Ветер плачет в шторм

Пелена тумана укрывала степной простор. Раздался шелест травы в поле. Шорох. Над головой повисли темные тучи, предвещая молнию. Незримая тень пронеслась мимо, взбудоражив стайку птиц. Среди деревьев мелькнул силуэт.        Тишина. — Прошу, пусть я буду неправ. Я не хочу, чтобы это было правдой. Казуха чувствовал тревогу – его верный друг Томо не возвращался в лачугу уже вторые сутки. Почти ровным голосом он обещал вернуться, скрыв за неправдоподобной улыбкой какую-то тайну. Тогда Казуха, заметив в интонации товарища ломкую, странную фальшь, задал вопрос: «Ты точно уверен, что справишься сам в своем деле, Томо?». Тот ответил не сразу, отведя глаза, но сказал твердое «да». Неужели им было суждено разминуться? Казуха знал, что их пути однажды разомкнутся, потому не противился бы этой возможности, не смея удерживать спутника рядом; но мелькнувший в сумрачных глазах друга блик волевого намерения не оставлял его в покое. Почему его друг решил уйти на Наруками, бросив напоследок что-то о делах, которые он должен завершить самостоятельно? Так внезапно и неосторожно. Проговоренное вслух обещание вскоре увидеться вновь отдавалось чем-то чужим, оседая на языке терпкой горечью. В реалиях Охоты на Глаз Бога, одному Томо было опасно находиться в городе, и разрешить ему отправиться туда одному, довериться его мастерству владения клинком, было глупо, понял Казуха. Конечно, его друг являлся опытным мечником, однако группа досинов имела бы численное преимущество в бою, даже с учётом элементальных способностей. И лишь после этих размышлений его начали одолевать смутные сомнения касаемо обещанного возвращения его товарища. Казуха не один час преодолевал заволочившую плотным туманом холмистую окраину, покрытую редкими кустарниками и деревьями, приближаясь к столице. Шорох. Далеко пророкотал небесный рев, эхом простучав в грудной клетке. Его гэта не были предназначены для длительного бега, деревянная подошва трещала при столкновении о каменную крошку. Хаори сидело неровно, высокая колкая трава цеплялась за его подол, шарф рвано трепетал на встречном ветру. Уставшее тело требовало отдыха, икроножные мышцы ныли, где-то в животе закололо; но Казуха не останавливался, не мог позволить себе и минутной передышки, сжав самурайское терпение и выдержку в кулак. Лишь бы успеть. Томо говорил что-то о абсурдности идей Сёгуна, упомянув вскользь, что будь у него возможность, он бы выступил во имя народа, что он мог бы даже сразиться, защититься клинком от молнии, бросив ей вызов. Самонадеянно и глупо, подумал тогда Казуха, помрачнев от этих слов, и с толикой беспокойства кивнул в ответ, сдержанно попросив не совершать опрометчивых поступков. Но самурай бежал, когда острая догадка пронзила молнией его разум, когда липкий холодок осознания прошелся по позвоночнику, когда его одолел голый страх за ставшую спустя долгое время совместного путешествия родную душу. Он боялся, что Томо оставил его ради своих никуда не девшихся революционных помыслов, что он направился в резиденцию Сёгуна, числясь в списках дуэлянтов. Глупец. Протяжно застонало небо. Гулом вибрирует по полю отголосок ударившей в море молнии. В лицо ударил запах озона, забившись в лёгкие осадком чужих переживаний и страхов – люди, люди близко. Земля стала более твердой, травяная поросль поредела, слух уловил шум города, встревоженные голоса; Казуха немного замедлился, быстрым шагом продолжив путь. Он проклинал туман, из-за которого упала видимость, проклинал себя за собственную наивность, проклинал Райдэн Сёгун, издавшую указ об охоте на Глаза Бога, начавшую гонения и беспорядки в государстве ради понятных только ей одной идеалов. Сквозь блеклую пелену проявились высокие ворота, его обувь стала звучать громче, звонко стуча о каменную плитку. Ветер в поселении был пропитан беспокойством, он