Не такая

Пальцы худые с дрожью на звонок входной нажимают. Юля судорожно юбку клетчатую, до беспредела короткую, поправляет, пуговицу ещё одну на рубашке белой расстёгивает. Дышит глубоко и нервно. Дверь открывает парень лет 20. Сначала рассматривает долго, узнаёт, а затем пропускает, не забывая шлепок по заднице отвесить. Глаза по квартире, забитой народом, бегают, ищут знакомый платиновый пучок, не находят. Юля с толпой смешивается, штрафную стопку за опоздание выпивает, невзначай спрашивает где Кира. Говорят, уже пьяная в комнате лежит, и голубые глаза ярче гореть начинают. Не зря пол дня стрелки вырисовывала, не зря помаду мамину красную украла, не зря юбку старую школьную достала, нелепо туда огромную белую рубашку заправила. Сначала в ванную заходит. В зеркале себя рассматривает, кривится противно. Перед ней совсем другая тёлка девушка стоит. Яркая, сексуальная, глупая. Такая, как нравится всем. Такая, как нравится Кире. Юля в этом уверенна. Ещё одну пуговицу расстёгивает, так, чтобы кружева лифчика, до жути неудобного, выглядывали безбожно. Юбку выше подтягивает, чтобы края чулков видно было. Ещё раз в зеркало смотрит, ловит рвотные позывы от себя в образе глупой шлюшки девочки-кокетки. — Ты не такая, Юля. — под нос себе шепчет. — Ты такая, как надо Кире. — отзывается голос внутри. И Юля слушается, выдыхает громко, настраивается и выходит, сразу в нужную комнату направляясь. Дверь тихо открывает, свет заходящего солнца еле освещает, но силуэт знакомый, на кровати разлёгшийся, сразу в глаза бросается, манит. — Ебать, это кто? — Кира хрипит, еле буквы выговаривая. — Чикина, — сглатывает нервно. — можно я войду? — Заходи, хули. Юля на краешек кровати усаживается, юбку нарочно поднимая, чуть не до кромки белья. Кира на локти приподнимается, рассматривает, брови хмурит. — А чё это ты так намалевалась? — ухмыляется с явным отвращением. — Мужиков кадрить пришла? — Не мужиков. И Юля идёт в ва-банк, на ляжки Кирины усаживается, пока та пьяным разумом сообразить пытается. — Тебя, Кир. Кира пальцами татуированными на чулках узоры выводит, выше поднимается, под юбку залазит, на ягодицах размещается. — Чикина, ты чё, с ума сошла? Куда тебе до меня то? Шлепок дарит, сопровождающийся огромным красным следом. Грубый, бесчувственный, насмешливый. И Юле этот шлепок в самую душу отдаёт, наизнанку выворачивает, разгоняя всех бабочек надежды, что ещё мгновение назад в животе поселились. — Ты чё, думаешь, раз, как шалава последняя выглядишь, то я на тебя поведусь? Бёдра сжимает, под резинку трусов не нарочно залазит. Юля в ответ лишь выдыхает громко, ноги сводит, насколько позволяют ляжки чужие. — Отвечай когда я спрашиваю, блять. — Нет. Врёт. И Кире, и себе. Пальцы чужие по губам половым невесомо ведут через бельё, затем, его же, и отодвигают в сторону. — Пиздишь. Думаешь, я не знаю, что ты бегаешь за мной, чтобы я выебала тебя? — Не правда. — Юля слезу по щеке пускает от горечи, от бессмысленности происходящего. — Ты мне, реально, нравишься. — Допустим. Кира средним пальцем снизу вверх ведёт, влагу собирает, на клитор давит. — Но ты же понимаешь, что не понравишься мне так точно? Движения ускоряет, заставляет выдохнуть громко, глаза закатить. — Ну почему, Кир? Юля юбку собственную тревожно сжимает, в ощущениях теряется, Кирины слова на куски разбивают, как вазу хрустальную, а пальцы внизу, как суперклей склеивают. — Да потому что строишь из себя хуй пойми что. Палец ниже скользит, входит медленно, прощупывает изнутри. — Ты же не такая, Юлька. Смирись. — Не хочу. — сквозь выдохи громкие шепчет. — Мне так нравится. Кира второй палец вводит, темп ускоряет, вскрик слышит. — Снова пиздишь. — усмехается довольно. — Если бы я сказала, что мне нравятся парни, ты пол сменила? — Да. Юля осознаёт, что врать бессмысленно, что ничем хорошим всё равно не закончится, что это лишь мгновенное наслаждение. — Знаешь, когда ты не врёшь, ты становишься менее противной. — Кира упивается наслаждением, властью, покорностью. Большой палец на клитор кладёт, давит, темп внутри не спускает. Юля губы кусает, помаду красную доедает уже, запивает слезами неконтролируемыми. — Давай Юля, кончи, — Кира пальцы ускоряет до полукриков. — я дам тебе то, за чем ты пришла, а потом ты съебёшься нахуй и больше не появишься в моей жизни. Юлю накрывают волны слёз и оргазма в одну секунду. Тело дрожит, ноги сводятся то ли от пульсаций приятных в животе, то ли от ран свежих, неизлечимых где-то в районе груди. Кира пальцы вытаскивает, облизывает показательно, смешки пускает почти истеричные. Юля с колен чужих слазит, слёзы рубашкой белой вытирает, тушь размазывает, наверное, не отмоется. Жаль, рубашку выкинуть можно, а от боли уйти разве что на тот свет. — А знаешь чё Чикина, — Кира голову назад откидывает. — ты когда нормальной была, а не вот этим карнавалом ебаным, ты мне даже нравилась. — Не пизди хотя бы сейчас. — чулки и юбку поправляет, к двери подходит, последний взгляд кидает на любовь свою Киру. — Я серьёзно, Юль. Ты раньше ахуенной была, мелкой, весёлой, как лучик солнышка. А сейчас мерзкой стала, пиздец отвратительной. Ты же не такая. Но Юля не слышит уже, дверью хлопает. Громко, но не громче, чем сердца осколки треснули. С квартиры выбегает, не предупредив никого, закуривает в подъезде, слезами давится в перемешку с дымом табачным. Юля такая, как нравится всем. Юля не такая, как нравится Кире. Юля не такая, как нравится себе. Юля всегда будет «не такая».