kraken soup for the soul

Ю Джунхёк никогда не болеет. По крайней мере, никогда настолько, чтобы Ли Сеолва не могла его вылечить, и никогда настолько, чтобы его собственные иммунные способности не сработали. Не зря ведь он носит титул Мастера Панацеи. Несколько тысяч жизней, и он всегда был исключительно здоров. Самое худшее, что когда-либо было – это поцарапанное горло и несколько сломанных костей, но ничего такого, от чего он не мог бы оправиться в течение дня. Ирония судьбы в том, что самое худшее поражает его вне сценариев. Он просыпается от того, что мир кружится, словно в стиральной машинке, руки и ноги словно онемели, но при этом он не кричит от мучительной боли. Больно дышать. Ему ужасно холодно, но никогда еще не было так отвратительно жарко, а простыни прилапают к липкой от пота спине. Кажется, он еще дрожит. А затем его вдруг охватывает тоска. «Я, наверное, умираю». Да, он умолял своего спонсора встретить свой конец, и этот спонсор указал ему на конец сценариев, как бы говоря, что именно там его ждет ответ. Это логично. От Звездного потока почти ничего не осталось, так что его просьба немного затянулась. И все же он чувствует себя немного расстроенным. Мир начал востанавливаться, и ему удалось приютиться вместе с членами компании в большом, теплом месте, которое можно назвать домом. Они все были счастливы и живы, даже продолжая драться с монстрами. По сравнению с ними, он никогда не был так счастлив. Джихё по-прежнему иногда мучают кошмары, но он может составить ей компанию на балконе в эти ночи. И он может обнять ее, когда усталость возьмет вверх и она засыпает на его плече. Хюнсунг давно предлагал ему помочь по хозяйству, и Джунхёк наконец-то согласился. Бывшему военному больше всего нравилось покупать продукты и накрывать еду на стол. Его жена – полная противоположность, уклоняется от любой работы, если только не провинилась в чем-то. Как Хан Союнг. Ещё хуже, если они вместе. Но Сангах всегда поблизости, на хвосте, чтобы держать их в узде. Юсунг сдержана, но мила. Гилюн заявил, что убил бы его, если бы не тот факт, что он "делает хёна счастливым". Миа избалована его вниманием насквозь. Он с улыбкой перебирает свои воспоминания, в то время как его сердце едва ли хочет работать, мышцы будто гниют, а кости крошатся. Долгая жизнь, которая, казалось, никогда не закончится; он не думал, что ему будет трудно прощаться с ней, когда придет время умирать. Этот дурак точно расстроится. Но Ю Джунхёк считает, что у них, как и у звезд есть ■■. Он никогда не забудет, как Докча пожертовал собой ради их безопасности. Джунхёк не хочет больше никогда видеть его слезы. Возможно, его спасение в том, что последние минуты жизни он проводит в тишине своей спальни, без посторонних глаз. Конечно, потом они найдут его, но он благодарен за то, что в свои последние минуты не будет смотреть на скорбные лица. «Спасибо». Жаль, что он не может казать это вслух, сил совсем не было. Он может покинуть этот мир со спокойной душой, со знанием, что такое семья, и что такое счастье. Испуская последний вздох, он чувствует, что теряет сознание. Дверь в его комнату бесцеремонно распахивается. – Джунхёк-а, – распевает вошедший, в его голосе слышится улыбка, как будто он рад, что разбудил Джунхёка. Сердце Ю Джунхёка заколотилось. Не сейчас, пожалуйста. – Ты сегодня так долго спишь, – громко произносит Ким Докча, будто его собеседник действительно спит, а не находится присмерти. Он заходит в его комнату, как в свою собственную, подходит к кровати и бесцеремонно усаживается на матрас. Его голос слишком громкий, для нынешнего состояния Джунхёка, но тот с улыбкой стягивает с него одеяло. – Ты забыл, что обещал... – улыбка быстро исчезка, как только Докча увидел нездоровую бледность Ю Джунхёка. – О. Джунхёк заставляет свои губы разомкнуться и заговорить. – Ким Докча, – хрипит он, прислушиваясь к голосу своего собеседника, смакуя его в последний раз. Другой наклоняется ближе, чтобы лучше расслышать, что он хочет сказать. Ему требуется все, что осталось, чтобы прохрипеть: – Я умираю. Покрытая шрамами ладонь нежно прижимается к его лбу, мгновенно охлаждая больные виски, и Докча смеется. Ты дурак, хочет сказать Джунхёк. Это не шутка. – Джунхёк-а, – говорит Докча, и в его словах слышится смех и ласка. – У тебя никогда раньше не было жара? Джунхёк уже не приходит в сознание, чтобы услышать этот вопрос, поддаваясь болезни. *** Он не ожидает, что проснется снова, но просыпается. И это происходит от ощущения прохладного полотенца, что положили на его лоб. Следующее, что он фиксирует, – это безошибочно узнаваемые черты рук Ким Докча, рукава его темной рубашки закатаны до локтей, первые несколько пуговиц оторваны, и он напевает какую-то незамысловатую мелодию. Джунхёк лежит, моргая, неизвестно сколько времени, но только когда Докча ловит его взгляд и улыбается, он понимает: его собеседник делает ему холодный компресс. От лихорадки. Он смотрит на Докча, как жалкий человек, забредший в дождливую ночь в церковь, и наконец что-то понимает. Докча ничего не говорит, и в течение нескольких минут или часов единственные звуки в его комнате – это случайные движения полотенца, ровное дыхание Докча и болезненное, рваное дыхание