В пару строчек

      Томми прикрывает глаза и льнёт к чужой обнажённой спине, опирается щекой и вздыхает.       Уилбур отодвигается от всех прикосновений. Вздыхает не менее тяжко.       — Уил, ну же, — просит Томми, — поговори со мной.       Тон жалобный, почти слезливый и с нотками раздраженности. Томми на грани выдвижения условий, любых и даже самых плохих с одним из вариантом разорвать всё.       Уилбур всё же поворачивается, одной лишь головой. Говорить, что, он не знает. В горле ком, в голове рой скоординировавшихся мыслей. Каждая так громко шумит, но за общим галдежём ничего не слышно, сплошная тишина.       — Что мне тебе сказать?       И Томми почти задыхается, он сам не знает, что хочет услышать. Хочется лишь сбросить с себя весь груз ответственности за диалог, который обязан состояться. Хочется махнуть рукой, забить и сосуществовать с этой проблемой бок о бок.       Хочется, чтобы Уилбур тоже участвовал в решении, а не запирался в панцирь.       И Томми молчит. Одолевающее желание оказаться в чужих объятиях жгёт кости, пробирается до мозга и поражает нервную систему, побуждая снова попытаться прижаться. Да бессмысленно.       Уилбур снова оттолкнёт ведь.       Тишина давящая, как в преддверии расставания. Никому не нравится, но никто не может нарушить. Для этого нужно что-то больше, чем слова.       — Уил… пожалуйста… — снова чуть ли не скулит Томми, не имея никаких других возможностей.       — Ну что?! — сквозь зубы дышит Уилбур. — Что я могу тебе сказать? Ты знаешь, что я плохой человек, что мне ещё говорить об этом?       Томми ёжится и сглатывает. Ему никогда не нравилось, когда его парень говорил с ним так небрежно, раздражённо, словно не хотел иметь ничего общего.       Словно сам вот-вот бросит его.       Что-то внутри Томми от таких мыслей сразу сжималось до крохотных размеров, кровоточило и взрывалось, открывая новую вселенную боли и страха. Он не переживёт, если они расстанутся.       — Ты не плохой человек.       — Но это так, — Уилбур вскакивает, принимает сидячее положение и закрывает лицо руками. Блондин поднимается за ним, тянется обнять, но так и не решается. — Ты просто Глупый Томми и веришь, что тут дело в низкой самооценке или в похожем дерьме, считаешь, что я сам себя недооцениваю, но блять. Я знаю себя, я знаю всё, что я делал и я знаю сколько боли принёс другим. Тебе в частности. Я не хочу ещё и физически навредить тебе.       Любить и быть любимым Уилбуром Сутом — самое удивительное из всего того, что случалось с Томми Иннитом. Это был самый восхитительный человек из всех им встреченных. Уилбур никогда не был постоянен, в один день он просто предлагает варить наркотики, а на следующий — создать целую страну. Наполненный благовейной благородностью, энтузиазмом и альтруизмом, он всё равно часто выбирал плохие пути для хороших целей. Уилбур прослыл психом, террористом, изменщиком — это лишь те, прозвища, которые распространились больше остальных, но Томми иногда видел косые взгляды и слышал тихий шёпот сплетен. В отношениях Уилбур, не изменяя своей разобранности, оставался таким же многообразным. Он был заботливым временами, целующим коленки, и был ревнивым, показывающим убираться с глаз долой. Он был внимательным, часами собирающий лучшие на поле цветы, которые любил Томми, и был апатичным, отворачивающимся к стене и игнорирующим своего партнёра часами и днями. Ругаться с Уилбуром — перехватывало дух, никогда не знаешь полетит ли на пол ваза, или в тебя пощёчина, не знаешь, что сам можешь выбросить; а мириться ещё лучше. Они прижимались друг к другу, плакали и смеялись «как мы могли из-за такой мелочи чуть ли не поубивать друг друга?».       И было ещё кое что, что любил в Уилбуре Томми — страсть к жизни. Он видел отблески алого сквозь пелену паров, пока старший любовно подкручивал варочные стойки. Страстью были пропитаны речи, призывающие людей объединиться против тирана. Она же, судя по чужим высказываниям, была в последних словах Уилбура, и что-то её напоминающее — в первых.       