннолетняя сирота, находящаяся под опекой этого учреждения. А про репутацию Гажила давай вообще не будем заикаться. - Нет состава преступления. – механически ответила подросток. - Нет никакого преступления, есть негативная динамика твоего психического и физического состояния, а ещё есть основания полагать, что к этому причастен Гажил. Этого более чем достаточно, чтобы изолировать тебя от его влияния, и твоего мнения здесь спрашивать не будут. - Вы не поступите так. - ТЫ так не поступишь с Гажилом, а не Я. – тут Бэлно как-то отрешённо посмотрела по сторонам, а после вновь на Леви и заговорила в пол голоса. – Ты можешь врать себе сколько угодно, Леви, и своей же лжи поверить. Твои отношения с Гажилом основаны не на любви, а на обоюдной зависимости, серьёзных психических проблемах и отклонениях с обеих сторон, и в принципе, граничат с уголовной ответственностью. Здесь даже термин «абьюз» подойти не может, потому что «жертвы» две, а насильник – целый мир. Ещё ни одна утяжка не спасла хоть одни отношения, а угробила столько здоровых девиц, что волосы шевелиться начинают, а потому, если ты не перестанешь это делать – я приму меры. Ты меня поняла? Долго Леви не решалась ответить, но после продолжительной паузы таки опустила голову и сдавленно выдохнула: - Да. - Вот и славно. В понедельник жду. Она лишь кивнула, молча встала и вышла из кабинета. В этой одежде она выглядела глупо, но все боялись смеяться. В её сторону вообще боялись что-то лишнее ляпнуть, а потому нахваливали дебильный наряд. Она и сама была в курсе, что это отстой, но перебороть себя не могла. Надо признать, настроение было ужасным, но стоило увидеть знакомый байк, как карие глаза засияли, улыбка растянулась по счастливому лицу, а сама девица, забыв про всё на свете, кинулась в объятья любимого маргинала. Подумаешь десять лет разница! По статье дают восемь. Честно, она не помнила, как провели день, но вот вечер надолго остался в памяти. Она готовила блинчики, пока он курил рядом, выдувая дым в вытяжку. День выдался насыщенный, они оба устали, но всё же Леви не могла выкинуть сегодняшний разговор с психологом. Дома она ходила в безразмерной одежде, зачастую стыренной у Гажила. В ней было удобно, но сегодня она за всё цеплялась, бесконечно мешала, и в один момент в голубой голове мелькнула странная мысль. Отложив сковородку, она подвязала майку под грудь, как вдруг услышала немного сдавленный вздох, а брюнет как-то неоднозначно отвёл глаза. Сказать по правде, Леви растерялась, после чего виновато посмотрела на парня: - Тебе не нравится? - Нет. Эти слова реально задели Леви, но стоило ей взяться за узел, дабы опустить майку, как руку резко перехватили. Она опешила с такой реакции, а после мозолистые пальцы скользнули по рёбрам, и буквально в тот же миг из глотки брюнета раздался сдавленный рык: - Ты зачем это делаешь? - Что именно? - Голодовки свои. Сказать, что у Леви душа в пятки упала – это промолчать. Она медленно отвела лицо в сторону и тихо выдала: - Тебе Бэлно звонила? - Я задал вопрос и жду на него конкретный ответ. - Я просто… - Леви начала в панике пытаться опустить майку, но Гажил держал руку крепко. – Мне казалось… Это сложно объяснить… Я… - Прекрати маяться этой дурью. - Хорошо. – как в армии отрапортовала девица. – Больше не буду. - Вот и славно. – Гажил отпустил руку девицы и глубоко затянул сигарету. – Ешь блины, пока не остыли. Повисла тишина, Леви таки опустила майку и уставилась на Гажила. Смотрела она на него минуты две, после чего тот таки смирился со своей участью и посмотрел девице в глаза: - Что? - Гажил… А ты меня любишь? Он молчал с пару секунд, после чего затушил почти целую сигарету, подошёл к ней вплотную, довольно грубо взял ту за затылок и притянул к себе, буквально выдыхая в лицо: - Ты зачем спрашиваешь? - Ну… - честно, ей было очень страшно, но вовсе не от действий. Она боялась услышать не тот ответ. – Просто… Как бы… Мне четырнадцать. - И что? - Ну, это, типа статья… Там… Растление Несовершеннолетних. Гажил молчал секунд двадцать, слегка задумчиво глядя в это немного напуганное виноватое личико, после чего гаденько оскалился, отпустил затылок, погладил слегка покрасневшую щёчку, после чего рьяно впился в губы, сгребая девицу в охапку. Целовал он её явно грозя сожрать половину головы, а ей было плевать. Она вцепилась в чёрные патлы, силясь игнорировать металлический привкус во рту. - Ох, Мелкая. – рвано выдохнул парень, силясь сделать вдох. – Моя Маленькая Конфетка. Четырнадцать исполнилось полтора месяца назад, а уже таких слов нахваталась чёрт знает где. Пошли спать, ты устала, хуйню всякую нести начинаешь. - Я просто. – тихо шепнула Леви, силясь поймать каждый вдох. – Говорила сегодня… С психологом. - Я тоже с ней сегодня говорил. - И что она сказала? - Что ты – дура, четырнадцать лет – ума нет. Ещё раз устроишь свои «Голодные Игры», постелю раскладушку. Поняла меня? - Поняла. - Заебись. А теперь спать. Раскладушка – это серьёзный аргумент и угроза, с этим шутить уже нельзя, а потому, лёжа на тёплой груди, она ещё долго таращилась в стену и думала. Гажил заснул быстро, а вот ей не спалось, хотя обычно рядом с ним она вырубается почти на раз. Почему-то в голову начали лезть странные мысли. Она пыталась вспомнить, когда они начали спать вместе, но ничего, кроме того