Джунхёка. Так тепло, раздражающе тепло. Но все участки кожи, открытые воздуху, холодные, и Ю Джунхёк знает, что если уберёт одеяло – определённо будет чувствовать себя как в антарктиде. Поэтому он лежит, запоминая каждый сантиметр лица Докча. Потому что, несмотря на настойчивые просьбы своих спутников, он действительно чувствует, что умирает. Он знает, что поезд не будет ждать его, когда это поглотит его разум и душу, и он хотел бы провести оставшиеся мгновения, чтобы выгравировать каждую деталь этого человека глубже, чем позволит его память, вплетенная в его сердце и душу. Воздушный смешок нарушает тишину, когда Докча прикладывает мокрую тряпку к лицу Джунхёка и встает, чтобы сменить воду в ведерке. Он не знает, как искажается его лицо, но знает, что это тоскливая мольба не уходить. – Ты выглядишь как побитый щенок, – хмыкает Докча, как всегда, дразнясь. – Не волнуйся, ты пережил и не такое, – тянет он, как будто ему смешно, что он оставляет Ю Джунхёка позади. Как будто смешно, что Ю Джунхёк не может подавить в себе то, что было в сценарии. Он пережил и не такое, но он не знает, сможет ли он сделать это снова. Ким Докча не возвращается, пока сохраняется его сознание, и какое бы состояние чистилища он ни пережил, его мучает печаль, когда он пытается перебрать свои воспоминания в поисках счастливого, чтобы сосредоточиться на нем в последний момент. Но все, что ему удается получить, это образ уходящего товарища, предполагая, что его сердце еще будет биться к тому времени, когда он вернется. По какой-то причине, словно вселенная решила, что его существование недостаточно проклято, Ю Джунхёк снова просыпается – но лишь для того, чтобы поморщиться от боли и едва ухватиться за ясность. Прохладная рука ложится на его бицепс, встряхивая его, и в тот момент, когда его тяжелые веки дергаются в беспокойстве, теплая ложка прижимается к его губам. Он прекрасно знает, что это такое, по тому, как неприятный вкус проникает в рот. Не зря Ким Докча запрещено появляться на кухне. Щелкнув языком, тот свободной рукой хватает Джунхёка за подбородок и слишком легко разжимает ему рот. Ложка проскальзывает между сухих, потрескавшихся губ, и Ю Джунхёк в третий раз в жизни подвергается страданиям от супа Докча, которые усугубляются тем, что все клетки его тела молят о пощаде или о том, чтобы это закончилось. – Не будь таким ребенком, – рот Докча искривляется в обиженном выражении. – Это уже спасло тебе жизнь, – наставляет он, как будто Ю Джунхёк не помнит ужасные куски разрубленного склизкого щупальца во рту, ужасно кислый соленый бульон, проникающий в каждый вкусовой рецептор на языке. Это спасло ему жизнь, но если бы ему дали выбор, он бы выбрал смерть и тогда, и сейчас. Он знает, что, если бы у него были силы, его тело содрогнулось бы в гримасе, когда его заставили бы проглотить эту оскорбительную вещь. Есть два воспоминания, которые он ненавидит: времена, когда Ким Докча кормил его чем-то, похожим на желчь, чтобы помочь ему выздороветь, и щупальцеобразный внешний бог, пожирающий его истории. Оба этих воспоминаний всплывали подозрительно часто зза последнеее время, но он ничего не может с этим сделать. Чистое страдание написано на его лице, когда Докча прижимает руку к его лбу и хмурится, все еще находя его слишком горячим, и жестоко сдирает с него одеяло. Это какая-то пытка перед смертью, да? Архангелы Эдема сказали, что его грехи непростительны, их слишко много даже для него. Возможно, это расплата за все ошибки, которые он совершил Докча усмехается, скрещивая одно колено над другим в своем кресле, когда он ставит миску на тумбочку и тянется к тряпке и ведру у своих ног. – С тобой все будет в порядке, большой ребенок, – подкалывает он, выжимая полотенце. Голос веселый, теплый, ласковый. Это... определенно как-то влияет на Ю Джунхёка. Это помогает ему смириться со своей судьбой. Он чувствуетсебя уставшим, когда мужчина снова прикладывает влажную ткань к его лбу. Обильная ложка бульона снова припадает к его губам, и он хмурится. Он знает себя лучше, чем Ким Докча, потому что на следующий день он чувствует себя еще хуже – или, по крайней мере, предполагает, что это следующий день, – сквозь туманное зрение, когда Докча, Хюнсунг и Джихё толпятся вокруг него, хмуро глядя на термометр. Его предполагаемая "лихорадка" усилилась, и он винит во всем адское рагу кракена, ужасную стряпню Докча и не менее ужасную судьбу. В какой-то момент его окружает аромат лимонных леденцов. Затем – слабый аромат лилий, когда пара рук нежно проводит по его лицу, и он чувствует себя немного спокойнее, узнав, что это Ли Сольхва. Он счастлив, когда она говорит, что Ким Докча перестанет кормить его ужасно пережаренной, недоваренной едой против его воли. В какой-то момент ему кажется, что морской бриз ласкает его руку, несмотря на то, что он находится за много миль от берега. Пара крепких, нежных рук заставляет его сесть, и он не уверен, что его жалобы успевают вырваться изо рта – да и не уверен, что они вообще связны, – когда с его спины сдирают рубашку и к коже прилипают холодные, мокрые полотенца. Как будто он и так не дрожал. Разве его лба недостаточно? Зачем лишать его последнего подобия тепла? Две маленькие грубые