цеплялся за белую кожу, взметнув влажную челку. Человеческий поток стремился в центр, к площади у статуи, в Тэнсюкаку. Чуткий слух ронина улавливал отдельные фразы: «Дворцовая дуэль… Мусо но хитотати… Владелец Глаза Бога электро… Да, сегодня». Архонты, его худшие ожидания оказались правдивыми, сердце защемило от нарастающего волнения и некоторого облегчения — дуэль ещё не состоялась, значит его друг жив. Нужно спешить, увидеться с ним, пока есть возможность, поговорить, запомнить его образ вплоть до каждой складки на кимоно, посмотреть в шало блестящие протестом глаза как в последний раз. Возможно, переубедить. Схватиться, накричать, обругать за граничащую с глупостью смелость, или заставить Томо произнести хоть какие-нибудь слова, запечатлев в памяти живой голос. Но страх никак не хотел отпускать его из своих липких лап, опасно подбираясь к сердцу, которое колотилось, как бешеное. Оно трепетало, работало на износ, билось о рёбра, норовя выпрыгнуть или лопнуть, стуча слишком громко и часто. Гомон окружающей толпы мешал сконцентрироваться на звуках, он почувствовал головокружение, и мир поплыл, пульс звенел в ушах, все было похоже на белый шум. Не сдаваясь, Казуха предпринял попытку найти его запах, пока ещё не начавшийся дождь не успел смыть следы. Выше. Дальше. Живой. Шорох. Казуха упал, обессиленное тело подвело, когда он начал быстро подниматься по лестнице, спешно перепрыгивая через ступеньку. Ломота в костях и мышцах давала о себе знать ноющей, протяжной болью. Люди толкались, послышалась ругань, кто-то вскрикнул, кто-то поспешил на помощь. Не было сил и времени оправдываться или извиняться, он решил разогнать столпотворение, вслепую ударив вокруг себя ветром, сжав в руке катану, взметнув опавшие осенние листья. Окрик стражи где-то вдалеке, чей-то короткий вопль. Плевать, плевать, ветер на его стороне, он соскреб остатки выносливости и перепрыгнул через высокий уступ, решив срезать путь. Силы окончательно покинули его, ноги подвели, подкосились от перенапряжения, колени больно стукнулись о землю, в горле пересохло, дыхание было неровным и поверхностным, руки и спина мелко дрожали то ли от сквозящего ветра, то ли от беспокойства, то ли от усталости, в лёгкие забилась дорожная пыль. Горло сковало от отчаяния, глотка сухо дернулась при попытке сглотнуть вязкую слюну – надежда на шанс, казалось бы, угасла совсем. Глаз зацепился за отдаленно знакомый силуэт, Казуха собрался и последним рывком совершил резкий прыжок, отдавшийся в утомленном теле тупой болью, воспользовавшись способностями Анемо, кинувшись всем встрепененным нутром вперёд, вперёд, пока он может его ощутить, коснуться, вдохнуть его запах. Он крепко сжал в объятьях тело, судорожно всхлипнул и задрожал от стыда и волнения. Казалось, что его друг уже мертв, но аккуратное касание теплой рукой по спине свидетельствовало об обратном. Тихая истерика заложила уши, пальцы мяли одежду, касаясь прохладной кожи. Сквозь отчаянные всхлипы, Казуха что-то сбивчиво шептал, просил, умолял, поскуливая в грудь, задыхаясь от нехватки воздуха, и ладони заботливо стирали новые и новые слезы с щек, касаясь обветренных губ, волос, плеч, потряхивая обмякшее тельце. Радость встречи током прошибла тело, глушимая льющимися из глаз слезами, горестью осознания, что больше он не почувствует тепло Томо никогда. — Пожалуйста, пожалуйста... — его жалкие слова уже звучали с заиканием и сухой хрипотцой, тон был неуверенным, слишком неровным, понимание тщетности этих уговоров уже коснулось рассудка. Все аргументы сводились к его эгоистичному желанию быть вместе с Томо, намного дольше, чем если бы дуэль состоялась. Его перестало трясти, тремор прошел, объятья действовали успокаивающе, даря ложную надежду на светлое будущее. — Казуха, извини меня. — Томо выдохнул, с сожалением опустив глаза на потрёпанного долгим