раза, когда он впервые поцеловал её в десять лет, в голову не шло. Да, за всю её сознательную жизнь, это была единственная его осечка и опрометчивое решение, которое он сделал, не подумав и на эмоциях. Сокращая дистанцию едва ли не по микронам, без резких движений и сомнительных действий, он завязывал на её шее «хомут, которого нет». Медленно, выдавая всё за естественный ход событий, психика послушно выстраивала прочные эмоциональные связи, основанные на страхе ко всему вокруг. Без него всё плохо, а с ним всегда хорошо, она никому не верит, у неё есть только он и больше никого. Сначала она бежала к нему на ручки и клянчила конфеты, потом плавно перешла на колени, потом конфета брала уже без фантика, прямо с пальцев, а когда рефлекс был выработан, он научил её «делиться». Раскусывая конфетку пополам, она охотно дожидалась, пока он отдаст ей её половинку. Потом конфетку надо было раскусить самой и поделиться, и так по очереди, пока не появились новые правила. Конфетку надо было раскусить, пока она была в его зубах… А потом уже и конфетка не нужна была. С раскладушкой было так же. Сначала она боялась темноты и мёрзли ноги, потом просто мёрзла, потом «просто», потом привыкла, а потом раскладушка стала формой наказания. Большой, тёплый, все монстры под кроватью стали какими-то незначительными, а ещё он её очень и очень любит, а потому не обидит. Он её действительно не обижал, не запугивал, не совращал и не домогался… Он умело и терпеливо перегнул её извилины так, что она делала это сама. А что поделать? Для него это статья, а так – типа не при делах. Шестнадцать лет. Бэлно просто швырнула папку и отпросилась с работы, написав заявление на отпуск. Она умывает руки и больше не лезет в это дело, да и вообще оставляет любые попытки хоть как-то повлиять на ситуацию. От неё и так мало чего зависело, а теперь и вовсе «не статья». Так или иначе, она добилась, что Леви набрала в весе, перестала изводить себя голодовкой, да и одеваться стала по возрасту, однако явный стиль «Лолиты» в ней остался. Скорее всего, это уже не изменится, но во всяком случае, это не так фатально для психики и здоровья. Было бы странно, если бы Леви не удрала в свой шестнадцатый день рождения в неизвестном направлении, с воплем «вернусь через неделю!!!». И пусть все знали, куда она побежала, но сказать уже ничего не могли. Уже не статья, уже не посадят. Если достаточно долго изводить кого-то и дразнить, психика начинает ломаться, но гораздо интереснее, если постепенно увеличивать дозировку. Вот тогда рождаются наркоманы. Чуть-чуть подвести, чуть ближе, ещё чуть-чуть, и сорваться в последний момент. С каждым разом она подходила к нему всё ближе, и вот, когда она уже была согласна на всё, он ей ласково шептал на ушко «низя». Если провернуть этот фокус пару раз, можно испортить любые отношения, но Гажил обладал самым страшным качеством хищника – Терпением. Абьюза в их отношениях не было, он хвалил её за послушание, за то, что она хорошая девочка, его Маленькая Конфетка, а потому, к своему шестнадцатилетию она была согласна на всё… Совсем на всё. Установка в голове дала слабину лишь раз, когда боль стала настолько нестерпимой, что ей показалось, она сейчас потеряет сознание, да и чего греха таить, в ту ночь она узнала Гажила с другой стороны. Её запястья были сжаты до хруста и синяков, по щекам текли слёзы, а голос уже слегка осип. Наверное, ей стоило сказать, чтобы он остановился, но голос пропал, и дело было не сорванной в крике глотке. Вцепившись зубами в эту хрупкую шею, он силился не вырвать сонную артерию, и это – единственная «поблажка на девственность», которую она дождалась. Ловко поставив уже в край замученную девицу на колени, прижав взмокшую от напряжения голубую голову к подушке, он брал её, как сорвавшейся с цепи кобель. Кровь, сперма, смазка стекали по ногам, но, вместо того чтобы что-то сказать, Леви вцепилась зубами в подушку, уповая на то, всё это очень скоро закончится… Наивная. Надо признать, это – одно из самых страшных воспоминаний, однако именно это способствовало положительной динамике психики Леви. Она испугалась. Испугалась так сильно, что кокон иллюзий начал сыпаться. В «любимом защитнике» она увидела прямую угрозу, опасность и боль, и, скорее всего, она бы разорвала эти отношения с помощью Бэлно, если бы… - Прости меня. – тихий шёпот раздался у самого уха, обжигая искусанную шею. – Я не хотел делать тебе больно… Не хотел тебя пугать. Прости меня. Он говорил это искренне, крепко прижимая к себе замученное тельце со спины, а Леви лишь заплаканными глазами таращилась в комнату. Она прожила в этой комнате дольше, чем в собственной квартире, но сейчас ей всё здесь казалось чужим и почему-то хотелось вернуться в детдом, чего она в упор не делала. Что-то держало её тут, и это были не массивные лапы, что сомкнулись на хрупком тельце. Это было что-то в голове. - Хочешь я уйду? – одними губами шепнул брюнет. - Нет! – почти в панике вскрикнула осипшим голосом девчонка и резко повернулась к мужчине. – Я не хочу. - Ты боишься меня. - Не боюсь. – превозмогая боль и синие запястья, хрупкие ручки обвили шею и прижали к себе. Ей было очень больно двигаться, но держала она крепко. – Я испугалась. Мне надо просто… Привыкнуть. Самый крепкий хомут – которого нет. Не сказать, что Гажил играл на