руки сжимают одну из его рук, говоря ему что-то, чего он не может понять. Он забыл, как говорить? Эрозия, должно быть, точит его. Он не знал, что это применимо к бывшим регрессорам, но какая-то часть его уверена, что он знает того, кто говорит с ним. Даже если он не может разобрать что. *** В следующий раз, когда он приходит в себя, он немного лучше понимает, и звездный свет просачивается через окна. Ким Докча остается у его кровати, словно он никогда и не уходил. Как будто он никогда не уйдет. Компаньоны в жизни и смерти, он пытается почувствовать вкус слов на своем неподвижном языке, глядя на своего компаньона, ссутулившегося в кресле, согнув шею под неудачным углом. Его телефон лежит на коленях, подключенный к зарядному устройству, и он опирается одной ногой на кровать Джунхёка. Он пользуется редким моментом ясности, чтобы окинуть взглядом катастрофу, которой является его комната. Миски с едой стоят друг на друге на тумбочке, предположительно содержащие еду, которую ели другие его спутники, находясь рядом с ним. Это было бы трогательно, если бы не опасный способ их размещения с остатками, небрежно стекающими по бокам. Он чувствует, как морщит нос. Многочисленные полотенца развешаны у открытого окна для просушки, а его стол завален различными медицинскими принадлежностями. Мази, напитки, таблетки – слишком много всего, чтобы перечислить. Одежда, которую он думал, что носит, наполовину в корзине для белья, наполовину из нее, и он едва в состоянии наклонить подбородок, чтобы заметить, что его переодели. Более сухая, без пота и различных мятных бальзамов, прилипших к его коже. Вернув взгляд к своему собеседнику, когда он закончил анализировать беспорядок в своем пространстве, он замечает более заметные темные круги, более тяжелые мешки под глазами, выражение лица, сжатое в дискомфорте от того, где сидит Докча. Ему это не нравится. Он хочет протянуть руку и притянуть своего собеседника, чтобы тот лег рядом с ним и полностью отдохнул. Он хочет, чтобы его собеседник лежал между его руками, хотя бы для того, чтобы он мог подремать и чувствовать себя довольным. Телефон на коленях Докча грубо нарушает его сон писклявым сигналом будильника, выбивая его почти из кресла. «Черт», – сухо произносит он, распахивая глаза, и успевает поймать телефон за шнур зарядки, прежде чем тот падает на пол. Он зевает и трет глаза, выключает телефон и тянется за градусником, когда замечает, что на него смотрит Ю Джунхёк. Он устало улыбается: – Доброе утро, – зевает он и направляет градусник на лоб Джунхёка. Тот тихонько пищит, и Докча подносит его ближе к себе, щурясь, чтобы прочитать цифры. Он хмурится. Черт, как она до сих пор не упала? Потянувшись, чтобы отвести руки Джунхёка от груди и в стороны, чтобы усадить его, Докча делает паузу и зевает: – Давай-ка поедим, раз уж ты проснулся. Теперь Ю Джунхёк может шевелить конечностями, и использует это, чтобы сцепить свои руки с чужими руками, пристально глядя на него. Докча наполовину склонился над ним, и он почти может сосчитать частички звездной пыли на его коже. Он сглатывает, горло горит, что-то идет не так в его груди. – Ким Докча, – говорит он, голос трещит, как сухая земля. Это первое, что он смог сказать с тех пор, как все началось. Имя его спутника сладко на языке, горько и больно в горле. Докча спокоен, как всегда, напевает и смахивает волосы с глаз. – Ю Джунхёк, – говорит он в ответ, не понимая. Никогда не понимая. Джунхёка охватывает чувство срочности, он со всей силой вцепляется в руку Докча. Они дрожат от напряжения, как будто это его последний шанс. – Докча, – повторяет он, и тот тоскливо вздыхает, уже начиная вырываться из его хватки. Он держит, так крепко, как только может. – Не уходи. Даже смерть не разлучит их, он знает. Они все равно будут товарищами. Просто этого недостаточно. Взгляд Докча на мгновение смягчается, прежде чем на его лице появляется выражение, похожее на осознание, медленно, как восходящее солнце. Он быстро отводит взгляд и пытается вырваться из хватки Джунхёка. – Эй, я пойду, тебе нужно поесть... Он мог бы, если бы действительно хотел; слишком легко. У Ю Джунхёка не хватает сил даже поднять голову. Возможно, это чувство вины держит его здесь. Ненужная вещь, отягощенная извинениями, которые ему не положено приносить. А может, Ким Докча уступит, потому что тоже не хочет отпускать. Ю Джунхёк больше не может держать язык и челюсть в форме, не может сформировать слова, которые он хочет сказать. Но он пристально, искренне смотрит в бездонные глаза Докча, и, возможно, этого достаточно. Докча смотрит с болью, на его сердце. Так ли уж обременительно принимать чувства другого? Рука Ким Докча выскальзывает из его хватки с густым сглатыванием, и он остается один в холодной комнате, пока другой не возвращается с супом в микроволновке. Он теплый. Докча подпирает Ю Джунхёка подушками и нервно держит его руку по его настоянию, миска шатко балансирует на сгибе его колен. Джунхёк не отрывает от него глаз ни на минуту, медленно пережевывая рис и кусочки моркови. Он узнает, что это готовила Ю Сангах; это легко и просто. Не совсем вкусно на его вкус, но сравнительно лучше, чем мерзкие биоопасности, которые производит Ким Докча. Он кормит