бегом парня. Ему было больно осознавать, что именно из-за него Казуха плакал так неистово, и смотреть на его слезы было невыносимо. Из-за понимания, какое длительное расстояние ему пришлось пробежать, судя по всему, без остановок, стало вдвойне тяжелее. Он желал своему другу лучшего, хотел оградить его от скорби и горечи утраты, однако тот оказался упрямым юнцом, поразив своей настойчивой решимостью. Не хотелось признавать своей ошибки, — Я должен был сказать правду. Тогда это не было бы для тебя таким ударом. Прости. Казуха поджал губы, сипло дыша где-то внизу. Он не отпускал его, цепляясь за широкую спину друга, крепко сжимая складки изношенной одежды. Бесполезно. Плечи вздымались от глубоких вдохов, дышалось уже ровнее, исступленное неверие сменилось серым смирением. Дрожащие ноги едва удерживали его в стоячем положении, Казуха поднял голову, посмотрев в близкие лиловые глаза как в последний раз, уловив в них смутную печаль, нежность, но еще непреклонность. Как многое он хотел ему ещё сказать, как давно он хотел ему признаться, открыть душу, выпустить чувства наружу! Однако сейчас это было бы проявлением чертового эгоизма, и останавливать Томо, выступающего против сёгуна от лица народа, ради открытия границ, отмены бессмысленного указа, восстановления справедливости, сдерживать Томо, движимого высокими моральными устоями, имеющего иные, куда более возвышенные приоритеты, было бы слишком самонадеянно, и цепляться за эту возможность не имеет смысла. Он бы рано или поздно все равно услышал весть о храбром воине, бросившему вызов не сколько сопернику в дуэли, сколько самому Архонту, и корил бы себя ещё больше, возложив вину за его гибель на себя. И тогда ему было бы труднее, ведь их последняя беседа в землянке была построена на лжи, без доли искренности, и никакой возможности нормально попрощаться, как сейчас, не существовало бы. Возможно, после такого исхода событий, Казуха не смог бы вынести потерю, долго бы оправлялся от принятия смерти. Шорох. Ветер стонал, бил по спине, предвещая бурю. Томо отстранился, напоследок позволив себе поцеловать макушку Казухи, с нежностью и заботливостью – юноша вздрогнул. Что-то родное было в этом действии, но Казуха заставил себя сдержать порыв прильнуть всем естеством к дорогому человеку, к его телу, ещё ближе, ещё теплее. Множество мыслей вернулись в голову, уставший разум лениво обращался к каждой. Постепенно наступило осознание, что время пришло, настала пора прощаться. Хотелось сбежать от этой разрастающейся боли в груди, заглушить ее чем-то физическим и вполне ощутимым, лишь бы не чувствовать, как глухо разрывается от наступающей разлуки что-то внутри, как опустошенность заполняет, вынуждает издать внутренний вопль. Горько мерцали остатки осмысленности, как фитиль в луже растопленного воска, грозясь вот-вот погаснуть. Рассматривая лицо Томо, заглядывая глубоко в аметистовые глаза, Казуха робко произнес: — Могу я пойти с тобой? А потяжелевшие ладони не отпускали его холодные руки. Словно он уже был мертвецом. Томо улыбнулся, – в улыбке хотелось раствориться, – когда-то эту фразу произнёс именно он, положив начало их знакомству, которое возросло в неразлучную дружбу, породив связь. И за эти минуты они сблизились сильнее, чем за весь их совместный путь, они оба чувствовали то, что невозможно выразить словами, но что так четко сквозило в жестах. В интонациях. Во взгляде. Парень ответно изучал лицо Каэдехара Казухи, стараясь запечатлеть навсегда в памяти аккуратно расположенные крылья точёного порозовевшего носа, разрез узких, чисто азиатских, глубоких багровых, но заплаканных покрасневших глаз, слегка блестящие от недавних слез щеки, острые скулы, бесцветные тонкие брови, узкий завиток ушной раковины. Челка давно сбилась, белокурые локоны от пота и пережитого стресса блестели от влаги. На задворках