страхе Леви остаться наедине с целым миром, но он существенно помогал её удержать. Она стерпит всё, что угодно, и даже, когда казалось, рассудок уже кричал, что пора бежать, она не может его отпустить… Просто не может. Следующий раз не заставил себя ждать, а за ним третий, четвёртый. С каждым разом становилось легче, вот только Леви не могла понять, так должно быть, или она просто привыкла к боли? Так или иначе «уже не статья», именно так она и сказала Бэлно. Восемнадцать лет. Почему-то она так и не смогла вспомнить, что было прошлым вечером. Это воспоминание одно из самых ярких, с невероятно размытыми границами. Она не может вспомнить, что было до, и после, но очень хорошо помнит, что было в тот самый момент. Она стояла перед зеркалом, в руках была ярко красная помада, она смотрела в своё отражение с каким-то неподдельным ужасом, пока всё тело колотило. Макияж размазан по всему лицу, яркий шёлковый халат с причудливыми бабочками соскользнул с обнажённых плеч, на голубой голове настоящее воронье гнездо, а «крыша» послала нахер с криком: «Ты меня не слушаешь! Я от тебя уезжаю!». Да. Почему-то именно в этот момент она поняла, насколько же выжата её психика, и насколько же фатально её положение. Она так долго игнорировала проблемы, что что они стали неотъемлемой частью её жизни, без которых она уже не знала своего существования. Наверное, это был первый раз, когда она реально осознанно поняла, что Бэлно была права на все сто, и ей действительно нужна помощь психолога, а может и психиатра. Месяц назад ей исполнилось восемнадцать, и Леви, собрав свою кружку и носки, с воплем «Свобода!!!», в течении двух часов уже рьяно тянула ручки к ремню брюк своего любимого, дабы «отпраздновать» сие событие. Больше не надо было перед кем-то отчитываться, посещать психолога, и только спустя месяц Леви поняла, что без Бэлно её кукухе стало совсем плохо. Когда ты живёшь на два дома, очень легко выкинуть из головы какие-то плохие моменты, полностью перекрыв их хорошими событиями и приятными впечатлениями. Когда же ты живёшь только в одном месте, скрыть изъяны становится сложно, остаётся только принять, и от этого кукуха Леви решила съехать с этой квартиры. Пару дней назад Гажил ввалился в квартиру с парой огнестрелов, а Леви заботливо перевязывала раны. По понятным причинам, скорую она не вызвала, хотя позвонить врачу ей захотелось, только уже своему. Не сказать, что это происходило часто, но периодически, раз-два в неделю, в дом приходили люди, от которых Леви пряталась ванной или комнате, потому что выходить на улицу ей было нельзя. Её психика продержалась месяц, а после с треском раскололось и до неё дошёл весь ужас бытия. «Она вернулась на родительскую квартиру»: эта мысль сверлила её днём и ночью. Весь ужас, детский страх, всё это всплыло в сознании, но хуже всего было осознавать, что Гажил не был её «Защитником» … Он был эпицентром происходящего. Работы у него не было, но денег было больше, чем нужно. В детстве игнорировать этот факт было легко, а сейчас она осознавала всю суть происходящего. Настолько хорошо осознавала, что ей захотелось выйти в окно, потому что это было проще, чем жить с этим «осознанием». Она состоит в отношениях… С четырёх лет. Это никогда не были отношения «Брата и Сестры», «Отца и Дочери», это с самого начала были отношения между «Мужчиной и Женщиной», ровно столько, сколько можно было допустить, очень медленно и осторожно сокращая дистанцию. В них никогда не было «Храброго Рыцаря и Принцессы», только «Маньяк-Педофил и его Жертва». Произойди такое в нормальном районе, его бы уже прирезали на зоне, но это произошло в очень неблагополучном гадюшнике, где всем было насрать. Повезло ей только один раз, когда Гажил решил дождаться, пока ей исполнится шестнадцать, и спасал он только свою шкуру… Во всяком случае на первых парах. Его любовь к ней, такая же больная, как и её к нему. Он – Маньяк, который нашёл беспризорную игрушку и решил оставить себе, а после просто привязался и привык, но никаких «отцовских чувств» это не вызвало, и прирезанный Вакаба тому доказательство. Он убил его не из страха за Леви, а из принципа «Она моя, убрал руки!». У него с самого начала не было никаких моральных планов на Леви, они появились по мере взросления обоих, и только усугубили ситуацию. Если до этого Леви представляла из себя только модель для «приватного домашнего детского порно», то с возрастом статус «Вещь» достиг невообразимых масштабов. Он в принципе не воспринимал её, как что-то, что не принадлежит ему, и только два раза он почувствовал, что перегнул палку: когда поцеловал её в десять, и когда они впервые занялись сексом. Он мог просто взять её быстро и силой, и вовсе не девичьи слёзы его останавливали. Ему бы в жизни не выдали право опекунства, а если бы она явилась в детдом в синяках, менты приехали бы через пять минут и скрутили его по полной. Они дышали ему в затылок, а потому он выбрал другую стратегию: «добровольного плена», да так увлёкся, что выстроил очень прочную связь ещё и для себя, тем самым угодив в собственный капкан. Это не любовь, это – со-зависимые отношения, и всё бы ничего, если бы в кипе с ними не шли бесконечные разборки бандитов, огнестрел, криминал и «перспектива на спокойную семейную жизнь». О какой семье может идти речь, когда ты – Жертва