Связанные

      Пол в комнате мисс Грейнджер был настоящим произведением искусства, усыпанный номерами из газет за последние несколько месяцев, копиями из редких книг, которых не сыскать в библиотеке Хогвартса. Гермиона знала каждую из статей наизусть, могла бы даже цитировать их, если бы это дало хоть какую-то отправную точку для дальнейших действий, хоть какую-то зацепку для того, чтобы двигаться дальше. Она буквально жила этими газетами, пытаясь выжать хоть что-то, но в ее голове царил полнейший хаос, как и в этой комнате. Мысли летели со скоростью света, опережая и без того напряженный мозг своей хозяйки, и когда появлялась хоть малейшая надежда, она врезалась в тупик и больно разбивалась о каменные глыбы реальности. Гермионе снова приходилось возвращаться назад, к самому началу, чтобы попытаться снова.       Прошло уже три месяца, но дело так и не сдвинулось с мертвой точки.       Все уже давно смешалось, границы между реальностью и вымыслом стёрлись и возвращаться не собирались. Гермиона перестала выходить на улицу и закрывала шторы, если в окна попадало яркое летнее солнце. Маленькая девочка, которая верила в волшебство и сказки, закрылась в своем собственном мире в комнате на втором этаже, похоронив под слоем газетных вырезок свои мечты и надежды. Лишь изредка Гарри и Рону удавалось заставить её спуститься в гостиную и посмотреть «ту странную передачу в говорящей коробке» с тарелкой попкорна. Грейнджер неубедительно, но все же уверяла друзей, что с ней все в порядке, но как только дверь закрывалась, оставляя мальчиков с другой стороны реальности, все возвращалось на свои места.       В доме на Растхолл-Авеню уже давно поселилось привидение, отдаленно напоминавшее Гермиону Грейнджер. Ее лицо осунулось от постоянных слез, на которые в последнее время уже не оставалось сил. Девушка не узнавала свое отражение в зеркале, когда умывалась, и прятала взгляд, лишь бы не видеть то, во что она превратилась. Под ней даже перестала скрипеть вечно раздражающая третья ступенька, потому что… Потому что кусок в горло не лез. Потому что сил на то, чтобы взять себя в руки, не было. Гермиона похудела сильнее, чем после ангины в начальной школе, когда она буквально не могла ничего есть, кроме куриного бульона.       Наверное, Грейнджер все ещё не унесла голодная смерть лишь благодаря Рону. Он приносил еду, которую передавала Молли, но девушка каждый раз выбрасывала половину вчерашней порции. Ей вовсе не хотелось расстраивать друзей своим состоянием и из всех сил пыталась выдавить из себя хоть каплю радости при их виде, но чем дальше заходили дела, тем меньше желания оставалось кому-то угождать.       Уизли потерял в этой войне куда больше, но не переставал оставаться понимающим по отношению к лучшей подруге. Его ранило состояние Гермионы сильнее, чем то, что всего несколько месяцев назад погиб Фред. Для Джинни все произошедшее на войне все еще было ударом по психике и продолжало приносить нестерпимую боль, потому что приходилось жить и принимать новую реальность. Все семейство Уизли держалось из последних сил, но спасало их то, что они были вместе. Горе объединило их еще крепче, и Гермиона верила, что через какое-то время, пусть и не сразу, но они смогут жить дальше.       Чего не скажешь о ней самой.       Грейнджер перестала замечать окружающий ее мир. Она сконцентрировалась на выпусках Пророка и учебниках по темной магии, отчаявшись найти хоть что-то в книгах древнейших волшебников. Макгонагалл пошла ей навстречу, когда отказались мальчики, и открыла двери мира темной магии, хоть и сомневалась в правильности своих действий.       Но несмотря всю свою на решительность, Гермиона не спешила изучать фолианты и вдаваться в чтение покрытых мраком страниц, внутренне понимая, что это последний шанс и последняя надежда. Прошло уже три дня, а гриффиндорка так и не притронулась к лежащим на полке книгам, оттягивая момент до последнего. Если не найдет ничего и здесь…       В ее комнате горел ночник, тускло освещая стол у окна, но Гермионе хватало этого света, чтобы ночь не окутывала ее своим ужасом. Грейнджер как будто бы и не спала вовсе, боялась закрывать глаза, лишь бы не видеть образы, от которых проступал мороз по коже, и только иногда дремала в кресле с книгой в руках.

