История с одним одеялом

      Они никогда не решали съехаться, не планировали этого, не думали, как это будет. Аддамс еще в Неверморе предупредила его, что отношения с ней – это тяжелый груз, лишенный эмоциональной привязанности с ее стороны и вечные страдания с его. Торп принял это к сведенью, но меньше любить ее от этого не стал.       Просто однажды Уэнсдей вернулась с очередной презентации своей книги и по дороге домой заскочила к нему. «Потому что ужасно хотелось спать, а до тебя от аэропорта ближе». В общем, по привычке взломала замок квартиры и перепугала его до смерти. А затем протопала в спальню, бросила несменный кожаный саквояж, плюхнулась на кровать прямо в одежде, заснув еще в процессе изменения положения с вертикального на горизонтальное, да так и осталась.       Торп задумчиво почесал щеку, посмотрел на часы, чертыхнулся, стянул с неё ботинки и пошел искать второе одеяло, которое, в конце концов, так и не обнаружилось. Спать пришлось под пледом, потому что хрупкая особа в его кровати укуталась в его любимое одеяло целиком, не оставив ему ни малейшего шанса отжать хоть самый его краешек.       Из ее вещей к нему переедет не так уж много – ее печатная машинка, которую она так и не сменила на технологические новинки в виде компьютера или ноутбука, виолончель, коллекция старых виниловых пластинок и антикварный граммофон. Через три недели совместного проживания он откажется от попыток отучить ее пить кофе на голодный желудок и смирится с кофеваркой, еще через две – с тем, что рисовать теперь придется в наушниках, так как от громкого стука клавиш проклятой печатной машинки леденеет мозг.       Уэнсдей не загромождает пространство его квартиры своим барахлом настолько, что становится тесно. Она лишь удивительным образом заполняет каждый уголок собой. Своими дерзкими репликами, угловатыми жестами, взмахом челки, босыми ногами, острыми коленками, подтянутыми к подбородку, и еще россыпью подобных мелочей, которые он фиксирует уголком сознания, смутно пытаясь припомнить, а как же здесь было без нее?       Еще через два месяца они пытаются сделать все по-взрослому, серьезно и с ее излюбленным прагматичным подходом к делу: переезжают в ее свободные полупустые апартаменты, поближе к их любимому ресторану и подальше от аэропорта. Вместе с кофеваркой, этюдником и печатной машинкой.       А ровно через три дня они заходят к нему полить единственный цветок на подоконнике, и когда позже ночью Ксавье отвоевывает у нее одеяло, то думает, что, возможно, стоило взять не только печатаную машинку, но и его мольберт, может быть, тогда попытка переезда была бы более удачной. Мысль о том, что можно было бы захватить из ее квартиры одеяло, почему-то не приходит ему в голову. Как и ей, когда Уэнсдей через неделю притаскивает обратно печатаную машинку. За эту неделю ему удается убедить ее, что ноутбук – это не бездушная машина убивающая любое вдохновение, а очень удобный девайс, который даже можно взять с собой в салон самолета, в отличие от ее древнего печатного агрегата.       Ксавье по-прежнему не строит планы и не задумывается о том, каким видит свое будущее. Аддамс делает так же, по крайней мере, он так считает. Ровно до злополучного разговора на кухне посреди ночи, начавшегося с безобидной фразы, которую потом никто из них не сможет вспомнить.       Они расстаются громко и масштабно, без подготовки и предисловий, с битыми тарелками, ее категоричным железобетонным решением и его сорванным голосом, разбуженными возмущенными соседями, громогласным хлопком дверью, ночным такси и внезапной оглушительной тишиной. Ее вещи исчезают на следующий день, за то время, что он был в галерее. Еще неделю окружающие стараются не попадаться на глаза ни одному из них, предпочитая остаться при физическом и психическом здоровье.       Ксавье кажется, что мир вокруг потерял цвета. Для художника – это самая настоящая катастрофа. Поэтому он все больше рисует, чтобы заглушить тоску его черно-белого мира яркими акварельными оттенками. И слушает старый джаз, намеренно изводя свое сердце.       Аддамс могла бы поспорить с ним на миллион долларов, ведь ее привычный бледно-пастельный мир, наоборот, наполнился отвратными токсичными неоновыми цветами, словно кто-то исказил ее собственную цветопередачу. И граммофон покрылся пылью, слишком привычная ей музыка стала отзываться тоской в каждом уголке ее тела и души.       Но их жизни больше не соприкасаются, и каждый остается при своем. Аддамс - с гулким дробным эхом от клавиш печатной машинки в апартаментах с задернутыми наглухо темными шторами, а Ксавье – с одеялом в единоличном пользовании в окружении десятка картин с ее изображением. Жаль ни его, ни ее не предупредил об этом давно прирученный дар предвиденья.       