Маньяка, с которым живёшь с четырёх лет, и который приносит в дом деньги, заляпанные кровью? Там перспектива только на бюджетное место в психиатрической лечебнице за счёт государства, причём «тур для всех семьи». Почему? Почему именно сейчас, стоя с помадой в руках и глядя в своё размалёванное отражение, она об этом задумалась? Почему? Почему она всё пыталась решить «помадой»? В четырнадцать лет она пыталась запихать себя в одежду первоклашки, в шестнадцать – косила под «Лольку», и даже сейчас, когда Гажил пришёл с очередным ножевым ранением, она заботливо перетянула рану, налила супчик, надела красивый халатик и бросилась успокаивать любимого после «тяжёлого трудового дня». Он никогда не заставлял её так одеваться, не требовал от неё какого-то подчинения или соответствия стандартам… Но ему нравилось. Ему нравилось, когда она так делала, и Леви за это цеплялась. Ей казалось, что пока зверь сыт и доволен – всё хорошо, а потому она пыталась сделать что-то со своей стороны. Она всё время пыталась себя изменить, в надежде, что всё вокруг тоже изменится. Она не могла решить непосильную проблему, а потому пыталась «закрасить её помадой и запихнуть в милую юбочку». Но сейчас… Помада выпала из рук, слёзы потекли из глаз, а губы задрожали. У неё больше нет сил себя обманывать. Она не хочет тут находиться, не хочет прятаться в ванной два раза в неделю от отпетых отморозков, не хочет перевязывать раны и зашивать огнестрелы… Но для этого надо уйти от своего «Маньяка». Он её отпустит, она не сомневалась. Ему никогда не надо было её держать. Она привязана к нему «хомутом, которого нет». Она не выберется из этого болота, во всяком случае пока. - Леви? Голос со спины заставил девушку вздрогнуть и в ужасе посмотреть на немного растерянного мужчину в дверях. Он смотрел на неё не без опаски, украдкой придерживая бинт на пояснице, и только сейчас девица поняла, как она вообще выглядит. Размалёванная, заплаканная, с глазами полных ужаса, она ошалело металась по комнате и жалась к раковине. - Что случилось? – тихо поинтересовался парень, осторожно сделав шаг в сторону девицы. – Почему ты плачешь? И словно в этот момент голову перекрыло, все сделанные выводы куда-то улетучились, а сама девица резко развернулась и кинулась в объятья брюнета. Ему было неприятно, рана саднила, когда Леви обхватила его торс, и всё же упираться он не стал. - Конфетка, ну что случилось? – парень осторожно поцеловал девицу в макушку. – Ты чего? - Давай уедем. – шепнула Леви. - Чего? – опешил парень и слегка отстранился. – Куда? - Отсюда. – она уже рыдала не скрываясь. – Я не хочу тут находиться. Я хочу уехать, в другой город, куда угодно. Нас тут никто не любит. - Нас и там не будут любить. - Гажил. – и казалось, впервые за восемнадцать лет в этих карих глазах мелькнул рассудок. – Всё это… Ненормально. Как ни странно, но он понял, что она имеет ввиду, однако он лишь стёр слёзы с лица любимой, размазывая туш едва ли не до уха. Они оба устали, а значит пора спать. Двадцать лет. Она смотрит на тест и ей кажется, что мир уже не может разлететься в дребезги больше. Две полоски, это не счастье, а рельсы, на которые она готова лечь прямо сейчас, и вроде бы решение очевидно, но она почему-то решает сначала посоветоваться с Гажилом. Он удивлён, но впадать в панику особо не торопится, словно выжидая ответа от Леви. Он смотрит ей в глаза и спустя какое-то время, словно через силу задаёт ей только один вопрос: «Хочешь?». Она молчит долго, по щекам текут слёзы отчаяния, она знает, что должна сказать и сделать, но вместо этого говорит: «Хочу». Говорят, Дети – это Чудо. Леви не верила в эту чушь, но чудеса действительно стали происходить. Они уехали в другой город, в квартирку попроще и попытались жить, как нормальные люди. С работой складывалось сложно, но денег хватило бы надолго, а учитывая, что Леви была на втором курсе университета, она уж точно сможет что-то придумать. У них был целый год относительно спокойной жизни, и вскоре родился Лили. В этот момент Леви действительно показалось, что она просто не может быть счастливее... Это был самый счастливый год в её жизни. Двадцать один год. Она с пеной у рта доказывает адвокату, что Гажил не имеет никакого отношения к теркам, которые происходят сейчас в городе, из которого они уехали. Она врёт, врёт уверенно и чётко, потому что делала это всю жизнь. Ей удаётся убедить вплоть до судьи, что Гажил непричастен, но этот инцидент подымает дела прошлого, от которых Гажилу уже не отмыться. Ему назначают десять лет колонии общего режима, однако спустя бессчётное количество попыток обжалований, срок спускают до пяти. Это предел, если она не остановится, будут проблемы. Она таскает передачки, говорит, что любит, ждёт, заканчивает бакалавр, постоянно приводит сына. У других заключённых это вызывает жгучую зависть, но Гажилу всё равно. Он знает, что она будет и дальше бегать, дальше водить их малыша, ждать и надеется, потому что она его Маленькая Конфетка. Она изводиться целый год, бегая по всем возможным инстанциям, параллельно воспитывая Лили и заканчивая бакалавр. Денег у неё ещё много, времени тоже, но ещё через год… Ей становится лучше, и она таки решается это сделать. Двадцать три года. Психолог слушает внимательно, украдкой глядя в сторону мобильника, не зная, куда точно