красота и уродство

рафаил тяжело всхлипывает и закрывает лицо руками. его плач тихий и незаметный для чужих глаз. картинка перед глазами плывет, а грудную клетку сжимает от душевной боли. – архангельск? – юный голосок зовёт, привлекая к себе внимание. верфской резко оборачивается на ребёнка, даже не мальчишку. он тут же отвернулся, зло и обиженно вытирая слёзы рукавом. надо уходить, слишком он разнежился. – подождите, – саша неловко тянет рафаила за кафтан. тот смотрит в ответ зло и уставше. – пожалуйста, не плачьте. я обещаю, я вырасту и вы снова будете торговать через свой порт. в глазах мальчика жалость и обещание. скорее всего, просто детское сочувствие, не более. маленький питер не испорчен людскими желаниями и пороками, и рафаилу даже жаль, что это только временно. архангельск, не находя, что ответить, недолго смотрит на юную столицу и удаляется.

***

свечи горели яркой желтизной, их свет отражался о янтарные картины на стенах и большие зеркала. зимний дворец был в своем великолепии, хотя и здесь можно найти ободранную краску и кривые стены. везде есть уродство. проблема в том, что архангельск приехал в ночь, и теперь нужно как-то найти слугу, что покажет покои для гостей. приезжать в петербург было каждый раз унизительно. рафаил лучше бы и дальше ездил в москву, а не в это каменное уродство, именуемое городом. разврат, мрак и пафос. красота порочится жителями, половина из которых была привезена сюда когда-то насильно. петр казался рафаилу когда-то хорошим человеком, надо же, как меняется жизнь. и ладно бы сам александр романов был похож на своего папашу, но нет: любитель элитарности, а знаний ноль. любопытством знания не получить, тут требуется усердие. романов был весь из себя главным. в какой-то момент рафаил даже поверил, что тот может остаться у власти надолго, но его отношения к людям говорило об обратном. в архангельске нет рабов, и это его гордость, которую остальная россия отвергает, принимая за ущербность. в архангельске холодно до ужаса и эта прекрасная зима портится чьими-то мнениями. в питере белые ночи, но все равно во дворце довольно темно. рафаилу непривычно: у него в это время куда светлее. он идет по коридору уверенно, но устало. костюм для поездок был все еще опрятен, но хотелось как можно скорее попасть в баню, чтобы смыть с себя дорожную пыль. потом, после приема, нужно будет ехать обратно, конечно. это уже будет куда более приятным времяпрепровождением. рафаил тяжело вздыхает, стуча в нужную дверь. – рафаил федорович? – сначала слышно хриплый голос мужчины, а потом уже видно его лик. – вы как-то поздно… – дорога размылась от дождя. приготовьте мне баню и спальню, – просит верфской, тяжело вздыхая. конечно, архангельск не тот, кто будет извечно следить за каждой пылинкой на себе. тем более, ему было бы не в первый раз спать без постельного белья: были тяжелые времена. тогда рафаилу казалось, что самое главное это еда. хотя сейчас он тоже был бы не прочь перекусить, но лучше уж дождаться завтрака. – постель, да… но баню не растоплю, простите, слишком уж поздно. рафаил хмурится, глядя на лицо мужчины. от него веяло водкой и хлебом с салом. – а выпивать не поздно? – недовольно замечает рафаил, уже выходя из себя. мало того, что ему пришлось приехать в эту дыру, так еще и нормального приема ему не видать. – а это, сударь-с, не ваше собачье дело! – прикрикнул слуга, намереваясь закрыть дверь. рафаил чуть отшатнулся от шока, не замечая приближающейся фигуры. дверь останавливается на пол пути чужой рукой. ее обладатель уверенно отпирает ту обратно, привлекая к себе внимание. рафаил видит лицо александра и сдерживает усталый вздох. – будете отлынивать от работы - отправитесь в сибирь. быстро за дело, не заставляйте нашего гостя ждать больше положенного. мужчина лишь боязливо кивает и поспешно удаляется, стараясь не смотреть в глаза петербурга. было ощущение, словно он дар речи потерял, даже толком не смог что-то из себя выдавить. запуганность окружающих была довольно явная. александр романов, после войны с наполеоном, превратился из мелюзги в довольно статного молодого человека. высокий, даже, кажется, довольно сильный; настоящая столица, рассвет сил пришел к нему незамедлительно, а ведь кажется, только вчера ходил на уроки и лез под парту, чтобы достать оттуда упавшее перо. – как добрались? – просто манеры, ни в коем разе не интерес. – нормально, спасибо. рафаил, может, и прошел через голод, пожары и кровь, но сейчас выглядел вполне приемлемо. через его порт активно ходили корабли во время войны, да и сейчас неплохо.  