Куколка

— Я ведь уже говорил тебе оставить работу. Завтра всё закончишь, иди отдыхай.       Голос тихий, почти вкрадчивый, точно у самого красивого дьявола. Его руки обнимают её со спины, заставляя оставить ручку и откинуться назад. Натура берет своё. Она игриво улыбается, запрокидывая голову назад и пытаясь перехватить его взгляд. Играет непослушную Куколку. — Ты такой двуличный, Мастер! Сам всё время работаешь!       Макушкой она практически ощущает, как он нарочито недовольно хмурится. Рука спускается ниже и аккуратно сжимает её грудь. Стон рвётся с её губ, и она едва заметно кивает удовольствию. Знак: продолжать можно. Мастер отлично читает его. — Моя Куколка точно это хотела сказать? — Именно это! — специально капризным тоном тянет она. — Мой Мастер ужасно двуличный! Он заставляет меня ложиться не позже двенадцати, хотя сам ложится в три, не даёт мне работать, хотя сам всё время за работой. А ещё он не даёт мне много сладкого! — Так тебе хочется много сладкого, моя кицунэ? — он обманчиво нежно целует её в щёку. Она непроизвольно алеет от этого ласкового прозвища, данного им ей. — Да! А мой Мастер мне не даёт! — она надувает щёчки, пытаясь вести себя так мило, как это делают остальные девушки. Он говорит, что у неё отлично получается такое поведение. — Что ж, моя Куколка сейчас получит своё сладкое, — обещает он, загадочно улыбаясь и заглядывая ей в лицо. — Пойдём-ка в спальню, моя милая кицунэ. — Зачем? — она распахивает глаза в наигранном удивлении. — Ещё так рано! — Мы пока не будем ложиться. Я хочу переодеть свою Куколку перед наказанием. Так что вперёд, — он заставляет её встать с кресла и вновь лукаво улыбается ей. — Но… — Тшш… — он прикладывает палец к её губам и снова улыбается. — Куколки не умеют говорить, милая.       Она послушно замолкает, глядя на него снизу вверх розовыми глазами, в которых началась настоящая буря из эмоций — предвкушение, нарастающее возбуждение, искренняя любовь. Он усмехается и берёт её за руку, ведя за собой, точно настоящую куколку. Заинтригованная его таинственностью и словами, она покорно идёт за ним, уже предвкушая наслаждение, которое он доставит ей. Работа забыта — во всяком случае, на время. Сейчас её мысли заняты только её любимым Мастером.

* * *

      Хорошенькое красное платье с оборками. Не такое, какие сейчас все носят — модные, без талии, висящие, словно мешок на теле. Нет, это прекрасное приталенное платье с красивыми аккуратными рукавами, ниспадающими до самых запястий, стыдливо прикрывающими их; с ажурными узорами цветов — удивительных волшебных камелий — на юбке-разлетайке; с милым воротничком, словно подчеркивающим её тонкую шейку.       Её нельзя назвать прекрасной. Прекрасное — это что-то величественное, что-то за гранью достижимого, чем можно восхищаться издалека. Нечто необъятное и настолько поражающее воображение, что оно не в силах охватить и понять это; не в силах выразить свой восторг. Прекрасным может быть небо или река, радуга или вселенная. Это что-то намного сильнее человека, что-то одновременно грозное и мягкое.       Она не радуга и не вселенная. Она Куколка. Её можно касаться, можно вертеть во все стороны, рассматривать. Когда люди рассматривают что-то прекрасное, они ходят вокруг него, не нарушая его покой. Если они рассматривают красивых куколок, они поворачивают их так, как хотят, и куколки не сопротивляются, они покорно стоят и смотрят вперёд своими глазками.       Рука касается пуговиц на её спине, и она не может сдержать дрожь. Колени подгибаются от одного осознания, что на неё сейчас будет смотреть он, и она едва может устоять. Помогает только тихий, до мурашек вкрадчивый шёпот. — Куколки не двигаются, милая.       Она покорно замирает, словно поражённая заклинанием. Тело само по себе застывает, подчиняясь скрытому приказу. Не двигаться. Не расстраивать. Быть покорной, как Куколка.       Рука скользит по её спине, так и не задевая пуговицы. Она сейчас — заманчивый подарок, который хочется открыть поскорее и в то же время не хочется трогать вовсе, а хочется так и стоять и любоваться им. И хочется, и колется, и Мастер позади неё медлит явно по этой причине, а вовсе не потому, что он желает проучить непослушную Куколку. Она не может испортить впечатление о себе. Нельзя. Не думать. Не двигаться.       