Прости, Катенька

Я переступаю порог редакции и уже через секунду слышу: «Соболев, говно ты тупое, что ты опять мне тут накарябал?!». Пальцы крепче сжимают картонный стаканчик, и всё ещё тёплый и по-прежнему вкусный мокко рискует распластаться ароматной лужей по светлому полу. «Ёкарный бабай, что ж у тебя голос-то такой мерзкий, а? Сука ты надменная, что тебя опять не устроило?» — быстрым шагом направляюсь в кабинет, на ходу закипая не хуже электрического чайника. И так каждое утро. Каждое сраное утро в течение сраного года. Что я вообще до сих пор тут делаю? Я себя, блять, на помойке, что ли, нашёл, чтобы терпеть этого мудака каждый день? Врываюсь в кабинет, окидываю взглядом притихших коллег и упираюсь глазами в него. Помещение прошибает электрическим разрядом не меньше шести тысячи вольт. Краем глаза замечаю, как сидящий у входа новый сотрудник Олеженька не выдерживает и по-пластунски пробирается к выходу — партизан хуев. Боится студентик очкастый, что сейчас рванёт и его тщедушное тельце ударной волной накроет. «Не бойся, малыш, тебя не зацепит». В два шага сокращаю дистанцию и упираюсь ладонями в стол, грозно нависая над главным редактором. — Что тебя опять не устроило? — мои ноздри расширяются от злости при каждом выдохе. Будь я драконом, спалил бы тут всё к херам собачьим. — Я просил тебя написать жёстко и хлёстко. А ты что? — А я что? — парирую в ответ, мгновенно уходя в глухую оборону. — А ты настрочил грёбаную хвалебную оду, — главнюк оттягивает пальцем ворот рубашки. «Чтоб ты задохнулся, мудила». — Это спортивное мероприятие, а не сборище чинуш. Какое, нахер, «жестко и хлестко»? Ты вообще себя слышишь? — я давлю на стол с такой силой, что он жалобно поскрипывает, рискуя сложиться, как карточный домик. — Соболев, блять! Везде можно найти политическую подоплёку. Если ты этого не понимаешь, пиздуй работать в СпидИнфо, — глаза злобно прищуриваются, голос становится тише и холоднее, покрывая пространство вокруг себя изморозью. «Щас, бля, ага. На слабо меня берёшь? Никуда я отсюда не денусь». С силой отталкиваюсь от стола — так, что стаканчик с канцелярией резво подпрыгивает и падает на бок, разбрасывая содержимое по поверхности. Плюхаюсь за свой рабочий стол и с удовольствием наблюдаю, как главный редактор собирает разбежавшиеся карандашики и ручки. — Ну, раз мы все наконец-то в сборе, давайте начнём планёрку, — заявляет редактор, отправляя последний сбежавший карандаш на своё законное место. Пригладив растрёпанные волосы и открыв ежедневник, он выпрямляется и продолжает. Я окидываю взглядом расслабившихся коллег — вот и партизан, — Олеженька вполз обратно на своё рабочее место, деловито сложил ручки на стол и весь подсобрался в ожидании. Прослушав вполуха информацию, которую вещает узурпатор в течение десяти минут, я быстро заскучал и с тоской начал разглядывать опустевший стаканчик из-под кофе. Курить хочется неимоверно, так что задница моя начинает нетерпеливо ёрзать в предвкушении скорого освобождения. — Ну, а наш многоуважаемый Соболев отправится сегодня в прекрасное место под названием Калинка. «Что, блять?! Какая на хуй Калинка?!» Я поворачиваюсь к нему, пытаясь испепелить взглядом. «Не испепеляется, злыдень. Что же я Зевсом-то не родился? Метнул бы в него разок молнией — и дело с концом». Он же, захлопнув ежедневник, одаривает меня нахальной улыбкой и усаживается на своё рабочее место. — Какая на хер Калинка? Где это вообще? — подкатываюсь к его столу прямо на стуле, отталкиваясь ногами от пола. — Я что, блять, единственный корреспондент на колёсах? — Гугл Мапс тебе в помощь, Соболев. В конном клубе «Мустанг» благотворительный праздник для детишек. Скатайся, проветрись. — Пробки, орущие малолетки и лошадиное дерьмо — как раз то, что я люблю. Я с надеждой оглядываю кабинет в поисках жертвы для передачи задания в более подходящие руки. Жертвы медленно сползают под столы, не желая забирать себе столь чудную работу. «Ну и хуй с вами!». — Федя тебя уже на улице ждёт, — редактор бросает короткий взгляд через окно в сторону моей машины, намекая, что мне пора валить, и утыкается мордой в свой монитор. «Ну, блять, допросишься ты у меня, эксплуататор хренов. Чтоб тебя гугл на хер слал до конца рабочего дня».