но звание главного порта уже никогда не будет принадлежать ему. пристальный взгляд романова невозможно не уловить. рафаил его тактично игнорирует, ожидая, что тот уйдет. – почему вы приехали в такой час? мы ждали вас вечером. – проблемы с дорогами, – повторно поясняет рафаил, явно ожидая, что после этого от него отстанут. но александр не уходил. верфской намеренно на него не смотрел: разглядывал картины в полутьме, позолоченные колонны и вид на неву за окном. – позвольте проводить вас до гостевой спальни, – вдруг произносит романов и, не дожидаясь ответа, идёт вдоль по коридору. рафаил бы удивился такому предложению, но он был слишком уставший, чтобы обращать внимание на странное поведение столицы. да и какая разница, мало ли, что в голове у людей по ночам? романова рафаил не ненавидел, скорее осталась явная неприязнь и раздражение, это как заноза под ноготь: не больно, но жить мешает, и страшно вытащить. александр существовал: с этим фактом приходится мириться. красота его внешняя (как города, так и человеческого облика) была несоизмерима. рафаил много портов видел, но уникальная утонченность была только здесь. она походила на европейскую, но на деле русская часть была явной: речь, холод, что-то своё. это необъяснимое чувство: вроде и жутко неприятно, но гордость какая-то берет. обида при этом никуда не девалась, рафаил не простит и не забудет кошмарную бедность, которая обрушилась на его губернию. – пожалуйста, – санкт-петербург пропускает архангельск вперед, – обсуждение будет завтра, не проспите. доброй ночи. – взаимно. — устало, даже нехотя говорит архангельск, не замечая фамильярностей. петербург удаляется, оставляя старший город в одиночестве. в покоях рафаил не задерживается – сразу идёт в баню. пыль и грязь уходят вместе с тёплой водой. светлые волосы рафаил бережно мажет лёгким эфирным маслом и мылом, а потом так же аккуратно смывает. через пару часов белые локоны начнут легко виться, стоит их сразу же расчесать. рафаилу отчего-то совершенно не хочется возвращаться в свои покои. он устало смотрит в стену деревянной бани и думает только о том, как быстрее со всем этим закончить. была бы его воля - приехал бы кто-то другой, но попросили именно его. приказали. остальная россия была прекрасна своей открытостью. бесконечные леса, моря и горы, города по типу москвы, где хочется побыть подольше, чтобы увидеть столичные развлечения. мелкие речушки в сёлах, усадьбы на краю лесов, это всё казалось рафаилу чем-то очаровательным и тёплым. тем, что хочется обнять. и поющих птиц, и беседки, украшенные резьбой по дереву, и предметы искусства, и много книг на разных языках. разнообразие церквей вне губернии архангельска было велико: каменные католические он уже видел в англии, а вот православные были всегда чем-то новым. собственные деревяшки, конечно, всё равно родны сердцу. как жаль, что у медали две стороны. рафаил вздыхает, трогая покрасневшие от духоты щёки, и решает, что пора выходить. прохладная постель сейчас будет как нельзя кстати. рабские законы до сих пор имели место быть на русской земле. рафаил не сомневается: если бы цари могли, они бы всех сделали крепостными. сам архангельск даже не знал толком, что такое рабство. вернее, знал, но не понимал нравственной части. он вырос на свободной, северной земле. у него никогда не было крепостных, весь труд был особенным, добровольным. каждый