Ю Джунхёка в тишине, и Ю Джунхёк чувствует постепенное прижатие ладоней Докча к своим. Он прижимает их крепче, как бы успокаивая другого. В ответ он получает небольшой вздох. – Ким Докча, – снова произносит он, с трудом и болью в голосе, с силой выдавливая из себя слоги. Его веки горят, но он помнит слова, которые должен был сказать. – Мой компаньон, – говорит он, произнося слова. Еще больше слов, которые он всегда хотел сказать – то, что Докча никогда не был рядом. Он берет руку Докча, тянет ее вверх, чтобы прижать к своей груди, прямо над сердцем, которое все еще бьется. Пальцы свободной руки Докча крепко сжимают край чаши. – Звездный свет, – говорит он, потому что провел часы, дни, месяцы, годы, пересчитывая звезды на небе в поисках этого человека. Потому что в нем есть незаменимый блеск, полуночно-синий и нежный, не отличимый ни от кого другого. – Дурак, – говорит он снова, смягчаясь и ласкаясь, в ответ на выражение лица, которое он получает. Дурак, что всегда предполагает худшее в других. Дурак, что всегда игнорирует то, что он способен заставить кого-то чувствовать. – Ты... – он не успевает сказать, потому что Докча открывает рот и посылает ему покорный, печальный взгляд, гладя ладонью его пылающий лоб. – У тебя жар, – тихо говорит Докча, зачесывая назад пряди потных волос Джунхёка. Это не ты. Ты так не говоришь. Ты болен и несешь чушь. Всё это остается невысказанным, твердым, непоколебимым убеждением. Ю Джунхёк чувствует недовольство. Его лихорадит, он говорит слова, которые обычно не произносит, да. Но это не делает его слова менее искренними. Ким Докча может быть лжецом – для всех вокруг, для себя, но Ю Джунхёк – нет. Он замечает складку между бровей Джунхёка и наклоняется вперед, чтобы убрать ее. – Просто отдохни и сосредоточься на том, чтобы чувствовать себя лучше, – говорит он необычно тихо. От почти признания он успокоился, как будто к его горлу приставили нож. На выражение лица Джунхёка, возможно, потому что Ким Докча из тех людей, которые лгут для своего удобства, чтобы кому-то стало легче в этот момент; обещания не выполняются и ускользают сквозь пальцы, как мелкая пыль, он добавляет: – Если ты всё ещё хочешь нести чушь, делай это, когда полностью выздоровеешь. Он умирает. Он не собирается выздоравливать. Часть его хочет умереть от злости, чтобы Ким Докча перестал откладывать дела на потом и принял их такими, какие они есть. Другая часть его хочет выздороветь от злости, хотя бы для того, чтобы заключить неисправимую, скользкую крысу в свои объятия и заставить ее признать. Ким Докча избегает его после этого. Не полностью, потому что он будет непреклонно оставаться на стороне Ю Джунхёка, но только когда Ю Джунхёк не знает об этом. Как будто он хочет спрятаться в тени и быть незамеченным, но все же не может остаться в стороне. Ю Джунхёк знает это, потому что запомнил, как Докча ведет себя в его обстановке. Зарядные устройства для телефонов свисают с тумбочки, а его одеяло всегда небрежно натянуто под подбородком. Он забывает закрыть окна, а свои куртки и свитера оставляет на стуле и полу, чтобы кто-нибудь споткнулся. Он берет с собой миски с едой и оставляет бутылку с водой у себя, мусорное ведро слишком близко к кровати, так что края его одеяла проваливаются в него. Он забывает и оставляет коробку с салфетками в дальнем конце комнаты, забывает выключить свет в ванной перед уходом. Но в нем есть тепло, которого нет больше нигде. Он держит руку Ю Джунхёка нежно, тихо, в те моменты, когда думает, что Ю Джунхёк не проснулся. Отчетливо пахнет только что постираным бельём. Старыми книгами, даже если Ким Докча сто лет не подходил к книгам в мягких обложках, потому что жалуется, что не может читать их в темноте. Он оставляет после себя аромат растворимого горячего шоколада, который он потягивает в тишине ночи, потому что ему холодно и он слишком упрям, чтобы взять с собой одеяло. *** Ю Миа смотрит на него из изножья его кровати, куда ее сослали, не разрешая подходить ближе, чтобы не заболеть. Он хмурится на её коварные попытки, а она хмурится в ответ. – Аджосси будет сидеть рядом с тобой, – она сужает глаза, а Ли Хюнсунг бросает на него нервный взгляд. Улыбка расплывается по лицу Хан Союнг, а виски Джунхёка внезапно начинают болеть. Он жалобно фыркает от надвигающейся мигрени. – Потому, что этот ублюдок влюбился, – отвечает Союнг, прислонившись к его окну и зажав конфету между зубами. Джунхёк посылает ей слабый взгляд, чтобы она следила за своими словами при детях. Особенно при его сестре. Он хотел бы сказать, что его не волнует, что она говорит при Гильюнге и Юсунг. Но это так. К сожалению, Ю Миа проводила большую часть времени с Хан Союнг во время исчезновения ее брата и сформировала связь. Это определенно не заставляет его дуться. Глаза его сестры загораются. – Я так и знала! Видишь, я даже сказала оппе, что... Её комментарий быстро обрывается, так как Джунхёк чихает в салфетку так сильно, что здание чуть не трясется. Хюнсунг утешительно похлопывает его по спине и дает ему еще салфеток. Ю Миа не волнуется и продолжает. – Он становится счастливым, когда говорит о том аджосси, – она уверенно кивает, подперев подбородок руками, словно анализирует одну из своих