Простое человеческое «Можно тебя обнять?»

      Акито никогда в прикосновениях не нуждался. Прогулки под сакурой с миловидной девчонкой за ручку были ему неинтересны и чужды — девочки то, в прочем, тоже — как и все остальные публичные и не особо прикосновения. Он мог пожать руку знакомому при встрече, он мог потрепать кого-то по голове за хорошую работу, он мог дать «Пять» напарнику при успешном выполнении какой-либо задачи, но не более, а потому с явным презрением смотрел на людей, проявляющих тактильность в больших масштабах, и сам отмахивался от случайных объятий, чужих рук в своей и голов на своём плече.       Однако, в последнее время в его же стенах, которых он выстроил, дабы отгородить себя от любой(практически) тактильности, стало тесно; захотелось собственноручно их разрушить.       Вероятно, в этом частично виноват Тойя. Скромный, но милый парниша с такой же миловидной внешностью, прекрасной улыбкой и прелестными, тонкими руками, так подходящими под его, к сожалению, нелюбимое занятие — игру на фортепиано, из-за которого они нередко виделись вечерами: Тойя просил остаться на ночь из-за очередной ссоры с отцом, а Шинономэ никогда не мог отказать и впускал его, заваривая успокоительного зелёного чая, а потом, сидя в своей комнате, расспрашивал о том, что случилось.       Аояги стал тем, для кого он впервые сделал поблажку. В один момент в порыве чувств он прижался к Акито, но быстро постарался отстраниться, вспоминая всю нелюбовь друга к прикосновениям, однако Акито сам притянул его обратно, и его друг, воспринимая это как своеобразный сигнал, словно зелёный свет светофора, выпустил свои чувства наружу, позволяя себе же выплакаться в чужое плечо. Рыжий чувствовал от этого смешанные ощущения, однако они и близко не граничали с ненавистью и неприязнью. Скорее, это сочувствие и желание помочь Тойе, стать его опорой и человеком, который всегда может его поддержать.             С того момента Акито негласно разрешил Тойе прикасаться к нему чаще. Он мог положить голову ему на плечо при совместном просмотре фильма, взять за руку, чтобы повести к какому-то месту, которое очень приглянулось ему, а Шинономэ обнимал его каждый раз, когда тому было плохо, чтобы утешить. Работало отменно, что не могло не радовать рыжего, который ненавидел слёзы на глазах друга, его расстроенное лицо и тихий, немного дрожащий голос, который всегда разрезал тишину в спальне Акито при рассказе Аояги о своих проблемах.       И, что удивительно, с каждым днём Шинономэ всё больше нравились его прикосновения. Дошло до того, что он с немой благодарностью одолжил — без спроса, но это его не волновало, — у своей сестры лишнюю подушку и начал обнимать ее, чтобы заснуть. Это помогало, однако не до конца удовлетворяло странное желание с этой подушкой связанное, на месте которой он, к своему страху и неверию, представлял Тойю, а с этим ещё и пришло чувство ужасного холода в постели(да и не только), каким бы одеялом не накрывался. Будто это и не помогало вовсе: тело, вроде как, согревало, но тот самый холод оставался за пределами его действий, словно виной ему была совсем другая природа, совсем другие факторы, совсем другое... всё.       Холодно было невыносимо, и не спасала никакая одежда, потому он перестал пытаться одеться в несколько слоёв одежды и выглядеть, словно капуста, в надежде наконец-таки согреться. Чувство притуплялось в кругу других людей, потому это стало вполне терпимо со временем.       Ещё более странной стала эта ситуация, когда при очередных объятиях с Тойей — причиной которым послужила не очередная проблема, чему Акито был рад несказанно, даже если ещё не совсем привык к этим актам тактильности, — чувство холода исчезло вовсе, принося успокаивающее, умиротворяющее тепло, медленно расползающееся по телу. И это было так долгожданно и приятно, что Шинономэ даже не захотел отстраняться от Аояги, но пришлось, когда тот отстранился первым самостоятельно, ведь Акито не хотел выглядеть в чужих глазах чересчур странным, особенно, если эти чужие глаза принадлежали Тойе.       Тепло оставалось с ним ещё пару дней, пока одним утром ему на смену вновь пришёл всепоглощающий холод. Рыжий в то утро, мучительно простонав в подушку, понял, что лучше всё-таки что-то с этим делать и, решив долго не тянуть, вечером вернулся домой, заварил себе чая и начал рассуждать и думать над решением.       