Шах

      Мише кажется: он наконец-то нашел ответ на самую большую загадку. Подобрал нужный ключик, раскрыл код к неразрешимой задачке по имени Андрей Князев.       Он стоит, балансируя, на краю щитовых рейлов и слушает, как Князь раз за разом пытается подобрать нужные слова, уговорить отойти, спуститься, вернуться с ним обратно в привычную реальность. Андрей просит-угрожает-шутит-обманывает и так очевидно паникует, что Мише становится смешно. Это ведь он должен бояться сейчас, нет? А трясется, как ребенок, Князь, весь такой из себя сильный, отважный, пиздит всегда больше всех, а сейчас — вон, пары слов связать не может.       Горшок слушает, как Андрей пытается проорать сквозь ливень слова новой песни, намеренно путаясь, и улыбается: уловка-то видна сразу, только и я не промах.       — Не, какая баба, — говорит, — или жена, или я прыгаю, Андрюх.       Качается вперед показательно — и Андрей прекращает спорить, тут же соглашаясь на все.       Вот он — самый нужный ключик, шепчет ему на ухо Шут.       Да просто не получалось никак с Князем разобраться — остальных ребят в группе Горшок строил легко, не нравится что — дверь закрытой не держим. А с Андреем вот не выходило, что ты ему ни говори. Спорь, кричи, дерись — все равно стоит на своем, непоколебим в решениях, еще и так ебуче раздражающе предлагает обычно «компромисс». А Мише остается только беситься и искать новые способы подхода к нему.       А находит он их на краю крыши.       Миша продолжает прибегать к новому методу — не часто, привыкание наступает очень быстро, продолжает устраивать истерики, разносить гримерки, ходить босиком по осколкам и испытывать терпение Князя на прочность. Ему интересно: ну на сколько его хватит? Не может же быть, чтобы навсегда. Горшенев любому ад может устроить, если захочет, но Князь пока упрямо кушает все говно, что Миша любезно ему подкидывает.       Поэтому границы проверяются на прочность снова и снова, а в случае недолгой вспышки Горшок всегда прибегает к испробованному методу.       — Или мы делаем это, или я сейчас просто закидываюсь чем-то и сваливаю, — говорит он, и Князь сжимает от злости челюсть, но соглашается.       Вот так просто находится ответ. А всего-то надо было почти шагнуть с крыши.       Миша продолжает вкидывать новые условия: или мы едем в этот клуб; или я расхерачиваю тут все; или долблю прям в туалете; или всю ночь шляюсь по улицам; или обоссу директора в лицо; или или или или.       Горшок, кажется, теряется во всем этом изобилии «или», а требовать что-то становится все сложнее и сложнее. Кончается фантазия. Неприкольно ведь, когда абсолютно все можешь легко получить, так? Не по-панковски как-то уже, где она, борьба за свободу, когда вот свобода, подается на блюдечке с голубой каемочкой, голубее глаз Андрюши, которыми он в очередной раз так укоряюще смотрит.       Мише хочется вбросить что-то жесткое, что-то спорное, что-то, чтобы Князь наконец-то сдался и двинул ему в нос, и сказал: иди-ка ты нахер, Мих, хоть подыхай тут. Он сам не понимает, зачем ему хочется это видеть, но вот нужно, и все тут.       И когда Маша на очередной концерт приносит новенький красивый кожаный корсет со шнуровкой и кружевом внизу, Шут в его голове коварно улыбается и трогает кожаные вставки липкими ручонками.       — А уж Андрюша бы как хорошо в этом смотрелся, — хитро тянет он. — Ну что, Горшок, слабо или не слабо?       Не слабо, думает Миша весело.       — Маш, а, Маш, — зовет он девушку, — а на какую талию корсет идет?       — На любую, если до остановки дыхания затянуть, — заверяет она.       Ребята смеются, и Горшок подхватывает этот смех — оно ведь и правда смешно? — но потом все равно не может не представлять нужную сцену.       — А чо, Мих, — врывается Яша, — примерить захотелось?       Новый взрыв смеха. Миша улыбается, вежливо подождав, пока парни успокоятся, и кидает резкое:       — Не, ты чего, мне не пойдет. Андрюхе вот — да.       Парни продолжают веселиться, Горшок пытается поймать взгляд Князя — тот улыбается как-то кисло, одним уголком губ, как будто уже почуяв, к чему идет разговор. Но добивать все равно надо.       — Андро, — окликает его, — а может, выйдешь так?       Смешки еще раздаются, но все более какие-то неуверенные. Маша застывает с несчастным видом, сжимая злополучный корсет и кидая на Горшка испуганные взгляды. Андрей смотрит тяжело, исподлобья, прожигая насквозь, но Мише так сильно похую — он ждет реакции.       — Ты ебу дался, Мих?       А реакция слабовата. Не тот уровень, не близко к сердцу как-то, сетует Шут, и он вообще-то согласен с ним даже.       Время для тайного оружия.       — Или ты поешь в корсете на сцене, — улыбается Горшок, — или я сваливаю отсюда нахуй и группу штрафуют.       Он знает: сейчас идет борьба между ними, только между ними, никто другой не имеет права голоса.       Он знает: Андрей никогда не может возразить ему, когда речь идет о безопасности Миши или самой группы.       Он знает: однажды у Князя найдется тот самый предел, за которым заканчивается все, вся эта недоненависть — передружба. Надо только немного дожать.       Но, видимо, не сегодня.       — Пошел в жопу, — шепчет Андрей с ненавистью, скидывает с плеч жилетку и выхватывает у перепуганной Маши корсет. — Как эта хуйня, блять, надевается вообще?       Он действительно пытается затянуться в кожу, перебирает, чертыхаясь, крючочки, поворачивается к Маше и кивает на завязки — что ты там говорила про остановку дыхания? Затяни так, чтобы не вдохнуть было, хотя какая разница уже, ведь итак воздуха остается все меньше и меньше.       Миша наблюдает за истеричными действиями и не ощущает ничего, кроме легкой досады.       И на этот раз не вышло. Никак он, блять, не научится.       Андрей поворачивается к нему, затянутый, с внезапно даже образовавшейся талией, раскидывает руки, кидается в него словами, как камнями.       — Ну как, доволен?       А Миша недоволен, ну как еще объяснить. И хотя Князь неожиданно выглядит вовсе не нелепо, а красиво (почему неожиданно, на него хоть мешок из-под картохи нацепи, все одно будет), и хотя Горшку почему-то хочется сглотнуть вязкую слюну и провести по гладкой коже — корсета, конечно же, — а потом ухватиться за ленты и стянуть их еще сильнее, заставить выдохнуть, и снова, и снова, пока кислорода в легких не останется ну даже капельки, — Миша только оставляет бутылку в сторону и качает головой.       — Не, не твое это, Князь, не идет тебе. Машке верни.       «Ой, себе-то не ври, Горшочек», — заливается тут же Шут и трогает-трогает-трогает Андрея — по рукам, плечам, груди, облепляет весь, оставляя липкие противные следы, клеймя его: мое-мое-мое.       Не мое, напоминает себе Миша. Никогда моим не было, как бы ни хотелось.       И уходит из гримерки.       Андрей ищет его после концерта, выкарабкивается вслед за ним через служебный вход в импровизированную курилку, а по факту просто небольшой пятачок, огороженный сеткой и заставленный баками. Горшок предлагает ему сигарету, но Князь выбивает ее у него из рук. Жалко.       — Что за хуйня была, Мих? — злится, хороший такой, когда злится, Мише нравится. Почаще бы видеть эту ярость, эту силу.       — Да просто шутка. Прикол.       Горшок пожимает плечами и затягивается новой сигаретой. Князь все еще не остыл: злость читается в расширившихся зрачках — или это все алкашка? — и в чуть подрагивающих от напряжения пальцах.       