Bulletproof Love

Уснуть снова не получилось. Фрэнк агрессивно скидывает с себя тяжёлое одеяло и встаёт с постели. Его бедная, с пошарпанным корпусом, с виднеющейся ржавчиной на струнах и с протёртой на ладах коричневой краской гитара лежала на полу. Состояние инструмента давно перестало заботить, а чехол и вовсе был закинут куда-то в недры шкафа, ибо смысла в нём не было: парень играл днями и ночами напролёт. Даже сейчас прошло только пару часов с последней песни, которую слышали соседи. Или они уже привыкли, или вообще решили съехать из проклятого дома, где за стеной парнишка-музыкант не даст тебе хорошо выспаться, но стуки по батареям Фрэнк стал слышать всё реже. Они никогда его собственно и не заботили, лишь отвлекали иногда. Кровать скрипнула под весом навалившегося на неё тела. Звук показался слишком громким, контрастировал с ночной тишиной. Свет Фрэнк не включает. Он распахивает штору и жмурится от оранжевого света уличных фонарей, что брызнул в глаза. Вид из окна стал уже настолько наскучившим, что было тошно в то смотреть. Но собственную спальню Фрэнк ненавидел больше. Здесь всё напоминало о нём.

***

— Как ты вообще вспомнил об этом, Джи? — Айеро заливается смехом и рассматривает ещё крошечный проросток кактуса, в таком же крошечном горшочке, что обвязан подарочной, голографической лентой. — Разве я мог забыть, как мы минут сорок стояли около прилавка с этими колючими гадами в супермаркете? — Джерард смотрит на своего счастливого парня деланно презирающим взглядом, искренне не понимая, как растение, буквально похожее на игольницу, может вызывать такой восторг. Но раз он не мог разделить с Фрэнком его страсть, то он способен хотя бы подарить ему чёртов кактус на День Всех Влюблённых. — Он такой хороший, — Фрэнк по-детски смеётся, аккуратно поглаживая ярко-розовый цветочек, расцветающий прямо в серединке. — На тебя похож, — усмехается Джи, поднимая один уголок губ, но не сдерживается и расплывается в широкой улыбке, когда встречается с чуть ли не искрящимися глазами Фрэнка. — Аккуратнее ты, он же колючий, придурок! — выпаливает, когда татуированная рука дёрнулась от случайного прикосновения к иголке. — Не переживай, в обморок не упаду, — шутливым тоном отвечает на это Фрэнк, тем самым припоминая парню ситуацию, не так давно произошедшую в тату-салоне, когда Джерард загорелся желанием сделать на своём теле первый рисунок. В чувства привели, но татуировку так и не решились сделать. — Спасибо, Джи, — Фрэнк засмеялся, заметив надутые губы парня и наконец отрываясь от рассматривания своего нового друга (которого обязательно поставит на самое видное место на подоконнике), сократил расстояние, чтобы крепким, благодарным поцелуем впиться в постоянно манящие уста. Джерард даже опешил от напора, который Фрэнк задал поцелую (обычно тот целовал нежно и аккуратно, переходя на укусы или другие «дерзкие штучки» только в порывах страсти), но, конечно, так же активно стал отвечать. Прижимает Фрэнка ближе к себе за затылок, пятернёй перебирая его мягкие, каштановые волосы. Вторую руку оставляет болтаться в воздухе, не желая случайно наткнуться на опасный объект в руках Фрэнка. — Если бы я знал, что кактус может сделать тебя таким счастливым... — нехотя оторвавшись от губ, чтобы произнести пришедшую мысль, начал Джи, но Фрэнк перебил: — Причём здесь кактус, дурак...