раз, приезжая в тот же петербург, поражала степень уродства издевательства над людьми. удивительно, что в той же москве во всей округе не водилось ни одного зайца более: всех переубивали. любовь к разрушению была рафаилу отвратительна. не ему ли знать, что такое разрушения? пожары до сих пор снятся ему в кошмарах. дворец величественный. его коридоры были тихими, нежными во тьме. только лёгкая белая ночь давала предметам очертания. но архангельск знал, что так было не всегда: какие-то правители губили эти стены. краска была в плесени, а люди пьянствовали, позабыв о том, как уродуют облик города. санкт-петербург мог быть сколько угодно красивым, но внутри крылась гниль, которую не отмыть ни одной настойкой, не выжечь ни одним огнём. в покоях было до ужаса большое зеркало. рафаил устало смотрит на себя, отмечая до сих пор впалые щёки и чуть-чуть высохшие волосы. он со вздохом зачёсывает их назад, задирает голову и рассматривает лепнину на потолке. надо спать, иначе он действительно проспит завтрашнюю встречу. только откинув одеяло в сторону, в комнату стучат. архангельск вздыхает и идёт к двери, очень уж недовольно смотря на пришедшего. недовольство превращается в недоумение. – что вы хотели? – кое-как находя в себе силы на приличное обращение, спрашивает верфской. – позвольте зайти, рафаил федорович. – я ложусь спать. все вопросы можно решить завтра. – рафаил крепко держит дверь, понимая, что при желании петербург все-таки зайдет.  александр чуть хмурится, но более своего недовольства не выдает. – я не займу много времени. рафаил начинает выходить из себя. вдох-выдох. эта мелюзга просто хочет почувствовать себя главной. послать нет возможности, да и романов уходить не собирается. скажет что хотел и свалит наконец-то, вот самое быстрое решение. с очевидным отвращением, рафаил отступает назад, позволяя питеру зайти. он изменился. сильно. от того мальчка ничего не осталось, но даже в том мальчике было что-то хорошее. при всем нежелании, рафаил не мог это игнорировать. осталось ли хоть что-то сейчас? александр закрывает за собой дверь и одним уверенным движением зажигает свечи на канделябре. рафаил отводит от огня взгляд. – ну? – торопит архангельск. – столько лет прошло, и вот, вы снова важный порт российской империи. саша расстегивает верхнюю пуговицу на своей рубашке, оглядывая кровать. рафаил хмурится и незаметно отступает назад. – но не главный. – без сожаления в голосе, уточняет романов. питер подходит к рафаилу чуть развязано, медленно, как будто ему всё равно. – ложитесь.  – что? – с нескрываемым отвращением, рафаил отшатывается. саша тянет довольную улыбку. именно такой реакции он ожидал. – север давно покорен, и вы давно в моей власти. то, что у вас нет крепостных означает только одно… рафаил хочет схватить обнаглевший город и выставить за дверь, но романов перехватывает слабую, исхудавшую руку и жестко дергает ее в сторону кровати, заставляя архангельск чуть ли не упасть. – крепостной вы сам. и служить должны, как подобает, – шепчет александр в сторону рафаила, что держался за матрас, чуть не свалившись с ног. – что за бред? идите вон! – не растерявший гордость, архангельск выпрямился и указал на дверь. в его глазах непоколебимый лед, северная выдержка, мороз. – вы тут не указ, – усмехается саша, отвесив тяжелую пощечину верфскому, – я тут власть, – он хватает белоснежные волосы, наклоняет их к кровати и валит туда старший город, — вы всем обязаны мне. только мне. вдавливая одной рукой архангельск в ложе, саша терзающим движением расстегивает рубаху последнего, совершенно не заботясь о сохранности одежды. рафаил тут же ударяет сашу по ладони и пытается выкрутиться. он пробует ударить локтем, пройтись по ненавистному лицу короткими ногтями, но александр грамотно уворачивается, хватая мужчину за оба запястья.  – я знал, что вы до сих пор ничего не поняли, – снисходительно улыбается александр, второй рукой вынимая тканевый пояс из-под штанов, – такой красивый человек, но как город вы совершенно нелицеприятны и стары. рафаил хочет возразить: у него много новых зданий, так же много сохранившихся деревянных построек, но это сейчас вообще не играло никакого смысла. он пытается ударить романова коленом, пока тот забирается сверху и связывает руки. – прекрати, я твой царь, – саша выходит из себя. красивое лицо питера уродуется гневом и похотью. он бросается на чужую шею рукой, начиная душить. – я послан богом. я тот, кто твоими землями владеет, а следовательно и тобой. не сопротивляйся воле власти, ты всегда был и будешь в ней, и твое благополучие зависит впредь только от меня, моего слова, моей руки. саша давит на гортань, рафаил хрипит, жмурится, ерзает на месте и пытается вырваться. петербург скалится и трется возбуждением о чужой пах. одно действие, которое заставляет архангельск чувствовать себя невероятно грязным. дышать совершенно нечем, глаза закрываются в болезненной нехватке кислорода. саша отпускает горло. рафаил громко кашляет, рефлекторно пытаясь схватиться (связанными) руками за больное место. в теле своем же ему неприятно и мерзко, а саша сверху, тем временем, стремительно раздевал его. – прекрати, – рафаил шепчет кое-как, мотая головой. он проезжается ногами по простыням, вяло пытаясь спихнуть александра с себя, – не хочу, хватит… – очаровательно, – саша отвлекается от своего дела и гладит чужую щеку тыльной стороной ладони, – я думал, на теле будут шрамы и ожоги, а тут всего-то несколько рубцов. как был красивым, так и остался. саша игриво перебирает белые локоны несколько секунд, а потом стягивает одежду уже с себя. смотреть на это у рафаила не было ни сил, ни желания. он отворачивается и закрывает глаза. грудь его вздымалась, по мнению саши, совершенно прекрасно. худое тело было когда-то измучено работой и голодом, но романов считал, что совершенно светлая кожа и белые-белые волосы с нежно-голубыми глазами это есть признак истинной, аристократичной красоты. ей хотелось владеть. саша считает, что рафаилу пойдут кровоподтёки и укусы, а еще – несчастный взгляд, полный непролитых слез. пусть остается лирическим, драматичным героем с печальной судьбой, быть антагонистом сашу нискольно не смущает. по крайней мере, он не считает, что происходящее совершенно ужасно. секс это не избиение, в конце-то концов. рафаил же собственную наготу даже прикрыть не мог. то, что саша его таким видит – неприемлимо и отвратительно. его никто не должен трогать. его никто не должен портить. его никто не должен очернять своими касаниями. где его любимый человек, который очистит это тело от имперских лап? обидно до кома в горле. обидно, что не смог дать справедливый отпор, не смог предугадать происходящее. слезы за закрытыми глазами никому не увидеть. – смотри на меня, – никому, кроме питера. он хватает рафаила за челюсть, а тот от шока распахивает ресницы, – не отворачивайся, или будет больно. никакой речи о подготовке не было, саша нетерпеливый юноша, который считал, что новомодное масло из азии все компенсирует.  рафаил смотреть не может. он и чувствовать не в состоянии: саша расталкивает его колени и трогает между ног. возбуждения у архангельска нет, но петербургу приятно ощущать тепло этого тела. чистое, как будто нетронутое. романов решил не узнавать про прошлых партнеров. это теперь все равно только его. от одного вида возбуждение разгорается по всему телу: ноги подкашиваются, а дыхание сводит. саша не помнит, чтобы хотел кого-то настолько сильно. возможно, дело в детских обидах… или в красоте чужого лика. не важно. важно то, что стояк на рафаила был конкретный. думать о нем в своей постели с утра – невероятное удовольствие. саша представлял его вой и отвращение, от этого почему-то становилось хорошо. и самое главное то, что верфской не смог бы ничего сделать. аж слюнки текли от мысли, что можно было бы его подмять в ближайшей кладовой. саша хватает рафаила за бедра, оставляя явные следы своих пальцев. легкие поглаживания становятся