сознания промелькнула мысль, что лицо его было безупречно даже сейчас, что даже обветренные и бледные, почти что прозрачные, тонкие губы, выглядели маняще, и их безумно хотелось поцеловать, сминать своими, лишь бы не слышать этого вырывающегося надрывного вздоха… На сердце легла тяжесть, Томо впервые видел настолько разбитого Казуху, создав причину, приведшую хрупкого ронина к сильному физическому и моральному истощению. Он нахмурился, нельзя допустить, чтобы этот светлый юноша умер со своими амбициями, вместе с ним плечом к плечу, лицом к лицу в сражении с дуэлянтом. С волей Сёгуна. Нельзя. — Нет. Не можешь. — Томо сказал это твёрдо, без шанса на возражение. Сделав небольшую паузу, смягчив приказной тон до более аккуратного, он продолжил, — Я хочу, чтобы ты жил дальше. Если я не вернусь, ты сможешь пронести память обо мне, о нас, вперёд, за рубежи. Как мы хотели остаться друг у друга воспоминанием, забыл? Томо подбирал слова, пытаясь пресечь на корню отчаянную мысль самурая пойти с ним в бой, или же наложить на себя руки в случае худшего, и как бы не хотелось понимать, наиболее вероятного исхода предстоящей дуэли. Казуха, прекрасный и глупый, смотрел, но его глаза застилала дымка, точь-в-точь такая же, как туман за стенами города. Он неторопливо продолжил: – Твое существование, как и моя возможная гибель, тогда будут иметь смысл, но он будет утерян, если погибнем мы оба. Казуха, я хочу, чтобы ты продолжил наше путешествие, в мире ещё полно чудесных и неизведанных мест, которые ты не успел запечатлеть в нашей с тобой памяти. Я… — Томо замешкался, сглотнув слюну, выдавая с головой свой истинный страх. Он шумно вдохнул воздух сквозь зубы, отчаянно боясь нарушить момент их единения излишними словами. Совесть и подавленная гордость нещадно кололи душу, словно внутри скребло не менее десятка кошек. Он обхватил ладонями овальное лицо, склонился немного ниже, чтобы блестящие агаты находились ровно напротив его глаз, коснувшись лбом лба, выдыхая полушепотом прямо в уста, — Я всегда буду рядом. И наше с тобой знакомство — это самое важное и значимое событие за всю мою жизнь. Понимаешь? Поэтому, пожалуйста, исполни мою просьбу, нашу мечту, сбеги на лодке, плыви далеко, подальше от этих проклятых островов, живи, Казуха, и храни воспоминания о проведенных вместе счастливых мгновениях, — он коснулся груди поэта, — здесь. Томо замолк, пристально глядя в затуманенные алые глаза перед собой. Казуха слушал внимательно, запоминал каждое слово, но близость их тел отвлекала, кружила голову, в лёгких кончился воздух, стало жарко, и на мгновение его прошибла дрожь и паника. Однако, прежде чем позволить этим чувствам овладеть им полностью вновь, Казуха отбросил все мысли и сомнения, и в момент, когда лицо обожгло горячим дыханием, просто прижался губами к приоткрытому рту. Сейчас или никогда. Глаза сами закрылись от возникшего внутри, захлестывающего страха. Сердце зашлось как бешеное, казалось, оно вот-вот пробьет грудную клетку. Из светлой головы вылетели все чувства, страхи, переживания, вообще все, оставив после себя целое ничего, пустошь. Все внимание было направлено на две вещи: на чужом, сводящем голову, запахе волос, пахнущих лёгким ароматом соломы и хвои, щекочущим нос, и на обжигающем тепле мягких губ. Все остальное, прохладный морской бриз, стонущий ветер, предвестник шторма, усердно задувающий шиворот — все игнорировалось. С каждой следующей долей Казуха загнанно ждал, пытаясь разговорить парня на языке поцелуя, ощущая подступающий сзади холод каждой клеточкой организма, а может, то было самое настоящее отчаяние, все сильнее заволочившее разум, и его сознание падало, скатываясь в пропасть. Спустя ещё мгновение, ему не хотелось открывать глаза, видеть недоумение или разочарование на лице друга. Пространство съежилось до миллиметров соприкосновения