Я покажу тебе любовь

Это осознание, на самом деле, было как удар по голове. Ну правда, Чуя не мог подумать, что вот так вот внезапно влюбится, так еще и в своего лучшего друга. В голову никогда не приходило, что он карий взгляд будет не в силах отвести от яркой улыбки и громкого заразительного смеха, что голос, рассказывающий какую-то историю, будет хотеться слушать вечно, записать на диктофон и оставить где-то на подкорке сознания, чтобы воспроизводился непрерывно, никогда не думал, что будет ждать, когда его ранним утром разбудит нетерпеливый стук, если не вовсе тормошение, которое заставило бы появиться множество вопросов, потому что обычно дверь заперта на ключ, да и окна закрыты, если бы он уже не привык к такому, пусть и они, казалось бы, не так уж и много общались в принципе. Альбатросс был ярким лучиком света, прорезающим любую тьму, вот честно. Кажется, его оптимизм не иссякал... никогда. Даже в моменты, когда они оставались вдвоем чуть ли не на другом конце континента, не имея возможности оттуда выбраться — а сделать это было нужно, потому что вообще-то через пару часов у Чуи важное собрание... В такие моменты он ворчливо спрашивал, почему вообще согласился на это, а Альбатросс лишь задорно смеялся в ответ и тянул куда-то, заявляя, что все потому что это весело и Чуе нравится. А Чуе и правда нравилось. Несмотря на то что он заранее знал, что получит нагоняй, за то что снова пропустил собрание. Знал, что одежда будет безбожно испачкана и испорчена, потому что выбираться они в итоге будут какими-то окольными и непонятными путями, и вообще чудо, что не помрут. Знал, что как только окажется дома, свалится без сил и придется брать отгул, потому что заставить себя встать с кровати станет чем-то нереальным. Зато эти дни отдыха они часто проводили вместе. Порой возникало такое ощущение, что Альбатроссу нравилось слушать, как Накахара ругается на него, расчесывая собственную спутанную шевелюру, ругается, готовя им бутерброды, потому что ели они оба последний раз пару дней назад, ругается, бессильно падая на постель, постоянно ругается, потому что возвращаться в таком состоянии уже третий раз за неделю — это было чересчур, кажется. И ото всех ругательств он успешно отбивался шутками, улыбался привычно задорно, но устало, и в такие моменты Чуя лишь вздыхал, совал ему в зубы бутерброд и позволял плюхнуться на постель рядом с собой. И сегодня один из таких дней. Альбатросс, одетый в вещи Чуи, развалился в мягком кресле, запрокинув голову на его спинку и разгоняя тишину болтовней, пока его друг избавлялся от мокрой одежды, ворча. — Только тебе могло прийти в голову броситься в воду, идиот. Мы могли бы спокойно по берегу дойти, нет, потянуло же. Даже у меня руки болят теперь от того расстояния, которое мы проплыли, а меня сложно назвать физически слабым, — Чуя метает укоризненные и тяжелые взгляды, поджимая губы, когда видит, что они игнорируются. Нет, они конечно всегда игнорировались, но мог бы хотя бы из приличия голову поднять что ли... — Там был слишком крутой берег, мы бы навернулись все туда же в воду, если бы пошли по нему, к тому же там нас бы догнали, — Альбатросс отзывается совершенно легкомысленно, одаривая Накахару яркой улыбкой. А тому и нечего сказать — ну действительно если так смотреть, то это было лучшим вариантом... Но теперь вся одежда мокрая, и они оба мокрые. — Если бы свалишься с простудой после такого купания — я за тобой ухаживать не буду. Уяснил? — А я за тобой буду! Чуя недовольно фыркает, кидая на него еще один взгляд, и уходит в ванную, развешивая вещи сушиться. Альбатросс же находит в себе силы подняться и тащится на кухню — почти с закрытыми глазами, потому что эту квартиру знает как свои пять пальцев. С момента, когда Чуя вступил в «союз молодых людей», они очень сдружились и он стал проводить здесь очень много времени. Даже сделал дубликат ключей — вот и секретный способ попасть сюда, пока хозяин квартиры спит, но тот об этом, конечно же, не узнает. Через пару минут к нему присоединяется и Накахара, и они чай заваривают и бутерброды готовят вместе, устало хихикают уже оба, потому что с Альбатроссом рядом невозможно не ловить его волну и не смеяться, даже будучи в таком состоянии несостояния, толкают друг друга бедрами, иногда размахиваясь так, что чуть не падают сами, и от этого взрывы смеха становятся еще громче. Готовка затягивается — и за это Чуя тоже ворчит, потому что он хочет уже лечь в постель, ей богу. Альбатросс шаловливо треплет его по волосам, получая возмущенный взгляд — все знают, что эти прикосновения не особо любимы и приветствуются — и ускакивает в комнату с веселым смехом, не забыв прихватить тарелку с бутербродами. Накахаре же ничего не остается кроме как вздохнуть, крикнув, что Альбатроссу не