***

Сейчас у Джорджи (именно такое имя Фрэнк дал растению в тот день) уже появились «детки», а сам он вымахал до внушительных размеров. Стоит подобрать ему горшочек побольше. Нынешний, что когда-то подарил Джи, был уже маловат для такого семейства. Фрэнку, на самом деле, хотелось бы вдребезги разбить этот чёртов голубой горшок с изображением весёлых солнышек и выжать весь сок из Джорджи и его потомков собственноручно, но он решил, что, всё-таки, кактус не виновен и заслуживает своей жизни. Фрэнк слегка потряхивает головой, будто это помогало вытеснить оттуда все нежелательные воспоминания, и отводит взгляд от новых цветочков на первом детёныше Джорджи. Он помнит. Помнит, как радовался его появлению вместе с Джи. Руки работали уже машинально. Даже не требовалось проверять, на том ли ладу сейчас будет сыгран аккорд. Пальцы стали перебирать потёртые струны. Первые ноты растворялись в глуши одинокой комнаты. Казалось, они сейчас слышны даже высоко над поверхностью земли: настолько тихо вокруг. Фрэнку было не по себе начинать петь. Ощущения такие, будто сейчас ты собираешься рассказать своему близкому сокровенную тайну или вот-вот выговоришься человеку о наболевшем, обнажая все чувства, что таились внутри слишком долго. Это не просто музыка — это проводник. Фрэнк чувствует, что его слышат. Кто это и насколько он реален — неясно. Но его песни никогда не оставляют за собой пустоту. Они не заканчиваются даже на последней строчке, на последнем аккорде. Не считаются просто песнями — нечто большим. Они — есть поддержка, есть энергия для жизни. Фрэнк не уверен, что так будет всегда. Возможно, уверен, что так не будет всегда. Но пока это держит его на ногах. Парень играет новую песню. Текст не заучивал, но, кажется, помнит наизусть. Он не обращает внимания на его правильность и складность, просто поёт. От собственного голоса идут мурашки. В животе скапливается волнение, будто за словами сейчас последует чья-то реакция. Но её нет. А чувство нарастает.

***

Разлился глухой и нечистый звук, что заставил поморщиться обоих. — У меня не получается! — печально воскликнул Джи, обессилено скинув руку с грифа гитары. — Мне не суждено быть крутым, — он уже откладывает инструмент в сторону, но Фрэнк останавливает. — Да постой! — он смеётся, укладывая корпус обратно на ноги Джерарда. — Ты просто не так палец держишь, смотри... Айеро наклоняется к парню, что довольно неудобно для игры на гитаре лежал у него между ног, головой облокотившись на плечо. Хватает его руку в свою и выбирая нужный пальчик из пяти, прислоняет обратно к грифу, стараясь задать нужное направление. — Ты дави больше на ребро пальца, с прямым у тебя не зажмётся ничего, — преподавательским тоном объясняет Фрэнк, — потом кожа загрубеет и вообще без проблем баррэ поставишь. Да, и тренируйся пока на высоких ладах, тут легче, — Фрэнк скользит чужой рукой по струнам, но почувствовав чрезмерную расслабленность, что свидетельствовало о незаинтересованности, решил обернуться и зоркнуть привлекающим внимание взглядом на парня, из-за чего чуть не столкнулся с тем носом. Джерард будто зачарованно смотрел на него, с приоткрытым ртом и съехавшими на лицо прядями волос, которые не спешил поправлять. Он облизнул губы, и это послужило Фрэнку как звоночек к действию. Преодолев и так маленькое расстояние, он приблизился своими губами к чужим и аккуратно вобрал сначала верхнюю, а потом нижнюю, лишь слегка прикусив. Гитара начала съезжать с колен Джи, и он, моментально её прихватив и приподнявшись с чужого тела, не слишком осторожно спустил с кровати на пол. Воспользовавшись моментом, Фрэнк стал инициатором смены положения и аккуратно подобрал Джерарда под себя, активнее став зацеловывать мокрые губы, с блаженством замечая ответ на свою ласку. — Фрэнки? — Джи прервал контакт и как-то задумчиво посмотрел на парня над собой, — мне просто надо сказать тебе, иначе ты никогда не узнаешь, что я подумал об этом сейчас... — Что такое, малыш? — Фрэнк тихо посмеялся и стал ласково убирать мешающие локоны с чужого лица, всматриваясь в зелёные глаза. Сейчас они казались более яркими, чем обычно. — У меня сейчас такое чёткое ощущение того, что... — Джерард поджимает губы, задумавшись, но при этом не прервав зрительный контакт, — ...что это лучшее время в моей жизни, понимаешь? Эти слова стрельнули куда-то глубоко в нутро Фрэнка, расплывшись приятными мурашками, будто оставили свой след в душе. Он разглядел то, что видел собственными глазами в мелочах: длинные и пушистые ресницы, обрамляющие самые любимые глаза, подрагивали, а на слегка округлых щеках виднелся румянец. Чёрные волосы распластались на подушке, рядом покоится рука, с красноватыми полосами от гитарных струн на указательном пальце. И Фрэнк ощутил, как это мгновение запечатлелось в его памяти навсегда. Будто бы он сделал фотографию и убрал в укромный, внутренний кармашек. — Кажется, понимаю, — он тепло улыбнулся, а потом почувствовал прикосновение чужих губ на своей шее.