их тел и губ, и эту часть пространства Казуха жадно и неумело сминал, пальцы оглаживали бока, ребра, плечи, цепляясь ногтями за одежду. В глубине души он уже не надеялся на какой-либо ответ, потому эгоистично забирал напоследок себе все. Вопреки соображению, что сейчас все закончится, и этот счастливый миг оборвется, губы Томо двинулись, раз, другой, лениво и неспешно, и до слуха донёсся шумный выдох, опалив нижнюю часть лица горячим воздухом. Казуха зашёлся румянцем, его щеки и уши пылали, но теперь не от стыда, а от пробирающих тело волн счастья и, совсем немного, возбуждения. Он, поддавшись ранее зародившемуся желанию, прижался грудью к Томо плотнее, даже сквозь одежду отчётливо ощущая, в каком ненормальном ритме, словно отплясывая чечётку, бьётся и его сердце тоже. Сейчас, когда его губы чувственно ласкают в ответ. На талию мягко легли две теплые ладони, тело загорелось от прекрасных прикосновений, почти начало плавиться. Умопобрачающий прощальный поцелуй, такой желанный и эмоционально наполненный, оборвался неожиданно для обоих, когда дышать стало просто нечем. Томо залюбовался своим Казухой, отметив про себя, что ранее болезненно бледные губы припухли и приобрели очаровательный розовый оттенок. Они жадно глотали воздух, глядя друг на друга, оттягивали момент расставания, их руки все ещё покоились на телах друг друга. Казуха вложил в этот поцелуй все свои чувства, всеобъемлющую любовь, надежду, горесть, это была последняя просьба, попытка уговорить оставить все как есть, забыть обо всем. Мир вокруг замер, потоки ветра вдруг перестали истязать спину, царапать кожу, непогода осталась на расстоянии, не посмела приблизиться к голому склону за городом, так и не нарушив слияние двух душ. Море реже рассекало каменистые выступы на песчаном берегу, деревья и кусты, ранее склоняемые ураганом, выпрямились, и только листва тревожно шелестела, не позволяя наступить абсолютному затишью. Недалеко стало слышно город, слух уловил оживленные разговоры о дуэлянте, который уже должен был предстать на площади, время поджимало к началу битвы. Раздались споры и предположения, что парень струсил, испугался, или наоборот, что он задерживается, но вот-вот явится и даст отпор посреднику великой Вельзевул. Народ горячо обсуждал предстоящее событие, старожилы со вздохами вспоминали прежние устои, люди помоложе как можно тише восхищались смелостью воина, подавшего заявку на участие в дворцовой дуэли, признанного Богами, одарившими его нечеловеческими способностями. Но одно было ясно — каждый, абсолютно каждый без исключения, хотел хлеба и зрелищ. Голоса, множество ожидающих голосов эхом откликалось в голове, женских, мужских, детских, и все как один произносили с трепетом Его имя, поторапливая, подгоняя их. Томо не мог предать народ. Он должен исполнить свою браваду, показать себя в бою как самурая, бросить вызов самой Сегун Райдэн, заложить первый камень в фундамент будущей Победы, своей кровью доказать, что у страны есть надежда на светлое будущее, но путь к нему будет тернист и опасен. Он должен. Но разве он может предать Казуху? Он не знал, есть ли у него ответ на этот вопрос. После всего, что сегодня произошло, было тягостно, хотелось взвыть от рвущих одеяло приоритетов. Несогласие с действиями правителя? Восстановление справедливости? Сражение ради грядущих перемен, в Тэнсюкаку, не на жизнь, а на смерть? Все эти проблемы меркли на фоне, когда за него отчаянно хватались тонкие руки, когда рядом сгорало истлевающее последней надеждой тело. Времени обдумывать, рассуждать о том, что случилось между ними, не было, отменять что-либо тоже, и, скребя сердце, самурай отошёл назад, улыбнувшись напоследок как можно шире, искренне, чище. Он должен. Вот сейчас, прямо сейчас, он скажет, что передумал, что готов идти дальше вместе, и что это была революционная