***

      Внизу послышался какой-то шорох, и Гермионе стало не по себе. Она не помнила, когда последний раз ела, и уж точно не помнила, когда и кто обещал зайти к ней в следующий раз. Девушка даже не была уверена, что знает, какое сегодня число — ее внутренний календарь сбился еще тогда, когда стерлись границы между сутками. Но звук снизу не был похож на тот, когда мальчики переносились к ее дому и тихо заходили внутрь.       Это было что-то совсем другое, но такое знакомое и родное, словно никогда в ее жизни ничего не менялось. Грейнджер прислушалась, и ее дыхание сбилось, буквально перестало пускать воздух в легкие. Она четко услышала мамин голос и папу, что-то обсуждающего с женой, пока та копошилась на кухне. Телевизор как всегда рассказывал о погоде на ближайшие несколько дней, а до комнаты Гермионы внезапно донесся аромат свежесваренного кофе и вишневого пирога. Он манил Грейнджер спуститься вниз, но ей все еще нужно было дочитать до конца главу, хоть и слов она уже не разбирала. Наконец, девушка сдалась, когда скрипнула лестница, и раздался осторожный стук в дверь.       — Доброе утро, милая, — мама присела на край кровати, положив ладонь на стопу Гермионы в беленьких носочках. — Спустишься на завтрак? Папе скоро ехать на работу, но мы еще успеем посидеть за чашечкой кофе вместе.       — Уже иду, мам, — ответила Гермиона, улыбнувшись, глядя маме в глаза. Ее теплый взгляд никогда не давал опускать руки, даже если впереди ждал хаос из хитросплетений жизни. Грейнджер покосилась на название книги, что лежала рядом с ней, и внезапно поняла, что совершенно не помнит, зачем ей понадобилось Искусство управления человеческим разумом. Девушка смахнула наваждение и придвинулась поближе к маме, чтобы обнять ее, вдохнуть аромат яблочного шампуня и пряной муки от фартука.       — Мне снова снилось, что я совсем одна, — голос ее был каким-то далеким, словно говорила вовсе не Гермиона. Словно все это было не реально.       — Это просто сон, моя хорошая, — мама крепче стиснула ее в объятиях и чмокнула в макушку, поглаживая по спине. — Мы с папой всегда рядом с тобой, даже если кажется, что это не так.       — Не верится, что у нас наконец-то все хорошо, — и какими бы искренними ни были слова Гермионы, они ей показались слишком грустными, наполненными какой-то тоской, что исходила прямо из сердца.       — И будет еще лучше, когда ты спустишься на кухню, — заговорщический тон мамы всегда пугал Гермиону, потому что не сулил ничего хорошего, по крайне мере так всегда казалось самой гриффиндорке.       — Не пугай, мам, что опять вы придумали?       — Думала, никогда не доживу до этого момента, — Джейн буквально просияла, когда произнесла эти слова, — все ждала, когда же ты познакомишь нас, а ты все отпиралась, прятала от нас с папой такого красавчика!       Сердце сжалось до крошечных размеров, когда до девушки дошел смысл сказанных слов, и ее округленные то ли от удивления, то ли от ужаса глаза это подтвердили. Грейнджер вскочила с кровати как ужаленная, бросилась к зеркалу, осознавая, что исправить это недоразумение на голове быстро не получится, но все же решилась выйти из комнаты.       В смешной пижаме с пингвином на груди, в розовых штанах с сердечками и с заспанным лицом, — такой Гермиона спустилась по лестнице, обязательно наступив на вечно скрипящую третью ступеньку. Было что-то особенное в этом моменте, что-то нереальное в во всей этой комнате, когда она увидела его, сидящего спиной к ней за столом, мило болтающего с папой. И все страхи внезапно исчезли, тревога отступила, и душе впервые за эти три месяца стало спокойно. Гермиона и шагу не могла ступить, ей не верилось в то, что это действительно происходит. Ей хотелось броситься навстречу, когда стул отодвинулся, и он начал медленно вставать из-за стола. Грейнджер не могла понять, почему он медлит, ведь ей так хотелось его увидеть, обнять, убедиться, что это действительно он.       На плите засвистел чайник, но почему-то никто не обратил на него внимания и не бросился выключать. Новости в телевизоре внезапно стали такими громкими, что захотелось закрыть уши, чтобы этого не слышать. На другом конце комнаты зазвонил телефон, добив очередной порцией ударов по перепонкам, и комната стала совсем не похожа на саму себя. Гермиона закричала что-то нечленоразделоьное, но ее никто не услышал. Она успела заметить только искаженные лица родителей, в глазах которых читался неподдельный ужас, его платиновые волосы и фигуру, уходящую вдаль, прежде чем сознание покинуло Грейнджер.       Гермиона проснулась от собственного крика в кресле у письменного стола, где горел все тот же тусклый ночник. Ее снова будто окатили холодной водой, судя по липкому поту, который стекал по спине и лбу. Она бросилась прочь из комнаты, не обратив внимания на то, что на улице темно, забыла включить свет в коридоре, и через три ступеньки, не справившись с управлением собственного тела, рухнула прямо вниз по лестнице. Грейнджер не чувствовала боли. Она вообще уже ничего не чувствовала, когда летела, потому что в какой-то момент просто стало все равно.       Лежа на холодном полу, Гермиона прокручивала в голове сон и сухими глазами смотрела в потолок. Часы на стене все также мирно отсчитывали секунды ее жизни, из крана капала вода, а на плите свистел чайник, отчаявшийся быть выключенным.       Мерлин. Чертов чайник.       Грейнджер подумала, что не в состоянии встать, чтобы самой добрести до кухни, и потянулась за палочкой, но, не нащупав ничего в кармане, поняла, что не брала ее в руки уже пару недель и вообще понятия не имела, где ее последний раз видела. Выбросила за ненадобностью, наверное. Противный чайник и не думал униматься. Гермиона набрала воздуха, и уже была готова позвать кого-то из родителей, когда осознание пришло само собой. Её никто не услышит. Никто не придет выключить чайник. Никто не поможет ей встать и обработать ушибы. Никто… Тогда зачем ей кого-то звать? Зачем что-то говорить, если ее никто не слышит?       