Тогда он потратил на это час или полтора, а в итоге так ни к чему адекватному и не пришёл. Лишь чуть не разбил кружку об стену, вовремя одумавшись, хотя после несколько порывался сделать это, понимая, насколько абсурдны его же выводы, которые, со стороны всех фактов, что у него имелись, выглядели вполне логично, однако со стороны его чувств являлись полнейшим бредом, про который даже думать не хочется.       Первым, к чему он пришёл, был факт о том, что ему до ужаса нравятся прикосновения Тойи, какими бы те ни были, и он был бы не прочь обниматься с ним каждый день. Желание он чувствовал ещё давно, потому этот факт и стал самым первым, но оттого не менее странным для самого Шинономэ, поскольку он всё ещё твердо желал верить в то, что он не любит прикосновения и переносит их только для того, чтобы Аояги было лучше, ибо они ему достаточно сильно помогают. Вспоминая все моменты, когда рыжий прижимал к себе друга и заключал в объятия, желание спорить об этом с самим собой уменьшалось, однако принять Акито это так и не принял, прекрасно понимая, что это глупо и бессмысленно, но до последнего не желая соглашаться с действительностью.       Второй факт стал вытекающим из первого — оттого вторым и стал, — и заключался в том, что прикосновения ему нужны, и из-за их отсутствия мог и возникать этот пробирающий до костей холод; это бы объяснило желание проявления тактильности с Тойей, но оставляло после себя немало вопросов и сомнений. Акито до сих пор хотел верить, что никакие и ничьи прикосновения ему не нужны, и он может существовать без них вполне спокойно, но каждый раз возвращаясь в воспоминаниях в объятия парня со сплитом и понимая, что спорить и здесь будет максимально бесполезно, чувствовал себя же упёртым бараном, но так и не смог с этим смириться. Всё же, на это нужно время.       Третья мысль возникла в его голове среди потока других ей подобных, когда Шинономэ откинулся назад, начиная рассуждать о чём не попадя, а в итоге зацепился за мысль о том, насколько же ему нравится проводить время с Тойей. Насколько он рад видеть его у себя дома, насколько рад обнимать его и вытирать чужие слёзы, насколько рад подбадривать Тойю и выступать вместе с ним на сцене. Как сильно Акито любит улыбку на чужих губах, сияющие глаза. Как сильно Акито любит самого Тойю... возможно, не только в дружеском плане.       Тогда-то кружка чуть в стену и не полетела.       Что за абсурд! Он? В романтическом плане любит своего лучшего друга? Это звучало слишком неправильно, слишком странно, слишком абсурдно. Первые мысли, которые казались ему странными сначала, теперь выглядели весьма адекватно, и он был практически готов согласиться с ними, признать своё поражение, смириться и что-то с ними делать. Но это... это уже действительно ни в какие ворота не лезет, до того абсурдно и странно.       Верить в это не хотелось ни в какую, он пытался убедить себя, что просто путает дружескую привязанность с любовью, а в мыслях продолжал возвращаться к доводам, которое могли это опровергнуть, и сам же всё больше и больше хотел себя заткнуть, но как бы Акито заткнул свои же мысли?       Правильно. Никак.       Чтобы окончательно принять это, ему потребовался не час и не два — неделя. Чёртова неделя ушла на то, чтобы просто смириться с тем, что, да, он безвозвратно влюблён в этого до ужаса прекрасного парня со сплитом, и он уже ничего с этим сделать не сможет. А ведь с этой информацией ему ещё жить по меньшей мере... Всю оставшуюся жизнь. Потому что признаваться Шинономэ не собирался.       Осознав свои чувства, он также осознал, что они вряд ли взаимны: даже если Аояги к нему был достаточно тактилен, он не считал это основанием для того, чтобы бежать со всех ног к чужому дому, захватив в ближайшем магазинчике(на какой-то клумбе) цветов, и в пороге признаваться в своих чувствах со всей красноречивостью и любовью, что у него только есть. Они были хорошими — даже слишком хорошими, — друзьями, и Акито понимал, что, вероятно, после того, как он признается и получит отказ, вряд ли сможет посмотреть ему в глаза: видеть в них крайнее удивление и самое огромные сожаление и жалость, на которые Тойя только способен, а после несколько тихих, робких слов, в интонации которых отчётливо слышится то же, что и видится в глазах: сожаление и жалость.       «Прости, Акито... но я не могу ответить на твои чувства взаимностью.»       