жить, и подхватить две чашки со сладким горячим чаем, осторожно направляясь следом. Друга находит уже устроившегося на постели, причем устроившегося звездочкой, раскинувшись по всей площади. Чуя хмурится возмущенно, ставит чашки на тумбочку, рядом с уже стоящей там тарелкой, и руки в боки упирает, пытаясь выглядеть устрашающе. — И чего мы тут раскинулись? А ну сбрыснул, а то я лягу на тебя. И способность применю, чтобы неповадно было. — Мы не применя-я-я-ем способностей друг против друга, забыл? — Альбатросс тянет ехидно и даже не пытается занимать меньше места на постели. А Чуя что? Чуя бездумно действительно падает на него сверху, выбивая рваное оханье, потому что сделал это слишком резко, да и пушинкой не был. — А я говорил, — фырчит победно, а после только осознает, что сделал вообще. Сердце удар пропускает, а потом еще несколько. Он не любил никогда, не умел любить, не привык испытывать чувств, а они как назло всколыхиваются с каждым прикосновением, с каждым пересечением взглядов, и чуть ли не с каждым чертовым взаимодействием. Выбраться спешно пытается, да только Альбатросс сгребает его в свои объятия, забирая все пути к отступлению, и смеется победно и нарочно зловеще, как стереотипные злодеи из фильмов. — О-о, нет, ты теперь никуда не денешься, останешься в этой ловушке на веки вечные, и никакой прекрасный принц не спасет сво... — Только попробуй меня принцессой назвать! — Накахара вспыхивает, отчаянно выбраться пытаясь, и несильно локтем по ребрам заезжает. — Пусти, дурак. Я на кровать лечь хочу, ты костлявый и на тебе неудобно. Румянец ощутимо на щеках выступает, и это раздражает — ненавидит Чуя краснеть, но это происходит непроизвольно и не так уж и редко, и контролировать не выходит, приходится лишь пытаться прятать. Из крепких объятий его наконец выпускают, и он спешно перебирается на постель, толкая Альбатросса в сторону и заставляя его хихикнуть. Лишь на привычном месте улегшись появляется возможность без сил упасть на мягкие подушки и закрыть глаза. Чувствуется, что друг то же самое сделал, и в кои-то веки воцаряется молчание. Оно даже непривычное — потому что с Альбатроссом всегда шумно. Только Накахаре доводилось видеть его в таком спокойном состоянии, и это заставляло в груди непонятные чувства колыхаться. Даже несмотря на то что друга не всегда надолго хватало — порой он уже через пять минут ухитрялся начать что-нибудь болтать, пусть и по голосу было слышно, что явно он уставший и на грани того чтобы отрубиться. Сейчас, однако, в тишине они провели не меньше получаса, лишь изредка кто-то из них приподнимался чтобы сделать пару глотков теплого чая или взять бутерброд. Поэтому момент, когда Альбатросс начинает наконец говорить, становится слегка неожиданным. — Тебя мучает что-то в последнее время. Не хочешь поделиться? Чуя даже глаза распахивает, выглядя немного удивленным и непонимающим, что делать. Его только чувства к Альбатроссу и мучали, потому что непонятно было, что делать с ними, и непривычно до дрожи. Мнется, но говорить все-таки начинает через некоторые мгновения молчания. — Я влюбился, кажется... — проговаривает неуверенно, и чувствуется моментально шевеление рядом — кто бы сомневался, что друг заинтересуется. — А с этого места поподробнее. Кто, откуда, зачем, почему, когда признаешься, когда свадьба, меня шафером позове... — его прерывает рука Чуи, которую тот ладонью вслепую положил сначала куда-то в район носа, а потом переместил на рот, затыкая бесконечный поток. И если бы он открыл тогда глаза, то в чужих бы увидел на удивление явные отголоски непривычных эмоций, вовсе не похожих на веселье. — И как у тебя сил вообще хватает сейчас активничать... Я порой поражаюсь тебе, Альбатросс. — Не уходи от темы, Накахара! А то я расскажу остальным и мы будем пытать тебя вместе! — Да к тебе максимум Пианист присоединится, не смеши. Ну и возможно Липпманн. — О, нет, я и Дока с Айсменом уговорю, не беспокойся. А продолжишь с темы съезжать — я позову Дазая, и тебе конец. Чуя вздыхает, прекрасно понимая, что Альбатросс действительно может, и поворачивается на бок, глаза открывая и подпирая голову согнутой в локте рукой. Во взгляде явно читается сомнение, смешанное с усталостью, и это заставляет немного сдать обороты — пусть и оба знают, что все равно на все вопросы позже придется ответить. — Хорошо, расскажи хотя бы, в чем проблема. Ведь не будь какой-то загвоздки, ты бы признался уже и не страдал так? — смотрит проницательно, на что Чуя лишь тихо фыркает. На самом деле даже не будь загвоздки, он бы не признался, потому что... словами выражать собственные чувства не привык. Он даже Флагов друзьями вслух толком не называл, да и с Овцами того не шибко выказывал... — Может быть... Это мой друг. И я не уверен, что получу то же