глупость, неудачная шутка, и что не поздно все вернуть назад, и пусть они будут гонимы законом, пусть за их головы поставят крупную сумму, но вдвоем они перенесут эти невзгоды, преодолеют любые сложности и преграды… — Мне пора. Береги себя, Казуха. — Он ещё раз окинул взглядом фигуру, задержавшись на лице, мысленно борясь с желанием потеряться навсегда в сморённых усталостью глазах. Во встречном взгляде была мольба, покорность, сожаление и горечь, напополам с нежностью и глубокой признательностью. Губы были поджаты, руки беспомощно сжимались в кулаки и разжимались обратно. Несколько белых прядей все же выбилось из хвоста, они завораживающе затанцевали на возобновившемся ветру. Холод отрезвляюще ударил по щекам. Он должен. Томо заставил себя развернуться, но по-прежнему стоял на месте, ожидая слов, какой-нибудь реакции. Молчание в ответ травило ядом, но долго ждать тоже нельзя, его неявка будет расцениваться позором нации. Он пошел сначала неспешно, все ещё надеясь услышать родной голос, потом ускорился, отдаляясь от единственного в мире близкого человека, двигаясь вперёд упорно и непоколебимо. На конце утёса ветер донес в спину тихое: «Спасибо и прощай». Казуха провожал взглядом удаляющуюся фигуру, он не знал, как поступить дальше. Хотелось как-то окликнуть его, остановить или угрожать. Но шанс, что эта жалкая попытка всё-таки сработает, после слёзного признания, после удушающих объятий и безумного, горького поцелуя, практически полностью отсутствовал. Сил идти следом почти не было, а может, он просто не хотел, боялся увидеть, как за мелькнувшей молнией замертво упадет тело, обращаясь в прах. Мучительно было метаться между двумя вариантами, узреть дуэль своими глазами, или бежать с острова уже сейчас, пока все взоры обращены на решительно ступающего впереди парня, и пока возможность украсть лодку в порту, из-за упавшего внимания, стала гораздо выше. Мир затих, безмолвно давя на него со всех сторон. Словно ища подсказку, верный выбор, ронин устало обратил взор в серое небо. На ум привычно лезли поэтические строки, складываясь в рифмы. Надо же, даже в такой тяжёлый и решающий момент его мысли заняло зарождающееся хайку. Ветер подталкивал вперёд, и Казуха расценил это как знак, он прислушался к нему, услышал осуждение и скорбь, и тело непроизвольно двинулось в город. Что происходило дальше, он помнит слабо, здания и стены вокруг были размытыми, дороги сменялись поворотами, капли дождя смывали пейзаж, картина перед глазами плыла, отдельными кусками отпечатываясь в сознании. Всякие звуки пропали, словно мир погрузился в вакуум, мягкую оболочку которого разрывало от раскатистых аккордов шторма. Обувь скользила по небольшим лужицам, одежда из-за влаги стала тяжелее, шарф превратился в удавку, вытесняя из лёгких воздух, мокрая челка прилипла ко лбу, мешаясь перед глазами. Вокруг образовалась мутная пелена, странно, туман должен уже был рассеяться. Вдруг пропала точка опоры, которая обычно всегда была внизу, под ногами, а земля исчезла из виду, кажется, он находился очень высоко, и перемещался очень стремительно. Где-то впереди вспыхнуло грозовое наказание, в небе дважды ударила стихия, отразившись на небесном куполе сверкнувшими молниями необычной формы, ее провожал марш нарастающего грома. Поток ветра взлохматил мокрые волосы, шарф неспокойно забился, стало холодно, сыро и впервые за два года — одиноко, и от этого стало ещё более невыносимо. Щеки чем-то обожгло, они стали мокрыми, но уже не из-за дождя. Что-то горячее и остаточное жгло правую руку, в груди бешено колотилось сердце, разогнав по венам адреналин. Сзади за спиной, в толпе происходила суета, и чей-то властный голос приказал схватить беглеца, объявив того в розыск. Шум в голове мешал сконцентрироваться, он бежал уже инстинктивно, не ведая конечной точки, и бегство происходило уже на