Однако, Томми ни разу не чувствовал, чтобы страсть была направлена к нему, он не чувствовал себя желанным. Вместо этого он приписывал себе «ненужный» и сам себя считал заранее брошеным. Кто знает в какой день Уилбуру он надоест, в какой день всё станет не важно, в какой день растеряются все крохи интереса?       Но кто есть у Томми кроме Уилбура? Кто всегда был у него и у кого всегда был он?       — Ты можешь навредить мне, — шепчет он в чужие холодные губы, обхвтывая лицо ладонями и балансируя на опасной грани разрыдаться, если его оттолкнут.       Уилбур сглатывает.       — Я уже теряю контроль над собой.       Уилбур пихает Томми в плечи, укладывает на спину и зависает. Он целует всё лицо, спускается на юг и кусает шею. Томми податливо подставляется под все прикосновения холодных ладоней, скользящих наждачкой по телу.       Одеяло откидывается в сторону, нижнее бельё улетает куда-то на пол. Уилбур сухой ладонью обхватывает разгоряченный полувставший член, водит вверх-вниз, обводит кругом большим пальцем головку и перекатывает яйца.       Томми чувствует как задыхается, как протяжный скулёж вырывается из груди, где всё обоженно.       Уилбур усмехается и отстраняется, демонстрируя маниакальный блеск в глазах. Томми обманчиво думает, что это та самая страсть, воспламеняется сам ещё больше и не догадывается, что он — далеко не приоритет.       Уилбур, не медля, подставляет два пальца к чужом рту.       — Будь хорошим мальчиком. Нам нужна смазка, если ты не хочешь, чтобы всё прошло совсем кошмарно.       Томми смотрит исподлобья томительное мгновение и всё-таки приоткрывает сухие губы, позволяя пальцам проскользнуть между ними, надавить на корень языка, вызвать рвотный позыв и увеличить тем самым количество слюны. Пальцы двигались, ощупывая нёба и зубы, перекатывая мягкую мышцу.       Оттягивая руку, протянулась ниточка слюны.       Уилбур нервно ввёл в отверстие сразу два пальца. Томми вздрогнул от жжения, холода и внимательного, наслаждающегося взгляда. Уилбур разминал мышцы, растягивал их и глазами следил за каждым изменение на лице парня под собой. Тот хмурился, вздыхал, поджимал губы и закрывал трепещущие веки. Бледные плечи подтянулись почти к ушам, руки ухватились за простынь, сминая, а бёдра прижались к пристроющемуся между ними мужчине. Уилбур не мог налюбоваться. Томми, покрытый красными пятнами возбуждения, цепляющийся за всё подряд, приподнимающий поясницу — выглядел так прекрасно. Он вызывал почти животную потребность сжать его всего, расцарапать, покрыть синяками и присвоить.       Терпеть Уилбур больше не мог.       Растяжка не была хорошей, но этого должно было хватить, чтобы избежать ненужных разрывов.       Уилбур холодными руками подтянул к себе парня за бёдра, сплюнул на ладони и быстро распределил слюну по члену. Тут же он упёрся головкой в кольцо мышц, подаваясь тазом вперёд.       Едва он проникнул, Томми тут же упёрся ладонью в ему грудь.       — Что такое? — вместо ожидаемой заботы, голос сквозил раздражением от прерванного процесса.       — Просто…       — Что «просто», Том? Ты не этого хотел? — наклоняясь, спросил Уилбур. Голубые глаза упрямо избегали прямого контакта. Уилбуру пришлось приподнять лицо Томми за подбородок, чтобы заставить посмотреть на себя. — Говори как есть.       — Ты грубый, — прошептал Томми. — И ты ведёшь себя как кое-кто другой очень грубый.       — Что ты предлагаешь с этим делать? Я предупреждал, что могу сделать тебе больно, ведь так? Мы, конечно, можем сейчас остановиться и забыть обо всём, но–       — Нет! — перебил Томми вскриком. — Нет, я не хочу останавливаться. Просто прекрати вести себя как ублюдок.       И Уилбура это так рассмешило, так позабавило, что он не сдержал широкой улыбки. Растрепав волосы, он ещё сильнее наклонился к Томми, почти прикасаясь своими губами его, и прошептал:       — Почему «как», Томми? Разве ты не знаешь, что я и есть ублюдок? — и резко выпрмеляясь, спросил обычным, до ужаса повседневным тоном. — Так ты хочешь продолжить?       — Да, — голос предательски задрожал, но над ответом Томми не задумывался ни на секунду. Он отвернулся, прикрывая глаза. — Только, Уил…       — Что ещё?       — Возьми меня за руку, пожалуйста.