Рука решительно расстёгивает первую пуговицу, затем вторую и третью. Давление платья чуть-чуть спадает, ей кажется, что дышится легче. Она непроизвольно вдыхает полной грудью, слегка выпрямляясь, — в комнате воздуха катастрофически мало. И тут же рука властно зарывается в её огненные волосы, слегка оттягивая голову назад. — Куколки не двигаются, милая. Ты ведь у меня хорошая Куколка?       Ей хочется бездумно кивнуть, но её вдруг будто током бьёт: это проверка. Осознание спасает от неминуемого непослушания и, как следствия, наказания. Розовые глаза остаются широко раскрытыми, как у настоящей куколки. — Умница, милая. Хорошая Куколка, — её хвалят за пройденную проверку. Сердце непроизвольно начинает стучать сильнее, заставляя щёки приятно алеть.       Пуговицы расстегнуты до конца. Платье невесомо висит на плечах, под действием гравитации почти спадая к полу. Кожа под ним начинает немного зудеть. Хочется повести руками, накинуть его на себя или, напротив, уже наконец сбросить, но она терпит. Нельзя. Куколки не двигаются.       Тихий шорох наконец избавляет её от надоевшей ткани. Холодный воздух окутывает её тело с ног до головы, и вся кожа покрывается мурашками. Она почти испытывает вину: такое движение невозможно контролировать. Но её не ругают, только мягко ведут ладонью по спине, успокаивая. — Такая красивая… Ты очень красива, милая…       Она знает, что красива. Куколки всегда красивы. Даже когда с них сняли изумительное красное платье с камелиями, сшитое на заказ у самого высококлассного портного. Если хороший подарок распаковать, он не перестанет быть хорошим.       Теперь она стоит в одном чёрном нижнем белье. Комплект, кружевное. Лифчик практически ничего не скрывает, напротив, подчёркивает все формы, как бы выставляя их напоказ. Только ореолы сосков прикрыты более темной тканью. Нижнее бельё словно надето только для вида, лишь небольшой треугольник стыдливо прикрывает самый низ паха. Чёрный придаёт её коже ещё бóльшую белизну. Кружева заставляют её выглядеть ещё более обнаженной.       Внезапно губы касаются лопатки, и она подаётся вперёд от неожиданности и лёгкого ожога: горячие губы после ледяного воздуха комнаты. Просто не смогла устоять, вновь выпустила эмоции на поверхность. За это рука резко ложится на её грудь, властно сжимая её и заставляя тут же замереть на месте. — Моя непослушная Куколка вновь двигается. Думаю, её стоит наказать.       Мольбы сами рвутся наружу, но она крепко сжимает губы, не позволяя себе сказать ни слова. Внутри удовольствие растёт горячим комом, когда вторая рука сильно шлёпает её по ягодице, и она с трудом сдерживает улыбку, не позволяя себе гневить своего Мастера ещё больше. — Куколки не двигаются, милая, — новый шлепок, уже по другой ягодице. — Запомни это, пожалуйста, — ещё один, заставляющий захотеть непроизвольно сжать мышцы. Она усилием воли остается спокойной и расслабленной. Нельзя.       Удостоверившись, что урок усвоен, её Мастер вновь начинает свои ласки. Выпрямляет её, заставляет встать ровнее и смотреть чётко в стену. Она не отводит своих кукольных глаз от неё, старательно выполняя немой приказ.       Руки начинают ласкать её груди: мягко сжимают, играют с ними через лифчик. Будь это обычная игра, она бы уже давно потребовала снять его. Но послушные Куколки ничего не требуют от своих Мастеров. Они покорно ждут их решения, не вмешиваясь.       Она здесь ничего не решает. Она здесь решает всё.       Горячее дыхание опаляет её шею, губы осторожно целуют её, потом спускаются ниже, к плечу. Там у неё эрогенная зона, и Мастер отлично об этом знает. Потому и целует так страстно и сильно, потому и касается её мимолётно пальцами, прекрасно зная, как удовольствие прошибает её током. Надеется вырвать из неё стоны и вновь наказать, потому что это часть игры, которая им обоим нравится. Но она умеет быть непослушной, при этом старательно держа маску хорошей Куколки.       