звонить: в полицию, или в психушку. Она не торопится с решением, а Леви задумчиво глядит в потолок и немного нервно смеётся, продолжая свой рассказ: - У нас никогда не было нормальных отношений, но весь парадокс в том, что они были счастливыми. Не было насилия, мы почти никогда не ссорились, но… Я не знаю, почему меня это так сильно угнетает. Мне никогда не было особо дело до того, что говорят вокруг, но почему-то меня просто убивает то, что я люблю его больше всего на свете. - Леви. – как и положено, врач размеренно подводит девушку к наводящим вопросам. – Это наш третий сеанс. Вы так много рассказываете о вашей совместной жизни, но почему-то избегаете вопросов, как Гажил появился в вашем доме. - Я не помню, как он появился. Он приходил к нам, сколько я себя помню. - А зачем он приходил? - Он за мной приглядывал. - Зачем? - В смысле? - Леви, в вашей истории очень много нестыковок. – психолог поправила очки. – Скорее всего вы их игнорировали в силу возраста, а после – за ненадобностью. - Каких нестыковок? – МакГарден аж опешила. - Вы говорите, что ваш отец разрешал Гажилу с вами общаться, но в тот же момент, вы сказали, что отец его боялся. Напрашивается ряд очень логичных вопросов: к вам ли конкретно приходил Гажил, и почему ваш отец разрешал вам общаться… Разрешал ли в принципе, или это было не его решение? И ко всей мешанине в голове гвоздём бился ещё и этот вопрос. Она точно помнила фразу: «Я пойду с ней поиграю?», и отца, который немного зашуганно кивал. В этот момент образ «Защитника», на котором держалась вся её психика, рассыпался в пыль, а внизу живота неприятно потянуло. Она не помнит, что было дальше, ни одной из игр, в которую они играли. Иногда в этих воспоминаниях проскальзывали мороженное и конфеты, качели и игрушки. Психика отчаянно лепила образ «Дракона-Защитника», который уводил её подальше от эпицентра дерьма, даря крохотные крупицы счастливого детства, но было на дне этого Ящика Пандоры абсолютное зло, до которого она докопалась только сейчас… Она не помнит. Она часто оставалась у него допоздна, помнит, как просыпалась на диване его комнаты, но не помнит, как ложилась. В её воспоминаниях не просто какие-то смутные обрывки, а «чёрные провалы». Она всегда помнила, как заспала в своей квартире, но в квартире Гажила она только просыпалась. Этот вопрос надолго оставит в ней леденящий душу осадок, аж до двадцати шести лет… Потому что, стоило ей услышать его голос в трубке, как она сорвалась в половину четвёртого утра, и кинулась домой, оставив сына и разгневанную подругу. Есть связи, которые тупо нельзя просто взять и вылечить. Сказать по правде, она не помнила, как доехала до дома, поднялась на нужный этаж и остановилась у дверей. Сердце колотилось, ноги подкашивались, к горлу подкатил ком, но в пижаме и тапочках на лестничной клетке она выглядела весьма экстравагантно, а потому надо было заходить. Дверь была открыта, свет в квартире был только на кухне, а мерный шум вытяжки звучал, как бензопила, которая вот-вот распилит голову Леви пополам. Как ночной мотылёк, она шла на слабый свет кухни, осторожно выглянув из-за угла, ей показалось, что ноги сейчас просто сложатся от отчаяния. Зона не щадит никого, особенно то, что может отрасти, а потому чёрные волосы были срезаны под армейский ёж. Алые глаза устало глядели в лампочку на вытяжке и то, как клубы дыма затягиваются в трубу. Он был всё таким же огромной детиной под два метра ростом и метр в ширь, но заметно схуднул, сказалось влияние мест не столь отдалённых. Никого не щадил и возраст, где-то на висках уже проглядывалась седина, да и мимических морщин стало больше. Ему уже было тридцать шесть, но для своего неполного сороковника, пять лет из которых он провёл на зоне, он сохранился очень даже хорошо. Взгляд алых глаз метнулся в сторону дверного проёма, а Леви показалось, что она схватилась за оголённый провод. Эти глаза, чёрт тебя подери, ей казалось время замерло, звуки померкли, а потому вопрос она услышала раза с третьего. - Ты меня вообще слышишь? – немного болезненно усмехнулся брюнет. - Что? – Леви словно проснулась. - Я спрашиваю: почему ты в пижаме? - В пижаме? – переспросила девица, осмотрела себя и немного нервно оттянула ворот. – А, ну да… Ночь на дворе. Так это, пижама – не проблема… Я могу её снять. От этих слов Гажил тихо засмеялся, после чего не без труда затянул сигарету, выдохнул дым и немного тоскливо глянул на МакГарден. Медленно, не сводя глаз с женщины, парень не глядя затушил недокуренную сигарету, слегка приподнял голову и развёл руки в стороны. Этот жест, подобно команде, сработал на голубую головушку, от чего Леви буквально сорвалась и кинулась в объятья. Эти руки, которых ей так не хватало; этот запах, который мерещился ей на каждом шагу; этот голос, который она слышала по ночам во сне… Глаза. - Я так скучала. – по щекам покатились слёзы, а сама она уткнулась носом в грудь. – Если бы ты знал, как мне тебя не хватало. - Я знаю. – шепнул брюнет, целуя эту растрёпанную макушку, и прижимая к себе одного из двух самых родных людей. – Лили сейчас у Люси? - Да. - Хорошо. – мужчина осторожно приподнял заплаканное личико и посмотрел в карие глаза. – Я соскучился. С этими словами, не дожидаясь ответа или реакции, Гажил резко подался вперёд и впился в эти сладкие губы. Ему её не