романтических фантазий. Хюнсунг добавляет, кивая головой: – Докча-сси тоже очень заботится о Джунхёк-сси. К ужасу Ю Джунхёка, и Союнг, и Миа одновременно говорят: – Но он трус. Хан Союнг ужасно влияет на детей. Сначала она оставила свой ноутбук без присмотра, чтобы Гильюнг и Джихё могли вмешиваться в ее роман, теперь она портит его сестру. Она, должно быть, ошиблась в направлении его печали, потому что задумчиво смотрит на него и спрашивает: – Тебя огорчает, что аджосси не приходит к тебе, когда ты не спишь? Возможно. Возможно. Но он больше всего рассержен. Расстроен. Он не дуется, так как сжимает в руках пластиковую бутылку с водой, которую Хюнсунгу приходится с трудом вырвать из его рук, прежде чем она взорвется. Он ничего не говорит, но это само по себе говорит обо всем. Они не спрашивают его снова. Ли Сеолва смотрит на него, не впечатляясь. – Нет, – Джунхёк скрежещет, прежде чем ему снова приходится кашлять в бицепс, кулаки сжимаются от усилия. – Не зря у нас есть современная медицина, – категорично заявляет она, откупоривая бутылочку и переливая ее в маленький мерный стаканчик на крышке. Ю Джунхёк упорно не хочет пить сироп от кашля, утверждая, что его имбирные отвары и пареные груши с перцем, медом и еще большим количеством имбиря поддержат его. Может быть, в Первом Муриме, в сельской местности империи Синего Дракона. Но он в промышленном комплексе, а ее больница прямо внизу. Конечно, традиционные методы работали, в некоторых случаях – лучше современных, без побочных эффектов. Но это не тот случай. Кроме того, она десятилетиями носила титул богини медицины, и он должен вести себя соответственно. Она протягивает маленькую чашку с сиропом от кашля недовольному мужчине, который больше похож на промокшего, шипящего кота, вытащенного из канализации во время бури. Он уставился на сироп вишневого цвета, как будто это была стряпня Докча. Конечно, Сеолва почувствует себя оскорбленной после того, как потратила часы на то, чтобы сделать его привлекательным на вид и на вкус для своих придирчивых пациентов. Она машет рукой, доставая свою лучшую визитку: – Если ты будешь постоянно откладывать, не сможешь вскоре увидеть Докча-сси. Ей приходится бороться с выражением, в котором в равной степени присутствуют издевка и веселье, когда при упоминании имени его компаньона на лице Джунхёка мелькнула задумчивость. Всегда забавно наблюдать, как человек с каменным лицом переживает все эмоции при малейшем упоминании о другом. Сеолва снова подталкивает руку, и на этот раз он действительно берет ее после секундного колебания. Он гримасничает и делает такое выражение, будто его душат, но, тем не менее, пьет. Потому что он – тоскующий идиот. И по какой-то причине другой идиот упорно хочет исчезнуть с его глаз. И вся компания знает, что это пустяковое дело, которое они оба превратили в непобедимую гору. Она вздыхает, когда он возвращает ей маленькую чашку, и тут же начинает жаловаться на то, какая она сладкая. – Ты уверена, что это не для детей? – Может, и так, раз ты так себя ведешь. Ю Джунхёк приходит в себя, медленно, и он не признается в своей упрямой вере, что умирает. Возможно, он все еще умирает. Он чувствует, что это так, просто это стало медленнее, отступило туда, откуда пришло. Затянулось. Он может стоять и пройти несколько шагов, но это чревато тем, что он сразу же вырубится. Поход в туалет - ужасное испытание в таком состоянии. Ли Хюнсунг не говорит ни слова ради его гордости. Джихё пытается приготовить для него что-то сладкое, он не знает, что это должно быть, но она утверждает, что он часто готовит это для нее. Оно обуглилось и стало неузнаваемым, потому что она заменила муку на сухое молоко, потому что не видела его в кладовой. Потому что она перепутала соль с сахаром. Потому что она перепутала лимонную кислоту с пищевой содой. Она чуть не прикончила его на месте, когда он отломил кусок неизвестного блюда и положил его в рот. Его ученица была так смущена, что два дня избегала его, а потом снова появилась как ни в чем не бывало, чтобы помочь ему подстричь ногти. Юсунг однажды просовывает голову в его дверь и машет ему рукой. Его комната запрещена для детей после того, как Миа заболела, оставаясь у изножья его кровати. Он слышит, как Гильюнг разговаривает с регрессором. – Выздоравливай скорее, сажистый ублюдок. Чтобы Хён перестал грустить. Соберись. Не только он, но и Ким Докча. Потому что, очевидно, всё, что связано с Ким Докча, должно восходить к Ю Джунхёку, а всё, что связано с Ю Джунхёком, должно восходить к Ким Докча. Собственно, как это всегда бывает. Джун Хивон заходит с имбирным чаем, предлагая залить его бренди в обмен на одолженную у него игровую установку. Он принимает предложение. Почему бы и нет. В тот вечер он спит как бревно и просыпается бодрым, хотя и посреди ночи. Это редкость, такие моменты. Может быть, уже второй раз он застает Ким Докча спящим в этом ужасном деревянном кресле и храпящим. Но ему лучше, чем раньше, так что он может сесть, приложив лишь некоторые усилия и поморщившись. Он берет телефон Докча с его коленей и кладет его на тумбочку, сморщив нос. Это возможная опасность пожара – держать зарядное устройство поверх ткани. Вот дурак. Он не убежит, если