Руки скользят вдоль всего тела, и она сдерживает порыв выгнуться, потребовать более сильных и открытых ласк. Нельзя. Она должна оставаться спокойной, она должна расслабиться и просто быть хорошей Куколкой.       Она должна отпустить всякий контроль над ситуацией.       Руки ложатся на бёдра, слегка сжимая их. Не до синяков — она это не любит. Всего лишь аккуратно и почти нежно, показывая власть Мастера. От такого хочется стонать. Она молчит, не поддаваясь. — Хорошая Куколка, — чуть ли не издеваясь, шепчет он, целуя её куда-то за ушком. — Такая послушная…       Стон рвётся наружу, наслаждение разрывает грудную клетку. Между ног жарко и влажно, она удивляется, как ещё по ногам ничего не течёт. Ткань белья пока удерживает её наслаждение. Но это ненадолго.       Лифчик внезапно пропадает, и грудь ощущается свободнее, лучше. Рука Мастера очень аккуратно сжимает её, играет немного с сосками, прокручивая их так нежно, как только возможно. Она не слишком любит такие игры, потому что часто мучается с болью в груди. Но Мастер знает, что сегодня у неё есть настроение для подобного.       За ласками и поцелуями в плечи и шею она не замечает, как руки Доминанта спустились вниз и оказались возле резинки её белья. Пальцы поддевают её, а затем резко стягивают бельё вниз, обнажая Куколку полностью. Она зажмуривается, и Мастер, конечно, замечает это. — Милая, Куколки не умеют жмуриться, — мягко отчитывает он её.       Словно вопреки его тону, по её ягодицам прилетает несколько строгих шлепков, напоминающих о поведении. Она стискивает зубы, чтобы не застонать от наслаждения. Вместо этого только покорно, следуя за рукой Мастера, переступает через бельё, позволяя наконец раздеть себя до конца. Теперь она полностью обнажена. — Ты очень красива, — шепчет он, целуя её спину, лаская её тело. — Такая хорошенькая… Такая удивительная…       Она верит ему. Она красива, потому что её Мастер сказал так. Доминанты не лгут своим Куколкам. Они всегда говорят только правду — красивую и приятную, такую же, как и сами Куколки. Потому она верит ему так просто, как ребёнок верит словам взрослых.       Руки вновь ласкают её груди, играют с сосками, иногда спускаются ниже и оглаживают всё тело, заставляя кожу покрываться мурашками. Поцелуями Доминант прокладывает дорожку на всей её спине, явно наслаждаясь её покорностью.       А ей нравится это. Нравится, что она ничего не контролирует. Нравится, что она как будто и ничего не решает здесь. Она делает только то, что велит Мастер, а всё остальное время просто стоит — красивая Куколка, которую можно одевать и раздевать, которую можно ласкать и наказывать.       Порой наказания нравятся ей даже больше ласк.       Она пропадает в этих ощущениях. Растворяется в почти невинных ласках настолько, что забывает обо всём напрочь. Из головы улетучиваются все мысли, и всё, чего она хочет, — это наконец достигнуть пика наслаждения. Всё остальное становится совершенно неважным, и она даже не пытается собраться ради своей роли вновь. В этот момент одна рука властно раздвигает ее ноги, и палец касается её влажных половых губ.       С её уст непроизвольно срывается стон. И он с явным удовольствием, которое даже не пытается скрыть, говорит: — Разве Куколка забыла, что она не умеет разговаривать?       Забыла. Забылась, потерялась в этом наслаждении от долгожданного прикосновения. Ей почти жаль, что она вновь расстроила его, что не смогла как следует играть свою роль. Но в то же время то, как он даёт ей исправиться, нравится ей настолько, что сводит с ума. Он сводит её с ума. — Куколка должна быть наказана, верно?       Рука мягко заставляет её кивнуть головой. Он и вправду будто играет с красивой куколкой. И от такой мысли в её груди что-то сладко сжимается, и внизу всё начинает отчаянно пульсировать. Она ничего не может делать. За неё всё делает её любимый Мастер.       Шлепок по правой ягодице. Потом по левой. И ещё, и ещё. Несколько сразу, сильные и резкие, заставляющие окунуться в приятное ощущение баланса на грани боли и наслаждения.       