***

Калинка оказалась тьмой тараканьей, до которой было два с половиной часа ходу. И пока я крыл матом других водителей и равномерно покрывался потом от нестерпимой жары, Федя-фотограф растёкся по пассажирскому сиденью моей машины, хихикая над мемчиками в телефоне. Когда-то, очень давно, он словил свой внутренний дзен, и ничего в нашем бренном мире не могло его вывести из себя, а может он уже родился таким, пёс его знает. Мне кажется, что упади от него в пару метрах ядерная боеголовка, он едва шевельнёт своей густой бровью; молвит, что всё в нашем мире не вечно и испарится, оставляя после себя пятно божественного света. Федя — хороший мужик и жена у него хорошая, и дети отличные. Вымирающий вид, ёптеть. Моё раздражение он никак не комментирует, лишь бросает в мою сторону сочувствующие взгляды. А затем конный клуб «Мустанг» встречает нас ордой оголтелых детей, шарахающихся во все стороны коней и умиляющихся от всей этой безумной катавасии родителей. Федя самозабвенно скачет по манежу в поисках лучших кадров, а я выпытываю из полудохлых от всего этого веселья сотрудников, насколько мероприятие благотворительно, или же это очередной пиар для местной администрации. Пару раз, наступив в кучу лошадиного дерьма в погоне за директором конного клуба, я смачно выругиваюсь и, словив с десяток укоризненных взглядов от «яжматерей», обессилено плетусь к машине. Через час ко мне присоединяется Фёдор с довольным ебалом, которое не сильно отличается от восторженных лиц малолеток, и, плюхнувшись своей стокилограммовой тушей на газон, принимается рассматривать получившиеся кадры с щенячьим восторгом. Я его радости не разделяю, так как затылок ломит острой болью, а от жары хочется сию же минуту оказаться где-нибудь в Антарктиде и облизывать шельфовые ледники, приобнимая императорских пингвинов. Я, в последний раз глянув на грустных коней и поймав в ответ их обреченный взор, толкаю своего бессменного фотографа в плечо, дав понять, что мы здесь закончили и пора возвращаться к цивилизации.