оставить его хоть на секунду. Ю Джунхёк, изменив положение, наклоняется, чтобы аккуратно подложить подушку – ту, что лежит на другом его прикроватном стуле, не зараженном никакими болезнями, – под шею Докча для удобства. Чтобы голова не откидывалась в сторону и не болела по утрам. В таком состоянии он задыхается, резко дышит через нос. Откупоривает бутылку с водой и делает глоток, хмурится, когда понимает, что стало холодно. Ким Докча не шевелится, не замечает, будто температура для него не проблема. Но ему холодно сильнее, чем Ю Джунхёку, и взгляд на его руки, покрытые мурашками от холода, дает Джунхёку все ответы. Он знает, что Ким Докча привык ко многим вещам, которые его беспокоят. Знает и причину этого. Но ему это не нравится. И он этого не допустит. Поэтому он оглядывает свою комнату, стул, потом пол, потом замечает брошенный кардиган и наклоняется, чтобы поднять его, несмотря на протест всех мышц своего тела. Спина болит, руки болят. Но его компаньону холодно. Быстро стряхнув руки, чтобы избавиться от пыли и мусора, которые он мог подхватить с пола, он наклоняется, чтобы накрыть торс Ким Докча вязаной кофтой, которую тот, скорее всего, стряхнул с себя в ночь, которую посчитал слишком жаркой и забыл забрать. Если бы он не был болен, он бы притянул Докча к себе, подоткнул его под подбородок и натянул бы между ними одеяло. Потому что они делали это раньше, в ночи, когда не могли заснуть. Потому что чувствовать лицо Докча, прижатое к его шее, руки, обхватившие его талию – это самый приятный отдых для Джунхёка. Чувствовать грудь Докча напротив своего бьющегося сердца, прижимать ладони к спине Докча, переплетя ноги – это самый приятный отдых для Джунхёка. Ким Докча просто отказывается признавать, сколько счастья он способен дать. Ю Джунхёк не наклоняется, чтобы прикоснуться к нему, прижать к себе его бледное лицо. Он не шепчет его имя даже в тишине ночи. Он ничего не делает, несмотря на то, как сильно ему этого хочется. Щеки Докча выглядят более впалыми, он вернулся к своим нездоровым привычкам в еде, когда рядом не было Джунхёка, который заставлял его есть нормальную сбалансированную пищу. Он выглядит усталым, ужасно усталым. Кто бы не устал, если бы проводил каждую ночь в беспокойстве за кого-то, ожидая положительных изменений в болезни, проводя каждую свободную минуту в попытках найти способ сделать ее лучше? Вдобавок ко всему, он, должно быть, предвкушает, какой ответ получит от Ю Джунхёка по его приказу после выздоровления. Было ли все, что он сказал, лихорадочным сном, мгновенным порывом, унесенным ветром и исчезнувшим из его памяти, или же он все это имел в виду. Так и есть. Но глупец обманет себя, поверив, что это была минутная ошибка в суждениях, мучая себя желанием, чтобы это было не так, несмотря на то, что упрямо не принимает никакого другого ответа. Парадокс в самом себе. Рука Ким Докча соскальзывает с его коленей и повисает на боку, а Джунхёк тянется вперед, чтобы положить его руку обратно на колени. У него ноет плечо, когда он просыпается. Джунхёк не отпускает руку. По крайней мере, не сразу. В груди такое чувство, что трудно дышать. Ему хочется подольше подержать руку Докча, эгоистично. Так он и делает, без устали. Держит ее над коленями Докча, чтобы плечо не болело, и просто греется в комфорте, несмотря на чувство тошноты. Несмотря на боль в груди. Температура тела Докча всегда холоднее, потому что он не особенно активен и полон энергии. Сегодня это приятно. В другие дни Ю Джунхёк укорял бы его за то, чтобы он лучше заботится о своем теле, ворчал бы, когда он собирает что-нибудь для Докча, чтобы тот перекусил во время работы, или вытаскивает его на пробежку под утренним солнцем, или заменяет его шоколадные напитки свежим соком. Он сделает всё это снова, когда сможет стоять без дрожи в коленях и говорить без боли в горле. Он будет ворчать на Докча за то, что тот не позаботился о себе, заботясь о Ю Джунхёке, и будет ворчать на Докча за то, что тот – глупый дурак. Ю Джунхёк показывает, что хочет, чтобы Ким Докча был рядом с ним до скончания веков, а Ким Докча отвечает тем, что избегает его на глазах и появляется, когда Ю Джунхёк не видит. Проходит еще один день, но теперь он может говорить лучше. Потом еще один, и он чувствует себя более энергичным, с трудом проглотив сытный мясной обед. Он уже собирается похвастаться своим выздоровлением и загнать Докча в угол, чтобы продолжить их разговор, открывает дверь в свою комнату, когда... Несколько одеял, сложенных коконом посреди кровати Ким Докча, встречают его, и Джунхёк осторожно пробирается внутрь, уже зная ситуацию. Он вздыхает, оттягивая внешние слои, пока не видит знакомую копну сальных темных волос. Налитые кровью глаза слабо смотрят на него, и Докча пытается натянуть одеяла обратно на голову. Это не удается, потому что Ю Джунхёк полностью срывает их с кровати, закатывая рукава. Он тянется, чтобы отодрать еще одеяла, обнажая бледно-зеленое, покрасневшее от лихорадки лицо Докча. – Ублюдок, – ворчит он, дрожа и пытаясь натянуть на себя всё, что осталось. Джунхёк хмурится и создается импровизированное перетягивание каната, которое быстро заканчивается, потому что Докча редко мог победить его с самого начала, а