хватало так сильно, что, казалось, он сойдёт с ума от отчаяния. Он на стену камеры лез пять лет, силясь узнать, как там его Маленькая Конфетка, и, если бы Леви его не навещала, он был точно перебил всю тюрьму. А дальше всё было, как в тумане. Про свет и вытяжку на кухне было решено забыть уже в спальне, пижама разошлась по шву почти сразу, но это последнее, что их сейчас беспокоило. Впившись в столь родные губы, Леви показалось, что в её полном хаоса мире наконец наступил покой. Он здесь, а значит все монстры под кроватью и невзгоды остались где-то там, за пределами их маленького мирка. Он никогда не был с ней особенно мягок, но сейчас, словно присмирел. Сказалась ли это тюрьма, или общая физическая и эмоциональная усталость, но в тот вечер Леви он показался нежным, как никогда, и от этого на ресницах навернулись слёзы. Она могла только догадываться, что он пережил на зоне, но это было уже неважно. Он тут, всё остальное где-то там, далеко и их не касается. Протяжный стон разнёсся на всю спальню, когда она почувствовала его плоть внутри себя. Господи, как ей этого не хватало все эти пять лет. Она и мысли не допускала, чтобы найти кого-то на стороне, уповая на технологический прогресс и «ручную работу», а потому, близость с любимым ей казалась куда ярче, чем раньше. Этот калейдоскоп страсти и безумия длился очень и очень долго, и Леви его реально не хватало. Боже, как ей не хватало этого безумия, к которому она так привыкла. Она чувствовала его плоть, его тело, его дыхание, и снова чувствовала себя той самой, беззащитной девочкой, которая отчаянно бежит на ручки, дабы урвать свою любимую конфетку. Маленькая Конфетка. Проходя к психологу бессчётное число раз, эти слова уже не казались столь безобидными, и всё же ей не хотелось об этом думать. Она хотела придаться той самой животной страсти, не думая о последствиях и о том, как она будет глядеть в глаза подруги, когда будет забирать Лили. Всё это где-то там, в недалёком, но таком смутном будущем, о котором она не хотела думать. За все эти годы, она выучила все его повадки, а потому ловко умела подстраиваться и предугадывала любые действия. Подобно змее, она извивалась в такт его мыслям, чётко понимая, что от неё требуется, а потому он даже не заметил, как она повернулась к нему спиной, открывая себя с самой «незащищённой стороны». Реакция не заставила себя ждать, а потому уже через миг она ощутила его плоть внутри себя, от чего закусила губу до крови, а тело, то и дело, подавалось на встречу ласкам. Сладко, нежно, она хотела, чтобы эта ночь не кончалась, и всё же он не каменный. Тёплое семя наполнило её чрево, но, черт подери, ей было мало. Она хотела больше, окунуться в омут безумия и страсти, чётко осознавая, что именно эти крюки её и держат в этих отношениях. Ей было плевать. Она рвалась в клетку чувств и желаний, насколько бы парадоксально это не звучало, а он был не против. Он хотел её брать всё жёстче и жёстче, заглатывая без остатка. Это не любовь… Это со-зависимые отношения… И они оба это понимали. На улице уже светало, когда сил не осталось, ни моральных, ни физических. Она лежала на его груди, мерно вслушиваясь в этот стук сердца, подстраивая мысли под определённый ритм. Его сердце всегда билось ровно, лишь два раза она слышала, как оно сбивалось с ритма, но этот раз был таким же, как обычно. Мерное «тук-тук», которое ничего не нарушало, это внушало доверие, спокойствие, но оно же внушало тревогу, ибо психологи сделали своё дело. Нет, они не промыли ей мозги, они просто достали ряд вопросов, на которые она хотела получить ответ. - Гажил. – тихо позвала девица, лёжа на груди любимого. – Ты спишь? - Почти сплю. – в той же манере выдал парень. – А что? - Я не помню. - Чего ты не помнишь? – хотел было усмехнуться парень, как вдруг Леви продолжила. - Я не помню… Как засыпала у тебя в квартире. Эти слова заставили гаденький оскал таять на глазах, а немного мутный взгляд проясниться на раз. Ящик Пандоры, который он закрыл от них обоих, он знал, о чём она говорит, и, чёрт подери, она почувствовала, как его сердце ускорило темп. Он не хотел этого вспоминать, он не хотел об этом говорить, но бежать ему было некуда, как и ей. Медленно, она подняла на него взгляд и проникновенно посмотрела в эти алые глаза. Она была намерена получить ответ, каким бы страшным он ни был, потому что она зашла достаточно далеко, и имеет на это полное право. - Гажил. – шепнула девушка, силясь поймать взгляд алых глаз. – Почему я не помню, как засыпала? Я помню, как просыпалась, что у тебя, что дома, но не помню, как засыпала. Почему? Он молчал. Молчал настолько долго, что её сердце начинало биться столь же быстро, что и его. Он не хотел об этом говорить, заперев всё это дерьмо глубоко внутри, и всё же… Алые глаза скользнули на девицу, а губы тронул немного гаденькая и даже какая-то угрожающе спокойная улыбка. Она хочет открыть эту коробочку? … Хорошо. - Тебя обработал хороший психолог. – почти с любовью выдал Гажил, прижимая к себе Леви ещё крепче. – Надо признать, я восхищён… Действительно восхищён. - Гажил… Что было? - Ты хочешь знать? - Да. - А чего только не было. – и видят боги, она в этом голосе истинную боль и раскаяние. – Я всё и не упомню. Я вообще отмороженным по молодости был, да и в целом не сильно изменился. - Гажил. – воистину, психолог