Какая нелепость: даже будь у нее палочка, Гермиона вряд ли бы смогла вызвать и отправить друзьям Патронус. Судьба смеялась над ней, подбрасывая сны, где папа с мамой дома и помнят ее, где Малфой жив, здоров и невредим, ведет милые беседы с родителями. Где нет войны, нет боли и потерь.       Но реальность такова, что маленькая Гермиона выросла и больше не смеется. Мама с папой не рядом и понятия не имеют, что у них когда-то была дочь. А Малфой… Никто не знает, что произошло в тот роковой день. Никто не скажет правду. Лишь газеты твердят о гибели наследника древнейшего чистокровного рода.       Краски за окном сменялись медленно, но верно подводили эту ночь к рассвету. Чайник уже не свистел, Грейнджер все же доковыляла до него пару метров, совершенно не помня, для чего вообще ставила.       Этот сон стал ее последней каплей. Гермиона понимала, что с ней, скорее всего, что-то не так. Но она так сильно погрузилась в поиски заклятия обратного действия, что сама начала сходить с ума. Сидя на холодной плитке, Гермиона прокручивала в голове последние три месяца ее жизни, за ними прошедший год и битву за Хогвартс, и самой от себя ей становилось противно. Во что она превратилась? К чему все эти старания, поиски крестражей с мальчиками, все эти жертвы, благодаря которым установился пока что хрупкий, но мир? К тому, чтобы она сидела здесь, на пустой кухне, потеряв смысл жизни?       Мама часто ее просила остаться дома и не ехать в Хогвартс. Материнское сердце никогда не обманывало и всегда все чувствовало. Что было бы, если бы Грейнджер отреклась от магии, как это сделала сейчас, потеряв свою волшебную палочку? Уж точно не сидела бы здесь, не зная, как снять с родителей Обливиэйт. Не размышляла бы о Малфое, чья смерть сломала её, разбила на мелкие осколки, потому что у неё бы просто не было даже возможности с ним сблизиться.       Чем дальше заходили ее мысли, тем больше Гермиона осознавала, что эффект бабочки точно бы сыграл свою роль в этой истории, не появись она в главной роли. И оплакивать свою жизнь, возможно, пришлось бы не только ей, но и доброй половине магической Англии. Это была нерешаемая задача, из которой кто-то обязательно вышел бы проигравшим. В этой реальности проиграла Грейнджер.       Стук каблуков по кафелю выдернул Гермиону из полудрема, в который она снова впала из-за ноющей ноги и невозможности пошевелиться. Ее первым порывом было позвать на помощь, но едва ли девушка смогла открыть глаза, чтобы понять, где она есть.       — Боже, Герми… Гарри, скорее сюда! — голос Джинни, пусть и напуганный до смерти, все же успокоил гриффиндорку, и она позволила себе расслабиться и отпустить себя. Она больше не одна.       — Какие же мы идиоты, нельзя ее было оставлять здесь одну, — шептала Джин, пока проводила быструю диагностику состояния Гермионы. — Надо было забрать ее сразу, а не поддаваться на уговоры. Гарри, присмотри за ней, я быстро в комнату, соберу все самое необходимое.       Поттер наложил на трясущуюся от озноба подругу согревающие чары и перенес ее на диван, стараясь не причинить боль из-за вывихнутой лодыжки. Гермиона легко отделалась, падая с лестницы, через два дня благодаря зельям Джинни, она будет снова как новенькая. Кто бы только мог залечить душевные раны так же просто?       — Все будет хорошо, Гермиона, — и уставшему мозгу хотелось верить в слова Гарри. Он гладил девушку по запутавшимся волосам и все твердил одну и ту же фразу, словно она могла исправить все по щелчку пальцев.       В это время младшая Уизли пробиралась сквозь море разбросанных по полу газет, ругая себя за то, что они раньше не обратили внимания. Все были так погружены в свое горе, что просто не замечали, как их близкая подруга медленно сходила с ума в одиночестве. Но даже месяц назад все было не так плохо, как сейчас. Если бы они только…       Джинни отогнала от себя эти мысли, тряхнув головой, и принялась собирать вещи Гермионы, стараясь захватить то, что ей точно понадобится в ближайшее время. Она даже заглянула под кровать, где по счастливой случайности обнаружила палочку, и тоже бросила ее к остальным вещам. Сделав один взмах, Джинни собрала с пола все листы и газеты и сложила их ровными стопочками на письменном столе. Больше в этом доме оставаться не было смысла.       Под ней скрипнула ступенька, пока Уизли спускалась на первый этаж, и Гарри тут же поднялся на ноги, чтобы забрать у нее сумку.       — Ей нельзя трансгрессировать в таком состоянии, — предупредила Джинни, видя, как Гарри уже приготовил палочку для перемещения. — Лети один, а я побуду здесь пока.       — Может, стоит принести какие-то зелья, чтобы не терять зря времени?       — Ты прав, — согласилась Уизли, бросив печальный взгляд на спящую Гермиону, — ты прав, здесь совсем ничего нет, что могло бы ей помочь…       Джинни отвернулась и опустила голову, чувствуя, как тяжесть вины легла на плечи мертвым грузом. Она подошла к камину и с сожалением взглянула на фотографии, на которых не хватало еще одного человека. Даже представлять страшно, как Грейнджер находилась все это время в доме, где уничтожила все воспоминания о себе, словно ее самой никогда и не существовало. Поморщившись от слоя пыли на полках, девушка взяла в руки свежий снимок, сделанный относительно недавно, и, глядя на счастливые улыбки родителей Гермионы, но видя только пустые глаза, Джинни пообещала, что они обязательно все исправят. Вернут им память, чего бы это ни стоило.       Руки Гарри легли ей на плечи, и Джинни пришлось оторваться от своего занятия.       — Не вини себя, Джин, — произнес Поттер ей на ухо, — мы сделаем все, что в наших силах.       — Вот бы в наших силах было возрождать людей… — грудь сдавило, стоило ей об этом подумать.       — Джинни, — несмело начал Гарри, словно сомневаясь, стоит ли продолжать, — мне нужно тебе кое-что рассказать.