***

Войдя в тёмное здание редакции, я четко чую от себя весь букет ароматов. Насквозь пропитавшийся запахом конины и навоза, ощущаю себя заправским конюхом. После того, как я высадил довольного Федьку возле подъезда, мне бы прямиком направиться домой — смывать остатки лошадиного праздника горячим душем, но последние полгода в пустую квартиру возвращаться отчаянно не хочется. Каждый метр жилплощади неутолимо напоминает о моём скотстве и эгоцентризме. Полгода назад, получив сообщение от любимого о том, что работу свою я люблю больше, чем его, что он пиздецки от этого устал и мириться далее с этим не желает, он со скоростью света скинул свои манатки в спортивную сумку и съехал. Спорить с ним я не стал, в очередной раз осознав, что я безнадёжен. Взяв недельный отпуск и основательно проредив полки местного алкомаркета, я закрылся дома и ушёл в крутое пике. Заливая горе очередной порцией беленькой, подумывал продлить свой отпуск ещё на неделю, но Волков, он же главный редактор и, по совместительству, редкостный мудак, нарисовался на пороге моей надёжной крепости, практически вынес входную дверь и, назвав меня бесхребетным уёбком, вернул на рабочее место. Завалил работой так, что все мои душевные страдания резко отошли на второй, а точнее — двадцать второй план, не оставив шанса пожалеть себя ещё хоть пару денёчков. Все эти полгода офис радушно меня принимает кожаным диванчиком в зале для совещаний, а казённая кофемашина дарит ароматный напиток каждое утро. Коллеги мой образ жизни не комментируют, а лишь смущенно тупят взгляд при виде моего помятого ебала в начале рабочего дня. Медленно бредя по темному коридору, я убеждаюсь, что все журналюги разбрелись по домам поглощать свои тёплые ужины и наслаждаться семейным теплом. Даже дежурный корреспондент, забив на остаток рабочего времени, свинтил на полчаса раньше. — Какого хуя ты здесь забыл? — голос, донёсшийся из дальнего угла кабинета, заставляет меня подпрыгнуть на месте и боязливо оглянуться, осматривая пути к отступлению. Волков, выглянув из-за монитора, смеряет меня холодным взглядом, оценивая мой потасканный вид и, вероятно, прекрасный запах. — У меня к тебе тот же вопрос, — огрызаюсь в ответ, моментально собрав себя в кучу. Деловито прошагав к своему рабочему месту и игнорируя недовольную рожу босса, плюхаюсь в кресло, потирая лицо руками. — Дырку решил во мне прожечь? — я буквально чувствую кожей головы испепеляющий взгляд. — Да хуй ты угадал. С места не сдвинусь. Сдавшись под давлением, через несколько минут я всё-таки поворачиваюсь в его сторону, ожидая, пока мой компьютер загрузится. «Ебать колотить, Волков! Ты вообще слышал, что такое сон? Говорят, иногда полезен» — я всматриваюсь в его синяки под глазами и серость кожи, которая так выгодно подсвечивается холодным светом монитора. Он снимает очки и устало трёт переносицу. Про сон я ему, конечно, ничего не говорю. Вот ещё! Подумает, что я о нём беспокоюсь, эксплуататор сраный. — Хорошая статья, — устало произносит Волков, возвращая очки на место. — Ты о чём? — бурчу в ответ, не совсем улавливая сути. — О волейболе, Соболев. Не тупи. «Святые гусиные перья! Главный редактор снизошёл до похвалы. Ебать. Снег зелёный сегодня пойдёт — и плевать, что за окном середина июля. Так, стоп! Но статья ещё не закончена. Я ж только сейчас финальную вычитку собирался сделать». — Какого хуя, Волков? Ты залезал в мой комп? Ты охренел вконец? — я завожусь с пол-оборота и вскакиваю так резко, что стул, отъехав, врезается в стену и возвращается обратно, больно ударяясь мне в ноги. — Мне нужна была эта статья. Я сам сделал вычитку, внёс правки и поставил в очередь на публикацию. Его непрошибаемое лицо и ровный тон выбивают меня из колеи. «Кто ты, блять? И что ты сделал с Волковым?». Я с грацией пантеры подскакиваю к его рабочему месту и с силой сжимаю на груди рубашку, заставляя ткань трещать под пальцами. А потом… Потом всё произошло так быстро, что я ничего толком не понял. Меня так сильно толкнули в грудь, что я позорно отступил на пару шагов и чуть не распластался