сделал свою работу. – Почему ты приходил ко мне в детстве? - Я приходил не к тебе… А к твоему отцу. - Зачем? - Работа у меня такая была: долги выбивать, с кого уговорами, с кого силой. – мужчина как-то хищно, но немного болезненно усмехнулся. – А батяня у тебя в долги влезать любил. Он вообще водяру очень сильно любил, сильнее жены и дочери, а потому влез в долги не по-детски, а как возвращать – не думал. Тогда-то я и пришёл в первый раз. Я жил по соседству, в том же самом дерьме, а потому, такое понятие, как «деньги не пахнут», мне было знакомо с раннего детства. Твой батя, был конченным кретином, настолько конченным, что был готов продать за бутылку и собственную шкуру даже родную дочь. Даже не столько сами слова, сколько эта интонация и немного угрожающая ухмылка, заставила холодок пробежаться по коже Леви. А Гажил же лишь продолжил свой рассказ: Я пришёл к нему в первый раз, когда тебе было четыре. Он задолжал кому-то денег, я уже не помню, а как возвращать, не знал. Он был пьян, напуган, не знал, что делать, но тут на кухню вбежала ты. Я не знаю точно, но почему-то я решил, что нашёл рычаг давления, и сказал, что если этот мудак не найдёт денег, то их отработаешь ты. – Гажил даже как-то виновато усмехнутся. – Наверное, я был четырнадцатилетним наивным идиотом, но я действительно тебя забрал, дабы ты «отработала» долги своего отца. Что может сделать четырёхлетняя девочка… Ты даже не представляешь, сколько человек готовы платить за то, чтобы посмотреть, как ты снимаешь маечку. Больных психов много, ещё больше – платежеспособных, но где-то посредине сего процесса я вдруг поймал себя на мысли… Что мне нравится смотреть… Как ты это делаешь. – вот тут ухмылка приобрела воистину зловещие черты, а в алых глазах заиграли черти. – Мне нравилось за этим наблюдать, а ты не понимала ничего, и от этого становилось забавно. За те видео, которые я сделал, я мог сорвать кучу бабла, но я их удалил… Я решил оставить тебя себе, так сказать, для «личного пользования». Твой папаша, отбитый алкоголик, был готов на всё, лишь бы его не трогали, а потому, когда я говорил ему, что мы пойдём «играть», он охотно кивал головой и даже не спрашивал, в какие конкретно «игры» мы будем рубиться. Ему было плевать, да и тебе, собственно, тоже. Ты охотно бежала ко мне на ручки и лопала за обе щёки конфетки… С хлороформом. От этих слов уже сердечко Леви ускорило темп, а вот его сердце билось ровно. Правда освободит тебя, но, сначала она тебя уничтожит, и это относилось к ним обоим. - Тут как в музее, правило одно: трогать нельзя, только смотреть, и я понимаю, почему его ввели. Один раз у меня соскочила рука и я реально думал, что сейчас сорвусь окончательно. После двадцати минут ледяного душа меня чуть отпустило, но домой я тебя отнёс, так, на всякий случай, потому что за себя уже не ручался. Мне надо было, чтоб ты выглядела красиво. – как-то даже отрешённо выдал Гажил, уставившись глазами в потолок. – Что я делал, пока ты спала, обожравшись дури? А что я только не делал? Разве что только тебя не трогал. Если бы явились органы опеки, а на тебе оказались хоть какие-то «следы», я бы стал одним из главных подозреваемых, а потому, мне надо было, чтобы ты выглядела красивой и счастливой. Ты была моим Маленьким Секретом, моей Маленькой Пакостью, моей Маленькой Конфеткой, я не хотел, чтобы о тебе кто-то узнал, а потому давился слюной под свист тормозов собственной кукухи, глядя, как ты спишь. Что бы я не сделал, ты бы не проснулась, но я знал точно, что если я сорвусь… Я разорву тебя на части, потому что я не смогу остановится. Это чувство абсолютной власти, я мог сделать всё, что взбредёт в мою больную голову, а идей там было много… Но я хотел, чтобы мой маленький секрет продолжал своё существование. Меня это заводило. А вот твой ебанутый батяня вошёл в раж. Он видел, что ты мне нравишься, а потому охотно лез в долги, выставляя тебя в качестве «оплаты», причём не только мне. Он нашёл жилу с халявным алкоголем, предлагая своим собутыльникам за пузырь «подержать тебя на коленках». Понимала ты довольно мало, но тебе стало страшно, и ты побежала ко мне жаловаться. – тут лицо парня обрело воистину зловещие черты. – Я не хотел убивать Вакабу. Я даже не собирался, но он начал мне угрожать. У твоего батяни на почве смерти твоей матери, под беленькой, развязался язык, ну сболтнул чего лишнего. Вакаба начал давить на меня, мол, он знает, что я с тобой делаю, и хули я такой жадный, делиться надо… Он меня выбесил до скрежета зубов, я хотел его прирезать, чтоб он просто заткнулся. Я знал, что париться за смерть этого урода никто не станет, а потому стёр отпечатки и выбросил нож… Но у меня ещё осталось одно незаконченное дело. – немного укоризненно усмехнулся брюнет. – Я пришёл к твоему отцу и спросил, почему Моя Маленькая Конфетка пришла ко мне запуганная и говорит, что её заставляют сидеть за столом в компании непонятных людей? Он не то, что «протрезвел», мне казалось, он закодировался, но мне было плевать. Отмудохал я его до кровавой рвоты, разъебал хлебало в фарш, а ещё пригрозил, что, если дочка этому «сутенёру на минималках» не нужна априори, то я заберу её себе. Я не блефовал… Я действительно тебя забрал… А потом ты узнала нож, которым убили Вакабу. – почти с любовью выдохнул мужчина. – Моя