***

      В комнату, где находилась Гермиона, почти не проникал свет. Она еще не открыла глаза, но уже поняла — что-то изменилось, что-то не так, и она не там, где должна быть. По всему телу как будто проехались катком, а с мозга силой сняли окклюменцию, судя по тому, как сильно било по вискам молоточком. Даже с закрытыми глазами Гермиона поняла, что на улице светит яркое августовское солнце, но окна закрыты плотными шторами, чтобы не тревожить и без того хрупкий сон гриффиндорки.       Грейнджер повернулась на другой бок, заметив, как заныло ее тело от движений, и прикинула в уме, сколько же она могла вот так проспать. В комнате пахло травами, но совсем не так, как в Мунго или у мадам Помфри, из чего Гермиона сделала вывод, что она точно не в больнице. Ей было приятно здесь находиться, словно аромат имел не лечебный эффект, а успокаивающий и погружающий голову в приятные размышления.       Проворочавшись еще полчаса, девушка все же заставила глаза открыться, убедив себя, что это очередная игра ее подсознания, и она снова окажется в своей комнате, но этого не произошло.       Никаких разбросанных по полу газет, недочитанных на половине книг. Только большая кровать посередине, заправленная явно с любовью и старанием, судя по тому, какой мягкой она казалась, по сравнению с матрасом в спальне Гермионы. Небольшой туалетный столик выглядывал из-за балдахина, а рядом с ним огромный шкаф, который прятал в себе далеко не книги. У левой стены расположились два кресла, обитые мягкой тканью, и кофейный столик, от которого разносился невероятно аппетитный аромат.       Грейнджер не ошиблась, когда предположила, что за окном вовсе не ночь — повернув голову, она заметила, как сквозь внушительные по своей толщине гардины просочилась малюсенькая полосочка золотистого цвета.       Сомнений не оставалось в том, что комната ей не принадлежала, да и припомнить она не могла, где видела спальню с подобным убранством. Едва ли ее охватила паника. Гермиона, кажется, вообще разучилась удивляться и что-то чувствовать, кроме засевшей в груди боли, ноющей без перерывов и выходных. Но все же доля интереса проснулась в ней, когда на прикроватной тумбочке заметила букет гипсофил и внушительную записку рядом с вазой.       Тело все еще с трудом слушалось хозяйку, но поддалось на просьбу дотянуться до тумбочки. Над кроватью тут же загорелась свеча, стоило Гермионе коснуться клочка бумаги, не оставив сомнений в том, что этот дом принадлежал волшебникам. Руки слегка подрагивали от долгого сна и, скорее всего, от количества выпитых зелий, потому что несмотря на ломоту в теле и боль в голове, общее внутреннее состояние могло только порадовать. Аккуратным почерком на бумаге были выведены несколько строк, прочитав которые, Грейнджер не смогла сдержать улыбки:

«Дорогая Гермиона, ты всех нас до смерти напугала. В следующий раз вместо теплой кроватки, бодроперцовых зелий и сна без сновидений, я нашлю на тебя летучемышиный сглаз. Но если ты читаешь эти строчки, значит ты уже проснулась и просто обязана попробовать кофе из магловской кофемашины, которую папа подарил на новоселье. На столике ты найдешь несколько пузырьков с зельями, будь добра принять их, Гермиона Джин Грейнджер! Надеюсь, тебе уже лучше, отдыхай как можно больше.

P.S. Не знаю, когда ты проснешься, но постараюсь к этому моменту быть дома.

Джинни.»

      Несмотря на внезапно поднявшееся настроение, Гермиона проигнорировала манящий аромат капучино, по своему виду совсем недавно сваренному, но все же, опасаясь порчи от Джинни, выпила содержимое двух пузырьков. Стоять твердо на своих двоих получилось с трудом, и переминаясь с ноги на ногу, Грейнджер все же добрела до двери. Не раздалось ни одного скрипа, и движений у комнаты, где все это время находилась Гермиона, никто не заметил. Зато услышала она приглушенные голоса, раздававшиеся с кухни.       — … когда Гермиона проснется? — Рона невозможно было спутать ни с кем, даже когда он говорил шепотом — эту интонацию Грейнджер запомнила с самого первого курса в Хогвартсе.       — Я не знаю, — возмущенно воскликнула Джин, но тут же сбавила обороты. — Что бы мы ей ни сказали, мы не знаем, что произошло той ночью, как и не знаем, через что она проходила все эти три месяца.       Голос младшей Уизли звучал подавленно, Гермиона даже расслышала в нем нотки вины.       — Она почти не разговаривала даже со мной, и я боюсь, что сейчас вообще…       — Давай не будем делать поспешных выводов и дождемся, что нам скажет Гермиона, — Рон встал из-за стола, и по кухне раздались его шаги. — Мы не могли знать всего.       — Но мы могли догадаться!       — Главное, что сейчас Гермиона с нами, и она в безопасности, — заключил Рон, и даже в коридоре было слышно, как он небрежно поставил чашку в раковину.       Признавшись себе самой, Грейнджер решила ничем не выдавать своего присутствия и, тихо закрыв за собой дверь, вернулась обратно в кровать. Вот поэтому она не хотела переезжать к кому-то из друзей, у нее даже не было сомнений в том, что кто-нибудь точно захочет помочь, и пусть без каких-либо плохих намерений, залезет ей в душу. Душа Гермионы — потемки, даже для нее самой. Пытаться понять нет никакого смысла. Помочь себе может только она, но Гермионе не нужно для этого плакаться на плече, даже если это лучшие друзья.       В какой-то момент Грейнджер действительно стало лучше, ведь ей больше не придется проводить дни и ночи напролет в компании со своим одиночеством. Но внутренний голос подсказывал ей, что не стоит искать помощи там, где на тебя смотрят с сожалением и тревогой. А у Гермионы все еще оставался маленький шанс на то, что проблему можно решить, но он остался в ее комнате и наверняка уже покрылся пылью этих нескольких дней.