Фраза заставляла что-то в уголках глаз защипать даже будучи не сказанной самим Аояги, а лишь прогнанной рыжим в его сознании и сказанная тем самым голосом его друга, который он мог узнать и услышать даже в самом шумном концертном зале, где все фразы отражаются от стен эхом и с ещё большей силой долбят по ушам, заставляя их в панике заткнуть и бегло заводить глазами по залу в поиске выхода.       От безвыходности хотелось выть.       Акито несколько раз в течение следующей недели пробовал взять телефон и бегло напечатать Тойе предложение о встрече, где бы он всё-таки сознался, раскрыв все карты, но потом уже взятый телефон летел в другой конец комнаты, а сам рыжий: к подушке, которой затыкал себе рот и в которой прятал стоны безвыходности и отчаяния.       Ещё через неделю стало легче. Тойя наконец-таки поверил его словам о том, что у него всё хорошо, желание признаться постепенно отходило на второй план, и на первый возвращался никуда не девшийся холод, пробирающий до костей, хотя сейчас Акито уже не так остро на него реагировал: лучше с ним, чем... всё равно с ним, но еще и без лучшего друга.       Смириться с этим, всё же, было сложно, но Шинономэ всё ещё предпочитал подругу-молчанку — с которой он за последние недели три сдружился очень хорошо — откровениям, признанию и тактильному контакту. Так было легче жить. Не морально, конечно, где он с каждым днём всё красочнее представлял ежедневные объятия с Аояги и их первый поцелуй, но он хотя бы мог общаться с ним. Ведь кто знает, что бы решил Тойя после его признания? Может, ему вовсе противны люди, как Акито, и он перестанет с ним общаться?       Это убивало его изнутри и заживляло в компании его друга, который всё также тепло ему улыбался и, кажется, ни о чём не догадывался.       Молчать и не проявлять акты тактильности первым становилось сложнее после того, как Тойя, кажется, решил выйти за свои же рамки дозволенного, начиная прикасаться к нему гораздо чаще, и прикосновения становились всё приятнее и желаннее с каждым часом, проведённым рядом с парнем со сплитом. Акито не исключал вариант, что увеличение количества касаний ему могло только казаться, однако факт того, что это было неимоверно приятно, был фактом, который рыжий даже перестал пытаться отрицать; лишь жался ближе к руке Тойи, которая трепала его по голове, немного крепче прижимал его к себе по время объятий, сжимал его руку в своей при очередном прикосновении и, в принципе, неосознанно ластился к прикосновениям, словно дворовый кот, доныне не знавший ласки, а потому первое время шатающийся от неё, словно от огня, но со временем привыкший к тому, что прикосновения эти вовсе не враждебные и начинающий любить их, а оттого жаждущий ещё больше.       Возможно, это начал понимать и сам Аояги, большим количеством прикосновений пытаясь показать, что ему в радость проявлять тактильность, получать на неё ответ и он с особым трепетом ждёт, когда Шинономэ проявит тактильность сам; это была лишь версия, но она, почему-то нравилась рыжему больше остальных, даже если вряд ли являлась правдивой.       Ожидание утомляло, хотя он даже не знал, чего ждал. Дня, когда он решится обнять Тойю по собственной, ничем не сподвигнутой инициативе? Дня, когда он признается? А может дня своей смерти?       Это так странно. Это ужасно не нравилось Акито, потому что он не планировал ничего из вышеперечисленного в ближайшем будущем, что делало это ожидание ещё муторнее. Однако, всё же вскоре сподвигло на первый, немного отчаянный шаг, потому что терпеть это, всё-таки, было невозможно и становилось невозможнее с каждым днём.       Это было во второй половине дня, когда они уже освободились от уроков и решили встретиться и прогуляться. Последней точкой назначения в их прогулке стал парк, в котором они сели под деревом в одной из самых отдалённых его частей, чтобы насладиться тишиной и спокойствием. Соприкасаясь плечами, они сидели рядом друг с другом; Тойя, прикрыв глаза, слушал(и его друг мог поклясться, что слушал крайне внимательно) Акито, что-то достаточно громко рассказывая и активно жестикулируя, но к концу рассказа немного сбавляя обороты, наблюдая за умиротворённым личиком объекта его воздыханий и не желая мешать ему, вместо этого тихо выздыхая и, усевшись поудобнее, поднимая взгляд в небо, правда, потом всё равно возвращая его на парня со сплитом, понимая, что он для него красивее любого неба, любого райского уголка природы, любой галактики.       — Что-то не так? У меня что-то на лице? — Шинономэ грубо выдёргивают из мечтаний пара устремлённых на него светло-серых глаз, и он понимает, что пялился на Аояги слишком долго.       — А!.. Н-нет, всё нормально с твоим лицом.. и-и со мной тоже нормально всё... просто... — Впервые он чувствует себя так неловко, а оттого путается в словах и говорит что-то, не поняв что, но то, что первое в голову пришло, — ...можно тебя обнять? — он резко замолкает, и между ними восцаряется гробовая тишина, которая, кажется, тянется всего несколько секунд, однако по ощущениям — целую вечность.       Что он только что, мать вашу, сморозил.       Акито отводит взгляд, рассматривая всё, что попадётся в обзор, лишь бы не смотреть на Тойю, хоть и всё ещё считает его гораздо привлекательнее всего окружающего мира, одновременно с этим придумывая отмазку, хотя всё, что приходит в голову, сводится к обычному «Ладно, забей», хотя в какой то момент он начал рассматривать вариант с признанием, но сразу мысленно дал себе затрещину.       И вот Шинономэ, наконец возвратив свой взгляд на друга, уже набирает воздуха в лёгкие, готовясь начать оправдываться, как тот нежно улыбается и, кажется, мягко усмехается, а после начинает говорить своим обычным спокойным тоном:       — Конечно ты можешь. Ты можешь даже не спрашивать меня об этом, Акито. — Он расставляет руки, ожидая, пока рыжий обнимет его, и тот, понимая, что отказываться сейчас будет максимально нелепо и невежливо, немного мешкается, но всё же подаётся вперёд и почти что падает в объятия Аояги, обнимая и чувствуя, как замыкаются чужие руки на его спине. Поза, кажется, у него не слишком удобная, однако Акито не смеет жаловаться, потому то и молчит, а после вздрагивает, когда Тойя пересаживает его к себе на колени, тем самым делая положение рыжего удобнее, а самого рыжего — ярко красным от смущения.       Может, он вообще сейчас спит дома, в очередной раз обняв подушку? Потому что это слишком прекрасно, чтобы быть реальностью, в которой он всё ещё парнишка с огромным чувством любви к своему другу и таким же огромным страхом быть отвергнутым, а потому упорно молчащий о своих чувствах и всём, что беспокоит его душу вот уже почти месяц.       Однако, нет, это не сон. Это действительно реальность, в которой он сейчас действительно сидит на коленях лучшего друга, и они друг друга обнимают, а Шинономэ в добавок прячет своё краснеющее лицо в чужом плече. И эта реальность так прекрасна и желанна, что Акито вновь задумывается над тем, чтобы всё-таки пробормотать Тойе те самые заветные слова, которые могут кардинально изменить его жизнь: либо он останется без друга, либо выведет их отношения на новый уровень. И первый возможный исход действительно тревожит и пугает, а потому он решает промолчать. В очередной раз.       Решая отвлечь себя же от этой темы, он вздыхает, расслабляясь, и, с некоторой неожиданностью для себя, осознаёт, насколько же в объятиях Тойи тепло, безопасно и уютно. Насколько уютно он в них себя чувствует, насколько приятно ощущение тяжести чужих рук на спине, насколько мягким кажется его плечо. Насколько тепло с ним, и тепло это не заставляет задыхаться от духоты, как и не заставляет искать дополнительные источники тепла, оно... так идеально и прекрасно, что хочется оставаться в объятиях ради него до конца своей жизни.       Одновременно с этим осознанием начинает клонить в сон. Шинономэ невольно зевает и слышит чужой голос сверху, а после ладонь на своей голове.       — Можешь немного поспать, если хочешь. Ты выглядишь усталым в последние дни. — И поглаживает Акито по макушке, что заставляет его растаять в этих объятьях ещё больше, а от того нисколько не возражать и не перечить Тойе, лишь тихо пробормотать «мгм» и прикрыть глаза, расслабленно выдыхая.       Тепло, приятно. Акито борется с желанием уснуть недолго, уже вскоре, на грани уснуть окончательно, бормочет, кажется, в мыслях: «Люблю тебя, Тойя...»       — Я тоже люблю тебя, Акито. А теперь спи спокойно. — Шинономэ кажется, что ответ воссоздается в его голове им же и не обращает внимание, засыпая на плече Аояги. Краснеющий Аояги нервно вздыхает и проводит по лицу рукой, понимая, что признание далось... достаточно легко. Возможно на руку сыграло то, что Шинономэ и сам не до конца понял, что пробормотал это не в мыслях.       Они обсудят это позже, когда Акито, наконец, выспится, а пока что у Тойи есть время хорошенько обдумать свои будущие слова и насладиться объятиями с самым желанным парнем в его жизни, которого он любит не меньше, чем тот его в ответ.