***

Становится труднее дышать. Горло свело так, будто кто-то обеими руками выкручивал глотку, и лишь с одной целью — уничтожить. Фрэнку кажется, что этому «кому-то» вполне удаётся. С каждым разом становится всё больнее. Однажды он не выдержит этой давки и задохнётся. Задохнётся в мыслях, воспоминаниях и чувствах. Фрэнк до сих пор в мелочах помнит тот момент. Не сосчитать, сколько раз тот уже прокручивался в памяти. Родной огонёк в оливковых глазах всплывал как видение, одновременно согревая и обжигая. Чувствуется диссонанс. Те очи были созданы для того, чтобы светить, гореть и никогда не тускнеть. Холод и ненависть им не идёт, выглядит как что-то инородное. Фрэнк не замечает, как начинает кричать. Гитарный бой бьёт по стенам. Но он не чувствует капель влаги на своих щеках и скулах. Слёз нет. Давления в горле не становится меньше, желудок сводит больше. Есть желание свернуться калачиком, сжать все имеющиеся мышцы и переломать пальцы на руках. Плечи нервно подрагивают, а издаваемые звуки становятся всё менее похожими на пение. Они громкие и срывающиеся. Фрэнка не слышно. Сейчас он не чувствует этого.

***

— Ай-й, чёрт! Потекло! — Фрэнк обернулся на возмущённые восклики, когда заметил, что Джи уже не идёт по левую сторону от него, а значит, остановился где-то позади. Жаркое лето. Выбирать невечернее время для прогулки в такую погоду — довольно глупо, но они всё же выбрались поесть мороженого в самое пекло. Людей вокруг даже особо не было, все отсиживались в домах под кондиционерами, не желая получить что-то по типу теплового удара. Единственным спасением, конечно же, было мороженое, прилавки с которым можно было найти за каждым углом. Однако более чем тридцатиградусная жара способствовала тому, что мороженое переставало быть мороженным, скорее растопленным. — Держи салфетки, — смеясь, предлагает Фрэнк, протягивая пару кусков тонкой бумаги Джерарду. Своё лакомство он успел съесть еще до того, как то растеклось по руке. — Спасибо, — немного заторможенно отвечает Джи, всё же забирая пару салфеток из рук Фрэнка и принимаясь очищать свои руки, пальцы и подбородок от каплей потёкшего пломбира. — Ненавижу жару... — сетует, оттирая липкое пятно на футболке, — всё? Фрэнк ещё больше хохочет, когда Джи демонстративно выставляет своё лицо, прикрыв глаза и убрав все мешающие волосы руками. Он быстро пробегает по нему взглядом, пытаясь выискать ещё неочищенные места и... замечает капельку пломбира прямо на краешке нижней губы. Думается, что поцелуй со вкусом пломбирного мороженого был бы сладок и по-особенному прекрасен. Ещё думается, что у Джерарда неприлично привлекательные, пухлые губы. Яркие такие, будто подкрасил чем. Хотя они всегда такие, Фрэнк замечал уже. Значит естественный цвет. Ещё Фрэнк думает что он полный придурок, если думает об этом, когда его, вроде как, друг попросил лишь проверить себя на наличие мороженого на лице. — Ам, у тебя... — у него потрясывает руки, сердце непривычно сильно колотится, а ужасно жаркая погода только хуже влияет. Проносятся тысячи мыслей и идей в голове. Возможно, Фрэнк уже получил солнечный удар, но сейчас он точно не упустит момент. Облизнув свои губы, он решительно и быстро (пока не передумал) приближается к чужим, пачканным в сладости. Вобрав нижнюю губу и зализав то место, где была капля мороженого, Фрэнк с чмокающим звуком отстранился, чтобы увидеть реакцию на своё несильно обдуманное действие. — Ну наконец-то... — шепчет Джерард и не давая времени что-либо сообразить, в ответ одаривает Фрэнка более напористым поцелуем, чувствуя лёгкую улыбку на его губах.