Она не любит сильнее. Не любит ремень и паддл, уж тем более не любит хлыст или суровую плеть. Ей нравятся шлепки рукой, такие нежные и в то же время строгие. Когда рука Мастера шлёпает её, когда он касается её своей ладонью, заставляет её кожу краснеть одной своей рукой, она едва может сдержать стон. Есть что-то невероятно интимное в том, чтобы чувствовать заслуженную боль от одной руки своего Доминанта.       Наказание заканчивается, когда ягодицы начинает печь достаточно сильно, чтобы она едва могла сдержать всхлипы. Прохладная рука ложится на её бедро и властно сжимает его. — Моя Куколка будет послушной?       Она снова проходит проверку: не кивает и никак не реагирует, глядя кукольными розовыми глазами в стену. Хорошо, что там нет зеркала. Однажды у них была подобная сессия. Она стояла и смотрела на своё алеющее лицо, полное удовольствие, пока он брал её сзади, лаская руками по всему телу и шепча её, какая она красивая и идеальная. Такого сильного стыда и такого большого смущения она никогда не испытывала.       Плохо, что тут нет зеркала. Такого ошеломляющего возбуждения она ни разу не испытывала.       Тонкие хирургические пальцы пробираются между её ног и начинают ласкать ее половые губы, набирая естественную смазку. Она держится изо всех сил, не издаёт ни звука. И он явно остаётся доволен, потому что после короткой паузы в ласках один палец, смазанный за это время лубрикантом, наконец резко проникает внутрь.       От долгожданного ощущения хотя бы чего-то внутри ей хочется вскрикнуть. Она удерживает писк, но не может сдержать дрожь по телу. В наказание вновь получает по ягодицам несколько раз и едва не растекается от того, насколько это приятно. Шлепки вместе с пальцем внутри неё ощущаются совсем иначе. С каждым внутри будто что-то вспыхивает, подбираясь всё ближе и ближе и грозя взорвать тугое наслаждение, собравшееся внизу.       Но Мастер не даёт ей испытать оргазм раньше времени.       Она ощущает, как он кружит внутри, как раздвигает и ласкает её чувствительные стенки. Большой палец ложится на её клитор и начинает мягкими круговыми движениями массировать его. Мастер дразнит свою Куколку, проверяя её выносливость и послушание. Она более чем готова демонстрировать и то, и другое.       Второй палец проникает внутрь, присоединяется к первому и начинает помогать ему. Стоны рвутся наружу, и она неслышно хнычет от того, насколько ей приятно. Хочется кончить, но этого слишком мало. Ей не хватает ощущений, хотя желание велико. — Хорошая Куколка, — Мастер опять хвалит её за выдержку.       Внутрь проникает третий палец, и ей приходится закусить губу, чтобы не застонать. Палец второй руки Доминанта мягко заставляет её высвободить губу. — Куколки не кусают губы. Иначе они могут испортить их.       Три пальца аккуратно расходятся, но этого хватает, чтобы она едва не вскрикнула от резкого удовольствия. Все её мысли устремлены к тому, что происходит там. Она прекрасно помнит вид в зеркале, когда он растягивал её пальцами и заставлял смотреть, комментируя происходящее. Теперь ей представляется та же картина, ещё более яркая из-за ощущений и фантазий.       Влажные звуки и поцелуи в шею, рука, слегка обнимающая её в районе живота, и давление пальца на клитор — она молча сходит с ума, пытаясь не застонать, не выйти из роли. Но это сложно, ужасно сложно. Хочется выразить эмоции, хочется окончательно потерять последний контроль над ситуацией. — Тише-тише, Куколка… — мягкий поцелуй в плечо, заставляющий взвиться от удовольствия.       Она чувствует прикосновение его одежды к её по-прежнему горящим ягодицам. Ощущение трение жёсткой ткани брюк о её измученную кожу заставляет её тихо всхлипнуть. И тут же пальцы проникают так глубоко, как только возможно. Удовольствие пронзает её, будто катана. — Я что-то услышал… Или мне показалось?       Дразнит. Ходит вокруг да около, не даёт ни кончить, ни уже отдохнуть от удовольствия. Она и не хочет, чтобы это заканчивалось. Ей нужно больше, ещё больше. Ей хочется, чтобы он вошёл наконец в неё, чтобы она, отчаянно сжимая мышцы, вновь ощутила его.       Пальцы пропадают, оставляя её пустой и неудовлетворённой. Мышцы судорожно сокращаются вокруг пустоты, и она широко раскрывает глаза, не понимая: неужели всё закончилось?       