самое в ответ. А рушить все... Не хочу. Мне слишком хорошо с нашей дружбой. Так что вот честно, если я не буду уверен во взаимности, то не заикнусь даже, — заикнулся уже, но не называет ведь прямо, даже не делая акцент на том, девушка это или парень, и проговаривает все тихо, с легкой неуверенностью. Цепляет лишь непривычно мягкую, но все такую же яркую ободряющую улыбку, говорящую «ты можешь мне довериться», и влюбляется еще больше. — Ох, мой маленький Чуя-кун испытывает первые в своей жизни муки неразделенной любви, ну это ли не прелесть. Ты прошел посвящение, поздравляю! — Альбатросс! Накахара возмущенно бьет друга кулаком второй руки в грудь и скептически наблюдает за тем, как тот изображает из себя великого страдальца, которому грудь только что прострелили, а не просто ткнули кулаком. — Все, все, молчу я. А если попробовать аккуратно вызнать? Не дело же так, мне совершенно тебя не нравится видеть таким, — задумчиво размышляет, в то время как Чуя падает головой обратно на подушки и снова прикрывает глаза, качая головой. Нет. Альбатросс ложится рядом, близко, и размеренно тыкает пальцем в чужую щеку, одновременно вслух размышляя. — Друг, говоришь... Я не так много у тебя друзей знаю, хм. Кто-то из нашего союза? Док? Сомневаюсь почему-то... Может Липпман? В него все влюбляются, ей-богу. О, а может это не наши, может это... Дазай? О, я представляю, какой бы вы сладкой парочкой были, босс бы смотрел и умилялся, мы бы вам дружно устроили такую свадьбу однажды... — тянет, уходя в мечты, но тут уже Чуя не выдерживает, вспыхивает и открывает глаза, вперивая карий взгляд в Альбатросса и хмуря брови. — Да какой к чертям Дазай, ты головой ударился, пока плыл?! Ты это, ясно? А теперь заткнись и дай мне поспать, ты меня вытащил из постели в пять утра вчерашнего дня и все никак замолкнуть и дать отдохнуть не можешь, — проговаривает на одном дыхании грубо, после чего губы поджимает и отворачивается к стене, чуть ли не до носа натягивая одеяло. С губ сорвалось случайно, потому что напарник — больная тема, которую трогать не любил, и на самом деле пока даже не понял, что вообще сейчас сказал. Альбатросс же понял. И замолк в удивлении, ошарашенно хлопая глазами. Пару раз рот открывал, будто что-то сказать собираясь, но в итоге так и закрывал его, не произнося ни слова, лишь глядя на фигуру перед собой, закутавшуюся в одеяло. В конце концов двигается ближе осторожно так, будто боясь дикое животное спугнуть, и смотрит нежно, пусть Накахара не видит того. К уху склоняется, неосторожно теплым дыханием его обдавая, и проговаривает тоном любознательного ребенка. — Правда я? Чуя вздрагивает, все еще глаз не открывая, и хмурится, больше на себя одеяло натягивая и обнимая его угол. — Что ты? — Я тот, в кого ты влюбился? Снова вздрагивает. Теперь уже от осознания того, что сорвалось с его губ неосторожными словами, и это заставляет на щеки наплыть яркий румянец, который уже скрыть будет сложно, если не невозможно вовсе. Медлит совершенно неуверенно, но в голосе ведь вовсе не слышит отторжения, да и сказанного не вернуть, а если пытаться отрицать, то ему не поверят. Накахара неуверенно пробегается по пересохшим губам языком и поворачивается на спину, оказываясь лицом к лицу с Альбатроссом. Смотрит в глаза пару мгновений, а во взгляде так и читается потерянное «я что, влюбился в тебя?», будто он сам это только что и осознал. — А что если да? — шепчет совсем тихо, покусывая губы. И в ответном взгляде видит лишь мягкость, ранее совершенно этому человеку не особо присущую, но на удивление сейчас появившуюся. Альбатросс щурится, на губах мелькают искорки игривости, и руки ненавязчиво скользят по чужому телу, обвивая за пояс. — Если да, то ты больше не сможешь отвязаться от меня и останешься в этой ловушке на веки вечные, — шепчет ответом, снова подделывая свой голос под устрашающий, и смеется звонко. И можно было бы подумать, что смеется он над нелепым признанием, если бы не нежные нотки, слишком явно считывающиеся в голосе, позволяющие Чуе понять, что он не будет отторгнут. Внезапно кончика носа касается первый шаловливый теплый поцелуй, и это дает уверенность Накахаре одними губами проговорить первые слова любви, и Альбатросс отвечает теми же, но слышными отчетливо, вытесняющими все сомнения, что так тревожили ранее. А после следует второй поцелуй, меж бровей остается. И третий, на щеке. Четвертый — на второй щеке. Пятый — снова на кончике носа, но это уже Чуя Альбатросса осторожно целует, вызывая еще более широкую улыбку на губах того, и руки, пояс обвивающие, прижимают к теплому телу крепче. А после и губ касаются губы, осторожно и совсем мягко, и кто кого в поцелуй затянул — непонятно, но важно ли оно? «О, я покажу тебе любовь, Чуя-кун» — нежное в глазах читается.