***

Тёплая эмоция расплывается внутри как горячий шоколад, но спустя мгновение неприятно ударяет в голову. Это был их с Джи первый поцелуй. После него было ещё множество, но Фрэнку кажется, что вкус именно этого он запомнил навсегда. Никогда не обсохнет с его губ. Эмоции, что он испытал в тот момент, не возникнут больше никогда. Всё в прошлом, и Айеро чувствует себя идиотом из-за того, что не может перестать жить мыслями о нём. Фрэнк зол. Фрэнк чертовски зол. Хочется рвать волосы на голове, хочется выбросить гитару к чёрту и беспорядочно метать вещи по комнате. Что может заставить чувствовать его живым сейчас? Казалось, что ни единая вещь, которую возможно воплотить в реальность. Реальность... Так больно она ощущается. Может и не нужна вовсе?

***

— Мы будто в фильме, да? Фрэнк оборачивается на парня, что зачарованно глядит на открывшийся вид: закат отражается в глубокой, чистой речке, что ограждена красивыми, широкими перилами и с моста выглядит чуть ли не сказочно. В округе много деревьев, кустов и всякой другой растительности, что придавала живости. Айеро давно знал это место, часто приходил сюда. Оно придавало успокоения, в нужные моменты давало отдохнуть, показывало одну из красивых сторон уродливого, казалось бы, мира. Никто не знал об этом и, на самом деле, Джерард даже не представляет, какая честь ему выпала — прийти сюда вместе с Фрэнком. — Тебе нравится здесь? — вместо ответа спрашивает тот, приближая свою руку к чужой, чтобы переплести пальцы в замок и вновь полюбоваться тому, как татуированная и аристократично бледная кожа контрастирует между собой. — Очень, — всё ещё не отводя взгляд от пейзажа, но ответив на прикосновение, проговорил Джи. — Знаешь, это, — он обводит свободной рукой пространство вокруг, — будто визуализирует кое-что в наших отношениях. — Правда? — Фрэнк удивлённо вскинул брови и заинтересованно зоркунл на парня, — и что же? Джерарда в такие моменты часто уносило в какие-то философские темы, которые, на самом деле, действительно заставляли задуматься, а иногда просто наблюдать за размышляющим парнем и время от времени удивляться сказанному. Фрэнк безусловно любил это, ведь без этого Джи не был бы Джи. — Так же, как и ты показал мне эту речку в этом ужасном районе, — он приостанавливается, пытаясь наилучшим образом сформулировать то, что сейчас скажет, — ты показал мне... Ну, что есть не только плохое. Фрэнк всё так же с интересом смотрит на Джерарда, и второй всё-таки отрывает взгляд от живописного заката. Он подумал, что было бы классно как-нибудь прийти сюда с мольбертом, красками, кисточками и нарисовать это. Ища понимание в зелёно-карих глазах (кстати, они выглядели до безумия красиво в нынешнем уличном освещении, это тоже захотелось нарисовать или сфотографировать...), Джерард вглядывается в них и решает всё же пояснить более, как ему показалось, понятливо: — Ну, типа, в такой речке я бы даже искупался, а в той канаве, что около моего дома — утопился, — он не уверен, насколько хорошо получилось, но Фрэнк, на удивление, даже не засмеялся, а наоборот посерьёзнел. Тогда закрадывается мысль о том, что стоило, всё таки, сформулировать идею немного иначе. — Чёрт, я отстойный романтик, — все глубокие, мудрые мысли враз испарились, сменяя собой самоиронию. Джерард смеётся, отводя взгляд обратно. — Джи, — Фрэнк обращается донельзя спокойно, — я понимаю о чём ты говоришь. Серьёзно. Скажу больше — это место ты заменил мне собой, что-ли, — Айеро смущается, когда говорит такие вещи: довольно непривычно, но ему даже хочется привыкнуть. — Я не помню, когда последний раз был здесь. Будто не было необходимо. — Это было для тебя что-то по типу разговора с близким другом? — Джерард задумался над словами парня и переводил взгляд с открывшегося вида — на замок их рук, с их рук — на Фрэнка. — Возможно. Я никогда не думал об этом. Но это правда нечто большее, нежели просто место, — парень высматривает каждый знакомый кусочек от этой локации. Казалось, будто всё находящееся здесь знает о Фрэнке больше, чем все остальные. Чем он сам. Джерард поворачивается к речке спиной и запрыгивает на нагретое солнечным светом ограждение моста. Их руки с Фрэнком не расплетает, а тянет того на себя, призывая устроиться между ног, напротив. Айеро послушно подходит ближе и обвивает Джи одной из рук, придерживая за спину. Перила были, конечно, широкие, но он всё равно беспокоился, что парень случайным образом завалится назад. — Фрэнки, — Джерард так смотрит на него, будто не веря в собственное счастье, и от этого взгляда можно было просто растаять. — Я люблю тебя, — он проводит большим пальцем по скулам, другими поглаживает место за ушком, будто гладя собачку. — Спасибо. — За что, малыш? — Фрэнк засмеялся, оголяя ровный ряд зубов. Джи непроизвольно подлавливает волну смеха, так же широко улыбаясь. Он сиял, смотря на Фрэнка. А Фрэнк сиял, смотря на него. — За то, что называешь меня так.