в этом состоянии он становится абсолютно бессильным. – Ты заботился обо мне, – начинает Джунхёк, не впечатленный, а Докча еще больше съеживается под последним одеялом, которое ему позволили сохранить. – Пренебрегая собственным здоровьем? В ответ он получает лишь достойное сопение. – Ким Докча. – Я не специально, – жалобно пробормотал Докча, сворачиваясь в клубок страданий. – Ты все время находился у моей постели, – Джунхёк утверждает, а не обвиняет. Потому что в то время, как все остальные иногда заходили к нему, Ким Докча практически жил в его комнате. Впитывая его болезни, как губка. Не принимая должных мер, чтобы его собственный организм оставался здоровым. Виновный ничего не говорит, притворяясь спящим. Ю Джунхёк уходит. И возвращается через полчаса с дымящейся миской похлебки на курином бульоне. Ким Дочка смотрит в ужасе, как будто это какая-то идиотская шутка, что Ю Джунхёк упорно хочет кормить его с ложечки. А как же его гордость? Он же может сам себя накормить! Это всего лишь простуда! – Скажи "ааа", – говорит Ю Джунхёк своим бесстрастным тоном и хмурится. Это настолько невероятно, что Докча хочется смеяться и плакать. Вместо этого он протягивает руку, чтобы взять ложку у другого, потому что неловко, когда он может сделать это сам. Джунхёк был в таком состоянии, практически обездвиженный из-за лихорадки. Это совершенно разные обстоятельства! В ответ он получает лишь более глубокий хмурый взгляд, а Джунхёк отодвигает от него и миску, и ложку. – Я могу сам себя накормить, – настаивает Докча, поворачивая голову и кашляя в ладони. Единственный ответ, который он получает, – ложка с супом снова движется к его рту, а Ю Джунхёк качает головой. – Побереги свою энергию. А теперь скажи "а-а-а", – пытается он снова. Это было бы по-настоящему смешно, если бы так обращались с кем-то другим. Ким Докча просто чувствует себя убитым. – Джунхёк-а, не говори так. Это неловко, – он делает это, чтобы быть смешным и покровительственным, а Джунхёк делает это и звучит как курица-мать, как прилежный мужчина-домохозяйка. Есть разница, верно? Ю Джунхёк возвращает ложку в миску и отходит от темы. – Тогда, может быть, продолжим наш другой разговор? Ким Докча собирается вырыть себе могилу и лечь в нее. Он должен был прикинуться мертвым, когда у него был шанс. Вообще стоило держать рот на замке. Джунхёк пользуется случаем, чтобы помешать похлебку и засунуть ложку в раскрытый рот Докча. Он также, похоже, воспринимает молчание как согласие и начинает говорить, пока рот Докча набит. – Ты полагаешь, что мои чувства – плод твоего воображения, – начинает Джунхёк, делая паузу, чтобы положить на ложку кусочек курицы. Докча быстро пережевывает пищу и открывает рот, чтобы запротестовать, но ему в рот заталкивают еще одну ложку похлебки. Глаза Джунхёка снова переходят на него, и он прямо говорит: – Ты ошибаешься. Он продолжает почти сердито. – Ты говоришь, что я ужасный лжец, поэтому ты должен знать, что я говорю правду. Еще одна ложка, в тот момент, когда его собеседник пытается открыть рот и заговорить, несомненно, пытаясь увести разговор в сторону, или доблестно пытаясь солгать и выйти сухим из воды. – Иначе ты бы начал смеяться мне в лицо. Ну, с этим он точно не может поспорить. Ю Джунхёк склонен застывать и выглядеть зажатым каждый раз, когда его уличают в блефе, и драматическое выражение лица оставляет Докча хрипеть, сдерживая смех. Сейчас он хрипит по совершенно другой причине, задыхаясь. – Это... – откашливается Докча. – Ты сказал мне, что я смогу говорить "ерунду", когда выздоровею, – Джунхёк прерывает его, протягивая ему салфетку, чтобы он откашлялся. Его плечи немного опускаются, немного трескаются от его всегдашнего спокойного вида. Он выглядит удрученным. – Почему... –начинает он медленно, тихо, помешивая ещё немного масла чили в похлебку, пока ещё не поднося ложку ко рту Докча. – Тебе трудно принять то, что я чувствую к тебе? Теперь он хочет, чтобы Ким Докча заговорил, но тот молчит. Он подносит ложку, и Докча принимает ее. Хотя бы потому, что чувствует себя виноватым. – Это чувство вины? – спрашивает Ю Джунхёк, терпеливо ожидая ответа. Докча опускает глаза, пробормотав: – ...Ты же не знал, что до этого дойдет. Напротив, он прекрасно знал. Это он попросил об этом, а причина сидит перед ним жалко, как промокшая мышь с растрепанными, немытыми волосами и сопливым носом. Ю Джунхёк не променял бы его ни на что на свете. Он сглатывает, в горле пересохло, и качает головой. – Нет, я знал, – половина миски уже пуста, но кажется, что они так ничего и не добились. – Я просто забыл. Ким Докча смотрит на него, как бы говоря: «Именно поэтому! Именно это я и говорю!» И Ю Джунхёк опровергает его неверную теорию. – Я знал, что тоже забуду. Последний кусочек курицы кладется на ложку, и Джунхёк зачерпывает им ломтик ферментированной редьки. – Но это ничего не меняет, – говорит он, как бы завершая свою мысль; больше никакие аргументы не принимаются и даже не рассматриваются. – Тогда я хотел быть рядом с тобой, – говорит он, одной рукой наклоняя лицо Докча к подбородку, чтобы продолжить кормить его. Докча выглядит раздавленным, несчастным, губы сжаты в знак отказа от похлебки. – И я хочу быть рядом с тобой