Рубашка Мастера появляется перед ней. Она медленно поднимает взгляд и ощущает, как краска стыда обжигает щёки. Доминант полностью одет, в то время как она раздета им и стоит, полностью обнажённая и открытая, вся разгорячённая и со следами смазки на бёдрах. — Стоит ли давать тебе кончить, когда ты так сильно провинилась? — вслух задумывается он, глядя на неё насмешливыми красными глазами. — Ты была такой непослушной и дерзкой…       Она задыхается от новой волны стыда и чуть не совершает огромную ошибку, собираясь отвести глаза. Благо, внезапная мысль о том, что он действительно может оставить её неудовлетворённой, заставляет её принять верное решение и продолжить смотреть на своего Мастера.       Он усмехается, словно прочтя её внутреннюю борьбу, а потом опускает руку и вновь вторгается в неё пальцами. Они начинают быстро и слишком внезапно работать внутри, вновь массируя чувствительные стеночки, а большой палец опять начинает ласкать клитор, иногда спускаясь и как бы случайно касаясь половых губ. Она едва не захлёбывается в ощущениях, жалобно всхлипывая и всей душой подаваясь навстречу наслаждению, не меняя положения тела.       Он наклоняется и наконец целует её в губы — страстно, властно, показывая, что она принадлежит только ему. Языком пробирается внутрь, оглаживая её ровные белые зубы, и она забывает, как дышать. Всё сводится к одному: нескончаемому удовольствию. — Я дам тебе сегодня кончить, — мягко говорит он, отрываясь от её губ. — Но только от пальцев.       Она не слышит. Тонет в ощущениях, пытается насадиться на пальцы сильнее и одновременно старается ещё как-то удержаться в роли. Он наблюдает за ней с улыбкой, продолжая входить в неё своими длинными пальцами, нарочито медленно доставляя ей удовольствие.       Когда она всё-таки не может удержаться и пытается опуститься ниже, то тут же получает шлепок по ягодице — сильный, отрезвляющий. Она мгновенно вспоминает о своей роли и остаётся покорно стоять, раздвинув ноги и позволяя ему свободно входить в себя пальцами. Он улыбается ей и вновь хвалит её: — Хорошая Куколка.       Похвала заставляет зардеться от радости и смущения. Хочется опустить голову, спрятать непрошенную улыбку, но она сдерживается и не позволяет себе ещё раз провиниться. Вместо этого остаётся стоять ровно и спокойно, глядя прямо перед собой и в душе умирая от удовольствия.       Он улыбается и наклоняется, чтобы вновь поцеловать её. А потом смешивается всё — входящие в неё пальцы, приятное давление на клитор, шлепки по ягодицам, уже заставляющие сжимать их, потому что до приятного больно. Она стонет в поцелуй, и он делает вид, что ничего не замечает, хотя она опять получает пониже спины, а пальцы ускоряются, вызывая новый приступ невыносимого удовольствия.       Ей хочется большего, но в то же время этого достаточно.       С особенно сильным толчком она кончает, вскрикивая и выгибаясь, потому что уже не может сдерживать эмоции. Он отвешивает ей последний шлепок, как бы завершая акт, и ловит её в объятия, начиная гладить по спине в попытке успокоить. Тихий стон срывается с её губ, когда он медленно, продлевая удовольствие после оргазма, вытаскивает пальцы из неё.       Они стоят некоторое время, обнявшись, и он гладит её по спине, успокаивая. Куколка пытается выровнять дыхание, но ничего не получается. Разрядка была, но хочется больше. — А как же…? — она едва может говорить. — Я не буду брать тебя сегодня, — хмыкает он в ответ.       Она смотрит на него с возмущением, почти обиженная такой несправедливостью. Он только фыркает и резко, но довольно аккуратно шлёпает её между ног, заставляя подскочить от неожиданной и приятной боли. Внутри всё начинает пульсировать, предвкушая новое наслаждение, однако это лишь ложная надежда. — Считай это своим наказанием.       Она опять возмущённо смотрит на него, скрывая, как сильнó стало её возбуждение после этих властных слов, и он не может сдержать смех, мягко целуя её в лоб. — Иди в душ, моя милая кицунэ. Я пока сделаю тебе чай. — Не пойду! Я обиделась! — решительно говорит она, скрещивая руки на груди и совершенно не собираясь выполнять эту просьбу-приказ. Ей хочется продолжения, и она обязана получить его. Хотя бы попытаться получить.       