интуитивном уровне. Периодически он быстро дёргал левой рукой, в которой сжимал свою катану, и дождь тогда становился красным, и в лицо летели алые брызги. Не чувствуя ног, он приблизился к берегу, и, не обнаружив лодки, прыгнул в ледяную, неспокойную воду. Было холодно. Было страшно. Было невозможно. Но пока рука сжимала потухший Глаз Бога, в голове была уверенность, что этот кошмар кончится. Однако сейчас было важнее выжить, спасти себя и последнюю частичку родственной души, которая горячо пульсировала в ладони. Осколки свежих воспоминаний придавали сил, Казуха продолжал плавание, и никакой шторм не помешает ему исполнить последнее желание Томо. Позднее он понял, что на берегу стоило снять часть мешающейся в воде одежды, и даже теплый амулет в ладони показался тяжелее в несколько раз. Разворачиваться было уже поздно, куда-то испарилась та мизерная выносливость, на которую Казуха изначально полагался всем телом, и он уже не плыл, а беспомощно барахтался на месте. Ноги искали дна, тело бил озноб, глаза ничего не видели, вокруг была только темнота, пугающий, но манящий мрак. Бескрайняя синяя пучина Бездной притягивала вниз, в лёгкие попало слишком много воды, он начал захлебываться, бороться уже не получалось, и он поддался волнам, решив, что если все кончится здесь, посреди океана, то может быть, уже скоро он снова увидит улыбку Томо. Наступила кромешная тьма. Звуки пропали, словно он потерял возможность слышать, он пытался нащупать что-то окоченевшими пальцами, но хвататься было не за что, сквозь них протекала морская вода. Тело обволакивало холодным одеялом. Пустота заполняла голову, остатки разума растворялись в небытии.

***

Кто-то вытащил его на плечах, грубо бросил на твердую поверхность, его целовали, яростно, без остановки, до тех пор, пока Казуха не совершил вдох самостоятельно, тут же закашлявшись от солёной влаги в горле. Его перевернули, били по спине, из лёгких полилась вода. Он кашлял долго, до боли в глотке, потом лег на бок, прижав конечности к телу, претерпевая боль, пока все органы чувств поочередно включались после потери сознания. Перед глазами плыло, мир поделился надвое, в нос ударил запах нашатыря, уши разложило и он не сразу понял, где оказался. Деревянный пол шатался, вокруг было темно и пахло рыбой, и только огонек, кажется, свечи впереди служил маячком. Снаружи шумел ливень, он громко стучал по корме корабля. — Совсем нахлебался, бедняга. — теплый женский голос прозвучал неожиданно, вкрадчиво, словно из параллельного измерения, — Ты бежал или топился? В любом случае, сейчас ты в безопасности. Согревайся, сейчас мы о тебе позаботимся. Казуха долго смотрел на мерцающую свечу, глядя на танцующее пламя, раздумывал о том, что принес ему этот путь. В странствиях он привык рисковать, но степень опасности сегодняшних приключений достигла своей максимы. Чудо, что его спасла женщина с повязкой на глазу, и теперь он был обязан ей своей жизнью. Томо погиб, и понимать это уже было не так тяжко, хотя внутри болезненно тянуло от бессилия и собственной слабости. Казуха сжал потускневший Глаз Бога, несколькими часами ранее ярко сиявший в бою. На правой руке стянулись ожоги. Все мысли возвращались к их последней встрече, мимолетному воссоединению, отдающемся в груди с теплым сожалением. Мысленно он всё ещё был там, на каменном склоне, продолжал обнимать Томо, сжимать жесткую, огрубевшую от путешествий, ткань, и верить, верить, что все обойдется. Сознание отдавалось воспоминаниям без остатка, тело помнило нежные прикосновения, импульсами проносившиеся сквозь организм, преодолевая глубины чего-то физического, к чему-то более эфемерному, и оттого непостоянному. На губах застыл поцелуй. Ронин вспомнил хайку, которое посетило его мысли, когда он в терзаниях бросил взгляд в небо. — Шторм ревёт. На разные голоса, ветер воет надсадно.