прямо посреди кабинета. «Если ты такой короткий, какого хуя ты такой сильный? Геракл карликовый, блять». Пятясь назад, я опираюсь задом о письменный стол. «Какой дебил его здесь поставил?». «Ох, блять, что там так сильно упирается мне в спину, и какого хера я уже лежу. Катенька, блять, почему такой бардак на столе оставляешь?». Я тщетно пытаюсь вытащить из-под спины сраный степлер и с ужасом понимаю, что мой член заинтересованно приподнимается в штанах. «Не сметь! Лежать, сука!». Пока я пытаюсь усмирить предавшую меня плоть, руки Волкова бесстыдно шарят у меня под футболкой, а тело недвусмысленно отзывается на прикосновения. «Ёбанный стыд!» — Соболев, сука, я полгода ждал, пока ты свои раны залижешь. Чуть руку себе не стёр. Как же ты меня бесишь! — ловлю я фразу, которая эхом проносится в моей голове. «Стоп, стоп, стоп. Я был тут немного занят, усмиряя свой непокорный член. Повторите, пожалуйста, про полгода и стёртую руку. Я записываю». Чувствую, как мои спортивки вместе с нижним бельем сползают куда-то в район коленей. «Хули я джинсы свои любимые на пуговицах сегодня не надел? Ах да, они уже неделю покоятся в стиральной машине. Но штаны же дальше кроссовок никуда не денутся? Блять, кроссовок-то на мне уже нет, как впрочем, и штанов. И когда ты успел, фокусник хуев?». Про штаны я моментально забываю, потому что член мой плотно обволакивает теплая влага. «Святые угодники! Прости мою душу грешную» — ловлю сотни звезд и прогибаюсь в пояснице до хруста в позвоночнике. Начинаю невольно стонать, как самая похотливая шлюха — а я и не знал, что так умею. Чувствую, как сильные руки босса вжимают меня в деревянную поверхность стола, пытаясь зафиксировать, от чего хочется сопротивляться сильнее. Член мой радостно твердеет, пульсирует и равномерно покрывается смазкой. Бедра учащённо приподнимаются, переходя в галоп. Сквозь собственные стоны и тяжелое пыхтение Волкова слышу щелчок пластиковой крышечки, и нос улавливает знакомый запах. «Ох, Катенька, это, похоже, твой любимый кремушек для ручек. Прости нас, пожалуйста. Я обязательно куплю тебе новый. Вот тебе крест». Бедра мои резко раздвигаются, и в промежность проскальзываю два пальца. Я ловлю электрические разряды, позорно вздрагиваю всем телом и глубже насаживаюсь, поддерживая ранее взятый темп. Но Волков, похоже, не настроен на долгие предварительные ласки. Вынув пальцы, тут же пристраивается к промежности и толчком входит. «Притормози, маньячина! Я же полгода на вынужденном воздержании. Ты ж меня работой завалил — никакой личной жизни. Хочешь лишиться самого безотказного журналиста в своём штате?» Но Волкову, похоже, абсолютно похуй. Он вдалбливается в меня, всё сильнее набирая темп. Стол жалобно скрипит, рискуя развалиться при каждом следующем толчке. «Прости нас, Катенька. Надеюсь, мы не разнесём твоё рабочее место в щепки. Мы всё обязательно починим, как только закончим. Чесслово». Мои колени стремятся к груди, а лицо Волкова — всё ближе. Он загибает меня, проникая всё глубже, порыкивая прямо мне в губы. «Хули ты такой сексуальный, блять?». Ловлю его губы и затягиваю в поцелуй, прикусывая нижнюю губу. Ладонь крепко обхватывает мой член, и я вздрагиваю, теряя связь с реальностью, изливаюсь себе на живот тёплой жидкостью. Волков делает ещё пару толчков и плюхается на меня сверху. Сам не замечаю, как начинаю поглаживать пальцами его коротко стриженный затылок. Нежно провожу по спине, вдоль позвонков, слушая его тяжёлое дыхание. — Соболев, от тебя лошадиным дерьмом за километр несёт. Может, ты всё-таки домой съездишь? Харе уже на диване в офисе спать, — он приподнимается надо мной и проводит большим пальцем по моей скуле, стирая капельки пота. Смотрю на него, расплываясь в дебильной улыбке.

***

Я переступаю порог редакции и уже через секунду слышу: «Соболев, говно ты тупое, быстро тащи свою задницу сюда!». Пальцы крепче сжимают картонный стаканчик с мокко, а я картинно закатываю глаза и вздыхаю. «Ну, сука, я тебе дома устрою! Вмиг переобуюсь из пассива в актива и затрахаю так, что ты неделю сидеть не сможешь!».