царапинами, рафаил шипит, смотря в потолок. его желание не ощущать собственное тело было очевидно. смирения все еще не было. он все еще дергался, дрожал. дрожь эта была как награда для саши. как жаль, что у них нет прилюдий. романов бы придумал для архангельска игру в кошки-мышки, но приходится лапать его так. изящные изгибы и ребра были помечены сашиными руками. не хватало только синяков и спермы. – не нравится? – спрашивает романов, явно своим положением наслаждаясь. он тянется к шее губами, ожидая ответа. рафаил не отвечает. он смотрит в потолок, абсолютно абстрагируясь от ситуации. ничего не помогает, приходится укусить себя за губу, чтобы отвлечься на боль. но саша ставит засос. заметный, бордовый, болючий. рафаил начинает беззвучно плакать. зачем его помечают? что ему делать с этими следами завтра? он же не какая-то вещь, они оба это понимают. зачем-зачем-зачем- – не нравится. – утвердительно шипит романов, со страстью кусая рафаила в плечо. архангельск всхлипывает и утыкается в подушку. он горько вздыхает и неприкрыто плачет от пренебрежительного обращения к себе. соль на рану – саша трется своим членом меж ног, от чего у рафаила только сильнее льются слезы, почти истерично. – прекрати, – эти мольбы как желание надышаться перед смертью, – не трогай, хватит… верфской пытается оттолкнуть ногами, но те легко перехватывают, раздвигая шире. ощущение, что твое тело не твое – худшее. архангельск ревет и сбито дышит сквозь поток соли на щеках. саша хлопает по бедру, издевательски утешая. – ну, посмотри на себя. я бы не выбрал что-то плохое, – саша медленно входит под вскрик мужчины снизу, – воспринимай как комплимент. рафаил задыхается от боли, дергается и проминает матрас пятками. он вертится, как загнанный зверь, пока александр хватается за талию и входит до упора. тело снизу в полутьме смотрелось болезненно, от того и прекрасно. чужие страдания были до того явными, что хотелось бы вечно наблюдать, как этот прекрасный ангел падает, путаясь в ветвях берез. простыни под ними мнутся, верфской пытается ударить руками: локти у него двигались относительно свободно. саша такую инициативу не оценил: впечатал руки поверх головы и дал пощечину, резко толкаясь в теплое и узкое нутро под болезненный вой. – слезы вам к лицу, – издеваясь, саша вновь переходит на "вы". он хватает рафаила за челюсть, вглядываясь в небесные глаза, – не может быть так больно. – хватит, – хрипит архангельск, задыхаясь, – довольно, хватит– саша впивается в чужие уста поцелуем. жадный, громкий и слишком близкий. рафаил пытается отвертеться, но романов кусает за губу, оставляя на той небольшую ранку и собственную слюну. неприяное чувство, которое остается на несколько часов. и снова, и снова, и если бы не контекст, то это выглядело бы как что-то взаимное. внутри архангельска по-девственному узко и горячо. импортное масло отлично смазывает: не позволяло порвать мужчину, но и больно саше не делало. он толкает свое желание прямо в кишку, упиваясь внутренностями прекрасного тела. темп был глубокий, не очень быстрый, хотелось бы подольше растянуть удовольствие. александр хватает изящную ножку и раздвигает ее шире, опуская взгляд. член входит, как по маслу, исчезая внутри. от рафаила возбуждением и не пахло, саша попытался бы это исправить, но роль невольного любовника была архангельску подстать. – ха-а… хорошо. очень неплохо, рафаил, – констатирует вслух петербург, останавливаясь, входя внутрь до конца, – видел бы ты себя, понял бы меня. рафаил рыдает, громко и ритмично, в такт темпу. его спина елозит по простыням, а саша притягивает бедра ближе к себе, не забывая предварительно пересчитать ребра. сладкие звуки секса заполнили покои: естественная смазка смешалась с маслом, она хлюпает и громко чавкает, от чего хочется двигаться только быстрее. это была прекрасная симфония вместе со стонами и слезами. рафаил отрешенно смотрит в стены, легкие жжет воздух, слезы тихие, не хотят кончаться. он не понимает, как жизнь