***

Допевая последние строки песни, Фрэнк понимает, что уже и сам себя не слышит. Никто его не слышит. И не услышит. Ему надоело чувствовать треск своего сердца снова и снова, когда он возвращается из воспоминаний. Не хочется жить здесь и сейчас. Это просто не представляется возможным. Более того, какой в этом смысл? Твоё существование буквально заключается в том, чтобы вновь сесть перед окном и вспомнить. Вспомнить всё то, из чего состоишь. Без чего ты — не есть ты. Смысл жизни вообще в чём?

***

— Любовь. Человек, с которым ты готов её разделить. Только недавно я понял это, наверное, — Фрэнк говорит это смотря прямо в янтарные глаза. — Когда ты рядом с ним, тебе кажется, что вот оно — всё что тебе нужно. Это то, зачем ты здесь, — он чувствует себя так, будто уже признаётся в чувствах. Это достаточно волнительно говорить. Особенно когда настолько перекликается с тем, что внутри. — Вау, — Джерард будто восхищённо вспыхивает, — если честно, я даже не думал, что ты ответишь так, — он задумчиво перемешивает апельсиновый сок в стакане, водя трубочкой туда-сюда. — Звучит так, будто он уже есть у тебя?

***

Больше нет. А вместе с этим и смысл пропал. Фрэнк заканчивает песню и не чувствует ничего. Никакого давления в горле, спазма в желудке, дрожи в конечностях. Будто он даже физически перестал себя чувствовать. Инструмент выпадает из ослабевшей хватки. Парень заваливается на ужасно неприбранную постель, но даже не думает об этом. Он ни о чём не думает. Ни о гитаре, брошенной в ногах, ни о фонарях, что слепили прямо в лицо (было бы хорошо задёрнуть штору), ни о Джорджи, ни о мороженом, ни о заветном месте, которое посещал последний раз давным-давно, тогда, вместе с Джи. Ни о музыке. Пустота. Фрэнк подавлен, но в то же время ощущает, как стало легко. Закрывает глаза, и смазанные картинки то ли воспоминаний, то ли снов, то ли событий, которые он сам себе выдумал, замелькали перед ними. И ему нравится. Он больше не почувствует себя разбито, когда вернётся. Потому что не вернётся.

Это была его последняя песня.