Красные глаза прищуриваются — чуть строго, чуть игриво. — Кого-то давно не шлёпали?       Она вспыхивает, однако решает оставить свои попытки, прекрасно поняв ещё с самого начала, что ничего не добьётся. Поэтому Куколка послушно разворачивается и идёт в ванную. Спиной она буквально чувствует, как он провожает её насмешливым взглядом, и даже не пытается спрятать улыбку.       Ей нравится такая власть.       После душа она переодевается в самую милую ночную рубашку, какая у неё есть, и идёт в постель. Садиться совсем не больно: он никогда не шлёпает её настолько сильно, только пугает, грозится, прекрасно зная, как сильно её это возбуждает. Куколка ложится в кровать и достаёт книгу, собираясь начать читать. Однако спустя минуту кто-то нагло, но весьма мягко забирает роман из её рук. — Мастер! — возмущается она, автоматически начиная тянуться к книге. — Я принёс тебе чай, — говорит он таким тоном, что сразу становится понятно: лучше сейчас не спорить с ним, или она и вправду не сможет сегодня спать на спине. Может быть, однажды она попросит об этом.       Куколка мило надувает щёчки, как бы обижаясь из-за того, что не получила желаемой книги назад, но послушно садится в постели и забирает кружку с чаем. Удостоверившись, что она пьёт и не собирается шалить, Мастер целует её в лоб и уходит в ванную.       Он возвращается через несколько минут, когда она уже закончила со своим чаем. Хотя кружка была давно отставлена, Куколка так и не решилась взять книгу назад. Не теперь, когда она чувствует приятное тепло пониже спины, напоминающее о том, как ведут себя послушные Куколки. Поэтому в ожидании Мастера она сидела на постели и смотрела в окно сонными глазами, улыбаясь своим мыслям — томным и приятно неповоротливым после сессии.       Мастер складывает их одежду в шкаф, подходит к кровати, берёт тюбик с кремом, спрятанный у них в тумбочке, и одним движением говорит ей перевернуться на живот. Она слушается, а потом тихонько лежит и, закрыв глаза, вслушивается в собственные ощущения. Сердце замирает от того, как нежно он втирает крем в красную кожу её ягодиц, иногда комментируя их цвет. Все комментарии заставляют краснеть уже её щеки, и она сжимается под пристальным взором, однако сразу же пытается прекратить, когда он начинает мягко похлопывать её пониже спины, чтобы она расслабилась и не мешала ему. Удовольствие от лёгкой, остаточной боли проходит по телу приятной волной.       Кажется, Мастер остаётся доволен ею. Он кладёт тюбик обратно в тумбочку, укладывается в постель и крепко обнимает Куколку, целуя в макушку. Она отвечает ему поцелуем в шею — только туда и дотянулась. — Засыпай, моя милая кицунэ, — тихо шепчет он, нежно улыбаясь ей. — Отдыхай. Завтра сложный день, и тебе нужно набраться сил. — Не напоминай. Даже думать об этом не хочу, — она мило морщит носик, не собираясь пока выходить из образа непослушной Куколки. Затем вспоминает кое-что и несколько виновато добавляет. — Ты тоже отдыхай. Прости, что… не помогла тебе. — Я всё равно не хотел этого. К тому же… — он наклоняется к её ушку и шепчет, лукаво улыбаясь, — мне хватило твоего чудесного вида.       Куколка смущается и вновь краснеет, пряча лицо у него на груди. Мастер в ответ только смеётся и вновь гладит её по голове. — Засыпай, моя кицунэ. — Спокойной ночи, Огай, — сонно кивает она, утомлённая тяжёлым днём и приятной сессией. — Спокойной ночи, милая Коу.       И завтра они снова станут серьёзными взрослыми людьми, которые будут решать проблемы всего мира. Завтра они вновь будут руководить заядлыми преступниками и возглавлять Мафию, слушать отчёты подчинённых и решать, как лучше поступить. Завтра они будут теми, кем хочет видеть их общество.       Но сейчас, только на это время они забыли о своих ролях, забыли о том, что являются руководителями Мафии, что вызывают у людей страх одним своим видом и одной своей улыбкой. Сейчас они безлики — Мастер и Куколка, спрятавшиеся под этими именами. Сейчас они совсем другие люди. Люди, которые любят друг друга — по-своему, местами грубо, местами нежно, но так сильно, как никто больше.