Правильно, злись, продолжай. Ударь меня, вмажь как следует, плюнь, назови мразью последней и уйди, оставь одного, как и должно быть, как и предполагалось.       Нахрена ты остаешься-то раз за разом?       — Это ни разу не смешная шутка, — выплевывает Андрей. — Я к твоим выходкам уже привык, тебе на меня, как на друга, похер. Окей, это нормально, но какого черта ты меня перед пацанами позоришь? Машу зачем пугаешь? Нахрена всем это видеть?       «Это» — что это, хочет спросить Миша, наши по-модному абьюзивные отношения, нашу тупую зависимость друг от друга, наше бесконечное желание причинять другому боль? Ведь ты тоже делаешь мне больно, Княже, очень больно, — выбирая меня каждый день, отказываясь от своих желаний, подтирая мне слюни-сопли-кровь, — пиздецки больно, ну как ты не поймешь? До кровоточащих стигмат, до раздираемой ногтями кожи, и лучше бы ты просто свалил уже давно и дал мне сдохнуть.       Миша думает: а терять ведь ему нечего. И почему бы не попробовать в последний раз.       — Андрюх, — говорит, — или я сегодня себе вены вскрою, вот прямо сейчас, вон тем осколком, — указывает на расхреначенную бутылку под мусорной, — или…       — Или? — переспрашивает Князь, и голос у него дрожит от подступающей истерики, Миша не видит лицо в темноте четко, но знает: бледный как смерть, та самая, от которой спасает постоянно. — Что мне на этот раз сделать? На колени встать? Ботинки твои лизать? Отсосать тебе?       «А мсье знает толк в удовольствиях», ухмыляется тут же Шут. Себе-то не ври, Горшочек, — вспоминается недавнее, и картинка перед глазами как будто смазывается, и вот уже Андрей не стоит напротив, а на коленях сидит, пряжку ремня расстегивает и тянет Мишины джинсы вниз. Щекой прижимается, гладится, ласкает, мурчит, стягивает плавки и лижет — широко, влажно, по всему стволу — и еще раз. Втягивает головку, пропускает ствол в горло — сразу глубоко, и, конечно, кашляет, и слезы выступают в уголках глаз. Дышит тяжело, носом упирается в волоски, старается себе рукой помочь — нет, ну-ка давай без рук, малыш, давай-давай, — выпускает изо рта ненадолго — воздуха глотнуть — и…       Картинка снова смазывается, и вот уже на Мише надеты джинсы, только ремень болтается змеей, а Князь растирает капли спермы по лицу, а потом улыбается так мерзко, так не по-княжьи, и ныряет вниз. Припадает к тяжелым говнодавам и аккуратно лижет носок, слизывает многодневную пыль. Горшок отстраненно думает, что он ими же и в лужу разлитого вискаря вступал, и даже в чью-то мочу в загаженных туалетах, и вообще чистил он их, когда… — а никогда, мать чистила, еще когда жил с родаками. И все равно это почему-то не отвратительно совсем, ведь Андрей лижет с усердием, так старается, как делает все в своей жизни, как раз за разом безуспешно пытается отвести Горшка от края, а сам только падает туда глубже и глубже, и…       Картинка смазывается, и Миша все еще стоит в курилке, с дотлевающей сигаретой в руках, а Князь напротив, смотрит напряженно, ожидающе. И Шут здесь, не исчез никуда, покатывается со смеху: ну как тебе представление, Горшок? Фантазии лучше реальности? Может поделишься с Андрюшей, а он сказку новую напишет про дурака и еще одного дурака, и как первый своего друга мысленно ебет все это время в хвост и в гриву, а второй упорно его спасти пытается. Хорошая же песенка выйдет, а?       — Или что? — повторяет Андрей, не сводя напряженного взгляда. Миша вышвыривает окурок куда-то в сторону и пожимает плечами. Он знает, на что единственное Князь никогда не согласится.       — Или я вскрываюсь, — говорит, — или ты уходишь из группы и исчезаешь из моей жизни. Навсегда.       Шах и мат, Княже. Шах и мат.