даже сейчас, – говорит Джунхёк со всей искренностью и тоской, на которую только способен. Он смотрит в глаза Докча, как будто бережно перебирает в памяти каждую его частичку. Ким Докча хочется блевать. Он выглядит больным и не принимал душ уже два дня. Он даже не умылся. Вздохнув, Джунхёк отступает назад, ставит почти пустую миску с бульоном на книжную полку. Он достает стакан воды, который принес с собой, и продолжает. Как у него ещё хватает слов? Он никогда так много не говорил! У него всегда ответы из одного-трех слов! – Ты хочешь моего счастья, – тихо спрашивает Ю Джунхёк, бормоча и глядя на свои сложенные руки, как будто он... нервничает? – А ты думаешь, что оно где-то в другом месте, что оно с кем-то другим, – говорит он, и да, это правда. Ведь он был счастливым женатым человеком! Он мог бы прожить полноценную жизнь с женой и детьми, не нужно было бросать все так, как он это сделал! – Потому что так и есть, – говорит Докча, глотнув теплой воды. – Потому что это так, – подчеркивает он. Джунхёк смотрит на него устало. – Кто ты такой, чтобы говорить мне, что я чувствую? Чёрт. Докча растерянно моргает и заикается, сердце падает. – Это не то, что я пытаюсь... – Кто ты такой, чтобы диктовать, как мне жить? – с нажимом наступает Джунхёк, и... Ох. К Ким Докча приходит осознание. Точно, жизнь Ю Джунхёка – не его жизнь, чтобы вмешиваться в нее и подстраивать под свои желания. Ю Джунхёк – не персонаж, и он лишен всего, что его связывает. Он лишен всего, что связывает его с Древнейшей Мечтой. Его воля принадлежит ему, и только ему. Никакая подсознательная тоска не может этого изменить. Что-то странное овладевает Докча. Его чувства, которые казались слишком громкими и всепоглощающими, становятся пустыми. Все затихает. Он не слышит ничего, кроме дыхания Джунхёка и шипения кондиционера, который он не чистил уже несколько месяцев. Он делает вдох и падает, как будто оборвалась ниточка, удерживающая его на ногах. – О, – Докча выглядит так, словно забыл все существующие слова. – Верно. Он не поднимает глаз, но видит, как Джунхёк скрещивает ноги и складывает руки. Ю Джунхёк более мягким и нежным тоном, почти переходящим в нерешительность, спрашивает: – Теперь ты меня выслушаешь? Кивнув, Докча перебирает пальцами, чувствуя, как в нем снова нарастает волнение. – Я хочу приготовить тебе завтрак утром и заставлять спать в разумное время. Какого черта? Все это Ю Джунхёк уже делает ежедневно. – Я хочу отвозить детей в школу вместе с тобой и проводить часы на фермерском рынке, чтобы ты попробовал органические помидоры и убедился, что они не так уж плохи. Они уже делают первое, но он бросит своего любимого компаньона прежде, чем возьмет в рот целый клин сырого помидора. Его любимый компаньон, уши которого начинают краснеть, вынужден прочистить горло, прежде чем продолжить. – Я хотел быть рядом с тобой, гораздо сильнее, чем увидеть конец сценариев. Гораздо дольше, чем я думал, что это возможно, – и он говорит серьезно, гоняясь за смутным чувством в своей груди в поисках звезды. – Никогда не имело значения, могу ли я быть счастливее в другом месте или с кем-то еще. Я хотел быть с тобой. И... я не мог быть по-настоящему счастлив без тебя. – Ты... вызываешь у меня стресс, заставляешь меня переживать и волноваться, – хмурится Ю Джунхёк, объясняя это, а Ким Докча криво улыбается тому, как фактор раздражения умудрился проскользнуть в то, что должно быть очень романтичным признанием. – Но... я также чувствую спокойствие рядом с тобой. На них опускается короткое молчание, но оно не нежное, не хрупкое. Оно... приземленное, почти. – Мне нравится, когда ты обнимаешь меня. Я лучше всего засыпаю, когда слышу биение твоего сердца. Я чувствую себя счастливым, когда тебе нравится моя еда, – перечисляет Ю Джунхёк, как дошкольник. Краснеющий, смущенный дошкольник, который не знает, как найти нужные слова. – Такое чувство, что чего-то не хватает, когда тебя нет рядом. Неловкая, искренняя романтическая атмосфера быстро разрушается, когда воздух начинает вырываться из легких Ким Докча после того, как слишком долго сдерживал его, чтобы не испортить момент. Выражение лица Джунхека быстро возвращается к его стандартной хмурости, когда он встает, чтобы похлопать его по спине и дать ему воды. Докча не может удержаться от смеха. Может быть, это радость. Или недоумение. Или истерика. Он не знает. – Они такие... – он кашляет в локоть. – Обычные? Ему не нужно спрашивать, принимает ли Ю Джунхёк его чувства за что-то другое. Они оба знают, что это не так. Ю Джунхёк наклоняет голову, выглядя озадаченным. – Что в этом плохого? – спрашивает он, держа Докча за руки. Вот хитрец. Улыбаясь, Докча качает головой. – Ничего, ничего, – уверяет он. – Просто... это похоже на стариков. И возможно, они оба устали от напряженных, насыщенных действиями дней. Моргнув, Джунхёк просто прямо говорит: – Я хочу состариться с тобой. И это вызывает у Докча очередной приступ кашля, но только потому, что он потянулся за водой. Джунхёк старательно похлопывает его по спине, и тот хрипло произносит: – Перестань говорить так, будто мы женаты уже много лет. Ю Джунхёк имеет наглость выглядеть ещё более растерянным. – Мы не женаты? Он умрет такими темпами.