Аддамс круглыми сутками пишет новый роман, отчего ее гостиная похожа на поле боя бумажных войск, этакое кладбище не рожденных оригами. Торп мстительно начинает делать ремонт, в планах – капитальный. С обдиранием ее хриплых стонов со стен и побелкой воображаемой тени от ее обнаженной спины на потолке.       Мортиша заботливо предлагает ей выспаться и слетать на родину Макиавелли. Аякс советует ему развеяться. В ответ оба бурчат «все хорошо» и с удвоенной энергией возвращаются к печатной машинке и обойному клею.       Ксавье растерянно оглядывает обновленную квартиру под не прекращающийся хохот Петрополуса, за две минуты до этого осторожно поинтересовавшегося, зачем ему в новой кухне место под кофемашину, если сам хозяин жилища не пьет кофе вовсе? Торпу становится как-то не смешно. Он тут же меланхолично отмечает и другие детали ремонта, вроде зеркала в коридоре, полочки под виниловые пластинки, и что на окнах вместо простых привычных занавесок появились тяжелые темные шторы, способные приглушить даже самый яркий солнечный свет. Склоняется к мысли, что его телом последние два месяца управляли инопланетяне, потому что сам он абсолютно не понимает, на кой черт ему понадобилось предусматривать в новом встроенном мебельном гарнитуре в гостиной место под старинный граммофон.       На следующий день Торп находит ее спящей, прислонившись к его входной двери. В правой руке она сжимает ключи от своей квартиры, левой – обнимает свой кожаный саквояж. Присев на корточки, он долго смотрит на нее там, на лестничной клетке, прежде чем легко подхватить на руки и перенести через порог. Почти как новобрачную, перебравшую на свадьбе и оттого слегка безучастную к происходящему.       Готовясь ко сну и окидывая взглядом, как Аддамс привычно занимает всю его кровать целиком, он думает обидеться (тоже мне, отель нашла!) и постелить себе на полу, но обитающее в квартире одеяло в количестве одной штуки снова оставляет последнее слово за собой.       Настраивая новую кофемашину на своей кухне он все думает, почему сам не пришел к ней раньше. Что мешало ему сделать пресловутый первый шаг, как тогда, в Неверморе, подарив ей телефон, или пригласив-таки на свидание, или поцеловав ее на скамейке за оранжереей? Ему ведь привычней шагать к сближению, нежели ей. Хотя, возможно, именно это его и притормозило в этот раз. Он так долго шел ей на встречу, а она стояла на месте и все позволяла ее догонять.       Аддамс молча шлепает босыми ногами по полу, появляясь в дверях с мокрыми волосами и в его футболке. Ксавье судорожно пытается вспомнить – нашла ли она ее сейчас или принесла с собой в сумке, не зная сам, какой вариант бы предпочел. Она молча выхватывает из его рук тонкую брошюру инструкции и усаживается на стол, болтая ногами и изучая написанное на иностранном языке.       Торп, помешивая овсянку в кастрюльке, желчно накручивает себя, мысленно предлагая завести себе собачку или лучше ребенка – раз уж у него так развит инстинкт «заботливой мамаши». И начать лучше не с двадцатилетней упрямой девицы, а с экземпляра поменьше. Бросает на нее сердитый взгляд, мимоходом задерживаясь глазами на ключице, выглядывающей из растянувшегося ворота футболки. И на смену раздражению приходит, казалось, уже позабытая нежность.       Аддамс отрывает взгляд от инструкции с просьбой дать ей шестигранную отвертку, но неожиданно запинается, теряясь в его потемневших глазах. Их первый за два месяца поцелуй навсегда впечатывается глубоко в подкорку головного мозга, а остатки заполняющей его обиды, помноженные на ее инициативу по сокращению между ними пространства, делают его прикосновения грубее и жестче.       Окончательно помирятся они позже, когда спустя пару дней, сидя на полу, Ксавье будет листать подшитую рукопись с очень трогательной любовной линией и вторым главным героем, обладателем таких же зеленых глаз, как у него, пока она в этот момент методично расставляет свои пластинки, придирчиво соблюдая алфавитный и хронологический порядок.       Они честно сходят в магазин домашнего текстиля и битый час будут спорить по поводу того, какие два одеяла лучше выбрать, загоняв нещадно продавца-консультанта до полусмерти и истерического припадка. Итогом этой вылазки будет приобретение вновь одного одеяла, размером побольше, хоть проблемы это вовсе не решит. Миниатюрная кукольная девчонка будет, как и прежде отбирать у него законные сантиметры постельной принадлежности, вызывая острое желание применить силу и отнять хоть самый его краешек. И вообще просто будет вызывать желание не только любить ее и обладать ею, а всю оставшуюся жизнь делить злополучное одеяло.