Маленькая Конфетка, ты видела меня насквозь, но упорно молчала, потому что верила, что я тебя не обижу. Я не верил в это, а ты верила, и твоя детская наивность придавала мне каких-то моральных сил. Стыдно признаться, но я действительно тебя любил, где-то внутри, и с каждым днём давать конфетки с хлороформом мне давалось всё сложнее. Смерть твоего грёбанного бати вообще усугубила положение, тебя отправили в детдом, но ты всё ещё тянулась ко мне. Ты тянула свои маленькие ручки, а я вдруг понял, что конфетки хорошо работают и без хлороформа, главное проявить терпение. – не в силах больше терпеть, Гажил как-то осторожно заправил прядь Леви за ухо и рвано выдохнул. – Твоя Бэлно – это конченная мразь, которая знатно попортила мне крови. Ты делала всё, что я хотел, выглядела, как я хотел, вела себя, как я хотел, а потом до меня достучалась Бэлно, и сказала, что она примет меры. Она могла, я знал, и это бесило меня ещё больше, но послать её тупо нахуй я не мог, мне бы перекрыли доступ к тебе. Я бы просто проигнорил её слова, если бы ты тогда не задрала майку, а я не увидел, как у тебя торчат кости. Вот именно в тот момент я понял, насколько у меня всё плохо, потому что я вдруг осознал, что меня это волнует. Я вдруг осознал, что готов променять этот грёбанный сарафан на то, чтобы у тебя не торчали кости. Я не знал, как это обозвать, но мне хотелось верить, что это просто помутнение… Я ошибся. Я любил тебя до одури, настолько сильно, что, когда тебе стукнуло шестнадцать, мне просто сорвало ширму со вседозволенности. Ты никогда не сопротивлялась, никогда не перечила, и тот раз не стал исключением. Я осознал, что делаю лишь когда ты уже не кричала, а на тебе не было ни одного живого места. Я реально опешил в тот момент, я не хотел этого. Я бы в жизни тебя не отпустил, удерживал бы силой, если бы понадобилось, но я знал, что перегнул палку и она вот-вот треснет. Тебе не было восемнадцати, ты находилась под опекой детского дома, и выйти могла из него только по обоюдному с ними согласию, а они в принципе были против. Если бы ты сорвалась, я бы нашёл способ достать тебя оттуда силой, но где-то внутри я этого не хотел… Поэтому предложил тебе, чтобы ушёл я. К моему облегчению, ты вцепилась мне в шею, и, чёрт подери, я был счастлив. Моя Маленькая Конфетка… Ты всё ещё моя Маленькая Конфетка. Ты всё ещё бежишь ко мне на ручки, что в четыре, что в десять, что в шестнадцать, что сейчас. – рука осторожно соскользнула на голубой затылок, после чего он притянул её к себе вплотную и прошептал буквально в губы. – А я всё ещё больной ублюдок, который болен тобой, Мелкая. Что тогда, что сейчас… Ты только моя, и я никому тебя не отдам. Она смотрела в эти совершенно нездоровые алые глаза, что горели лихорадочным блеском, и, кажется, до неё только сейчас дошло, что видит она в них своё собственное безумие. Это не любовь, это со-зависимые отношения. Два больных психа, один другого не лучше, ей надо было бежать прямо сейчас, но вместо этого она резко подалась вперёд и впилась в эти сладкие губы. Он кормил её конфетками с хлороформом, а после творил всякую дичь, пока она сладко спала, а батя переводил водяру, отжимая бутылку от матери. Он всегда был больным ублюдком, ещё в подростковом возрасте, а она сошла с ума, чтобы жить с ним бок о бок. Она уже давно юрист, у неё ребёнок, стабильный заработок, и целая жизнь впереди. Но есть одно «Но», с которым она ничего не может сделать… Она всё ещё его Маленькая Конфетка. *** - Слыхала новость!? – восторженный вопль молодой секретарши заглушил жужжание кофемашины. – Леви опять в декрет уходит! - Опять!? – опешила коллега, размешивая сахар в кофе. – Боже! Который это уже!? Четвёртый!? - Блин, я ей так завидую. – по-доброму насупилась девушка. – Мужик у неё просто космос! Рослый, крепкий, волосы чёрные, глаза алые, эх! Где она его вообще достала!? - Вроде как отсидел. – немного притихла девушка, глядя по сторонам. – Не самое у него там безобидное прошлое. - Да какая разница, какое там прошлое!? Ты посмотри на них! На руках носит, пылинки сдувает, в детях души не чает. Официально! Я хочу себе такого же мужика! И словно в ответ на эти слова, в помещение вошла уже немолодая женщина, тридцати двух лет, с лазурными волосами и весьма внушительным животом. Вид у неё был немного усталый, но более чем счастливый, а заразительная улыбка передалась и коллегам. - Ну, что показало узи!? – с места в карьер начала коллега. - Девочка. – улыбнулась Леви, погладив живот. – Решила заскочить, вещи забрать с работы. Врач сказал, что лучше вести работу из дома, а после в декрет. - Счастливая ты, Леви, завидую тебе страшно. Ты мне вот что скажи, ты где такого мужика себе нарыла!? Мне срочно нужна эта «яма и лопата»! - Яма – это мягко сказано. - Что? - Хм. – Леви лишь улыбнулась шире и немного грустно глянула на коллегу. – Нет тут никакого секрета, всё очень просто. Я действую по принципу: «Жертва сама ищет своего Маньяка». - Эм. – девица попыталась улыбнуться, но что-то во взгляде карих глаз вызывало тревогу. – И как? Работает? В этот момент взгляд дородной девицы немного поплыл, улыбка обрела малость болезненные черты, и только полное умиротворение на лице выдавало состояние этой замученной души. - Ну. – почти выдохнула Леви, погладив округлившийся живот. – Я своего нашла.