привела его сюда… в эту грязь. "неужели меня так легко взять?" – думает он, ощущая себя беспомощным существом, неспособным на проявление силы. неужели его все это время мог забрать кто угодно? как он раньше жил? почему когда жизнь налаживается, все всегда становится хуже? как дальше жить? как дальше смотреть на себя в зеркало? как искать стимул к существованию, поправляться после каждого разрушения? – молодец, архангельск, – шепчет возбужденно александр, вбиваясь быстро и беспощадно, – мнх… да, вот так. можешь громче, никто не услышит, – он снова хлопает его по бедру, а потом хватается за ляшки, грубо впиваясь ногтями в нежнейшую кожу. рафаил смотрит на романова впервые за это время. его лицо не сумасшедшее, он все такой же, просто слегка взмокший. он делает это в здравом уме, и от этого его образ становится мерзкой серой массой, напоминающей весеннюю слякоть. в собственное тело долбились, как в какую-то игрушку, трахали до посинения, до синяков и гематом. саша наклонился, чтобы слизать слезы рафаила. извращенное действие, от которого архангельск снова бросает в истерику. сверху слышно смешок. – он, по природе бог, не держался за равенство с богом, – как змей искуситель шипит романов, пока его толчки становятся медленнее, но грубее, – а наоборот, унизил себя, приняв природу раба. саша бурно кончает, глубоко заходя внутрь. пачкает собой верфского изнутри, сладко облизываясь и снова целуя безвольную оболочку. – ты в моей власти, запомни это, и повторяй, когда будешь здесь в следующий раз, – саша вздыхает, ожидая, когда пройдет послеоргазменная судорога. архангельск корчится от боли и унижения. он чувствует вязкое семя в себе, хочется вывернуть все органы наружу, вымыть и просушить, хочется спрятаться от последствий, от собственной страны, что в миг перестала быть ему милой. романов выскользнул из тела, но тут же полез пальцами в проход, раздвигая стенки. сперма маленькими каплями течёт наружу, питер блаженно улыбается и наконец-то развязывает руки своего северного городка. – молодец, – поцелуй в запястье на прощание. саша встает и неторопливо приводит себя в порядок, внимательно глядя, как архангельск просто лежит. лежит и смотрит в пустоту, словно труп. александр тушит свечи пальцами, а после уже собирается удалиться, но все же подходит к своему теперь любимому портовому городу. – "и свет во тьме светит, и тьма не объяла его." – снова цитируя священное писание, петербург смахивает с измученного лица белые пряди, – не буду так жесток впредь, душа моя. нет желания портить такую красоту более. саша считал свои слова высшей степенью благосклонности. он мягко улыбнулся и заботливо укрыл никак не реагирующего рафаила теплым и тяжелым одеялом. – завтра предоставлю вам одежду, что закрывала бы шею, – он гладит это великолепие, а потом все же прикрывает ладонью глаза, откуда снова шли слезы, – не плачьте, в таком положении дел это лучший исход. я никому не расскажу. александр романов целует в лоб и удаляется, вальяжно прикрыв за собой дверь. рафаил не двигается долго. только спустя минут десять, наверное, скатывается в комок и глушит горькие слезы подушкой. он никогда не хотел этого. никогда не мечтал о такой любви, хотя наверняка тепла хотел и ждал. любой ждет. но теперь ничего из этого не имело смысла. его одиночество было поймано за крючок, петербург утащил его себе, придушил и сделал чучело. даже если рафаил будет пытаться завести с кем-то знакомство, в глазах всегда будет мельтешить он. смотря на родные края, за спиной будет его дыхание. чувствуя ветер с моря, тот будет доносить его шепот. и вся страна полна его. от него не убежать. его след не найдет собака. его облик не увидит сокол. его не почувствует снежный барс, но он в каждой точке этой страны, поэтому страна эта уродлива в глазах рафаила, и останется такой навсегда. завтра ему стоит уехать домой с самого утра, не дожидаясь приема. необязательно видеть александра романова лично, если его глаза и руки и так будут везде.